В рассказе описывается странная встреча главного героя с незнакомцем в поезде, который, как выясняется, может быть его пропавшим дядей Колей. После этого герой находит потерянную военную сумку с письмом от разведчика Ивана Малинина, который делится своими ощущениями о войне и призывает сохранить правду о ней для будущих поколений. Письмо и содержимое сумки открывают новые глубины семейной истории и загадки, которые надо разгадать.

1. ТАЙНЫЙ СВЯЗНОЙ
Наши мертвые нас не оставят в беде,
Наши павшие, как часовые…
Владимир ВЫСОЦКИЙ.
1. ДОРОЖНАЯ СУМКА
Колеса вагонные до сих пор стучат в ушах.
Но точно, увы, я не помню детали всего произошедшего.
Как и откуда неожиданно возник незнакомец? Куда потом
безвозвратно исчез?
Лишь припоминаю, что на дворе набирало силу лето. По
взгоркам золотисто цвели одуванчики. На лугах и у речной
излуки раскрывала лепестки черемуха. Дни были наполнены
птичьим гомоном.
Иногда мне кажется, что ничего и не было. Какой-то призрак
подрулил ко мне или мираж охватил душу. Но откуда тогда
взялась эта сумка? Изрядно потертая, по принадлежности -
давней военной поры. Такие сумки обычно носили через плечо
командиры. Не могла же она очутиться рядом со мной, на
сиденье вагона, «по щучьему велению»! О ее содержимом я еще
ничего не знал, даже не догадывался - не до того было.
Потому что я возвращался со свадьбы друга. Он устраивал ее
в деревне. Свадьба удалась на славу. Самая первая деревенская

2. красавица Елена - русоволосая, голубоглазая, с иконописным
ликом - в белом платье и фате казалась только-только вышедшей
из народной сказки. А уж про моего дружка Сашу я молчу – тот
рядом с ней сиял, как начищенный самовар.
Деревенский люд заполнил просторную избу. Девчонки и
мальчишки гроздьями повисли на распахнутых окнах. Вошли
какие-то принаряженные в сарафаны тетки, дружно и
пронзительно затянули:
Ты погляди, родимая матушка,
На свою дочь милую,
На лебедушку белую.
Это не яблонь шатается,
Не березка уливается –
Это твоя дочь милая!
И дальше - все в таком же роде, подтягивали и шли
хороводом. Потом причитали, от их причитания сердце было, как
на качелях - вверх-вниз. Так что не только жених и невеста, но и
все остальные прочувствовали серьезность момента. А когда
запенились ковши и бокалы, я уже смутно помнил всю гулянку.
Только лицо какого-то навязчивого мужичка несколько раз
вставало передо мной, когда вместе с другими я выходил во двор
покурить. Но я не придал этому мужичку особого значения.
До станции я добрался с одним желанием - поскорее сесть в
поезд, поскорее доехать до отчего дома, где можно нормально
отоспаться за целый год питерской жизни. Войдя в вагон, я
нашел место у окошка, сел, уронил голову на руки и заснул.
Тяжелым сном похмелья.
На каком-то перегоне кто-то сильно потряс меня за плечо. Я
оторвал голову от столика и увидел перед собой стоящего в

3. проходе мужчину выше среднего роста. Одет он был так, что
трудно запомнить что-либо из одежды, все какое-то обтекаемо-
серое. И лицо его тоже не имело характерных отличительных
черт, хотя и показалось мне почему-то знакомым. Смутно
пронеслось в памяти, будто я видел его на старой семейной
фотографии, еще довоенной, которую бережно хранила у себя
моя мать.
«Что вы хотите?» - пробурчал я, недовольный тем, что меня
разбудили столь бесцеремонно. «Твоя фамилия Синицын?» - в
свою очередь спросил меня он. И меня поразило, откуда он мог
это знать. «Да, Синицын! - подтвердил я. - А что вам нужно?»
«Значит, я не ошибся», - обрадовался незнакомец и тут же
предложил выйти в тамбур и поговорить кое о чем.
Странно, но, как прирученная собака, я пошел за ним. В
тамбуре слышался лязг колес на стыках, из прохода тянуло
сквозняком. Я предложил ему закурить, он отказался. Я же
закурил. Да, имени он своего не назвал, но сразу огорошил тем,
что, мол, в молодости хорошо знал моих родителей, вспомнил
даже, что летним вечером в деревне они сидели на лавочке у
реки. И это отчасти расположило меня к нему.
Как бы невзначай незнакомец спросил, что мне известно о
моем родственнике по отцовской линии, дяде Коле. Я пожал
плечами. «Знаю, что он воевал, был офицером, вроде бы
разведчиком, - ответил я. - Дошел до Берлина. Но в мае сорок
пятого пропал без вести. Бабка за него всю жизнь пенсию
получала…» «Это хорошо!» - почему-то одобрил он. «Что
хорошо?» - не понял я. То ли, что он пропал без вести, то ли, что
бабка получала за него пособие. Но он каким-то второстепенным
разговором ушел от объяснения.

4. Припоминаю еще, что незнакомец беспрерывно
расспрашивал меня то об одном, то о другом. Кстати, вызнал, где
и на кого я учусь, и когда услышал, что на журналиста, то
одобрительно воскликнул, что попал по адресу. Я опять хотел
уточнить, что он имел в виду, но он не дал мне опомниться
очередным вопросом. Такой вот странный диалог был у нас. Я же
не успел спросить его ни о чем. Но это я осознал чуть позже.
Сигарета догорела, и я предложил незнакомцу пойти и
продолжать беседу в купе. «Иди, я сейчас подойду», - сказал он.
Я вернулся в купе, сел за столик и стал ждать необычного
собеседника. Но его все не было. Десять минут, двадцать…
Остатки свадебного хмеля быстро улетучились из моей головы, и
я начал кое-как соображать.
«Уж не дядя ли Коля из-под Берлина, из сорок пятого, явился
мне собственной персоной?» - мелькнула шальная мысль. От
этой мысли меня аж в жар бросило. Я вскочил с места и побежал
в тамбур. Незнакомца там, увы, не было. Я прошел все вагоны в
оба конца, заглядывал в купе, иногда в туалеты - незнакомец
будто испарился. Удрученный и расстроенный, я вернулся за
столик и решил про себя навсегда вычеркнуть этот странный
эпизод из моей памяти.
Я снова начал дремать, забывая обо всем. Но дремоту мою
прервала сидящая напротив женщина. «Молодой человек, вот эта
сумочка, - она показала рукой на сумку, которой раньше не было
на моем сиденье, - вам оставлена!» «Кем оставлена?» - удивился
я. «А вот тем самым человеком, что подходил недавно», -
пояснила она. Я понял, что она имела в виду незнакомца. «А
когда он оставил, когда я выходил, что ли?» «Да нет, он оставил,
когда вы вместе выходили…» - уточнила она. Ну, чехарда какая-
то! Он же вперед пошел, а я за ним. Как он мог оставить сумку?

5. Может, он еще раз приходил, когда я искал его по вагонам? Но
соседка ответила, что он больше не приходил.
Я посмотрел на сумку. Это была потертая полевая военная
сумка. Я приподнял ее за плечевой ремень, в ней что-то было. Но
я не стал открывать. Ну, оставил и оставил, возьму - в хозяйстве
сгодится. Так я и поступил.
В Москве мне повезло: я сразу успел с новгородского поезда
на осташковский. И уже потемну покатил в тверские пределы. На
нашу маленькую станцию поезд прибыл под раннее утро. Я
выпрыгнул из вагона, миновал домик станционной старушки, в
окнах у нее горел свет, и вышел на луговую тропку, ведущую к
деревне. Легкий туман кудряво вырастал в низинке у речки,
терпко, до слез в глазах, запахло свежескошенным сеном. Я
глубоко вздохнул: эх, вот она, милая родина! Идешь - и не
чувствуешь ног, дышишь - и не замечаешь дыхания, а мысли-то
в голове все только о светлом и хорошем…
В деревенском материнском доме я первым делом, конечно,
отоспался. Отошел от свадьбы. Забылся от суеты большого
города. И когда ко мне вернулось ровное, спокойное и хорошее
настроение, я вспомнил о поездном эпизоде и рассказал все
матери. «Ну, тут и к гадалке не ходи - это и был он, Коля
пропащий, - сказала она. - Я его повадки еще с молодости помню,
все секретничал…» Я возразил матери: «А как же он мог меня
узнать?» «А что тут хитрого? Ты же похож на своего отца, то
есть на брата Коли, - тут и весь секрет!» Но я гнул свою линию:
«А зачем ему скрываться через столько лет? Это тогда, сразу
после войны, пропавших без вести, если они находились, или
попавших в плен, если их из плена вызволили, судили,
расстреливали, хотя в том не было никакой необходимости. А
сейчас ведь другое все! Зачем прятаться?» «Откуда ты знаешь,

6. другое или не другое? - резонно возразила мне мама. - И как ты
можешь судить о том, что и за кем числится? Может, кто-то
сотворил такое, что до смерти нельзя открыться? Ни ты, ни я не
вправе судить!» Мне нечего было возразить - мама, как всегда,
была права.
Про сумку я ей сказал, что купил эту рухлядь ради
спортивного интереса на барахолке, что на Фонтанке в Питере,
буду форсить ею на лекциях в университете. Не хотел
окончательно расстраивать – из семейных преданий я знал, что в
юности мать вроде бы была влюблена в Колю. И я пощадил ее
чувства, которые, может быть, еще таились где-то в глубине ее
души.
Так вот, с сумки-то только и начинается вся эта
удивительная история. Я взял в руки сумку и начал исследовать
ее содержимое, когда матери не было дома - она ушла хлопотать
в огород. В первом отделении я обнаружил объемный пакет,
перевязанный холстиной и запечатанный в толстую
целлофановую обертку. Я было бросился за ножницами, но
какая-то неведомая сила словно удержала меня на месте.
Тогда я раскрыл второе отделение. Там обнаружил
серый конверт. Он был тщательно заклеен. Я аккуратно разрезал,
вынул письмо, разложил на столе и стал читать.
«Дорогой друг! – внимал я словам неожиданного послания. – То,
что я хочу тебе рассказать, передав дневниковые записи,
покажется фантастикой и вымыслом. Но я не фантаст и не
сочинитель. Я - разведчик. И по своему опыту знаю, что люди
часто принимают вымысел за правду, а реальные факты - за
вымысел. Так, к сожалению, устроено сознание у многих. Всю
правду о войне рассказать невозможно.

7. Но ты, дорогой мой друг, к кому попадут эти записи,
должен донести людям правду об одном из самых коварных
замыслов фашистов против советского народа. Я бы и сам мог
это сделать, но мне не позволят, потому что еще не пришло
время. А оно придет тогда, когда о войне начнут забывать, когда
наша Великая Победа будет цинично осмеяна и оплевана. Когда
против нас замыслят еще одну войну, но более хитрую и
изощренную, возможно, без применения оружия. К тому
времени, наверное, меня уже не будет в живых. Но я очень желал
бы, чтобы все, что я пережил на войне, стало известно другим.
Мне было приказано молчать - и я молчал. Но этот запрет я скоро
сниму собственной смертью…»
Под посланием стояло имя: «Иван Малинин». И далее
следовали регалии разведчика, в том числе - звание Героя
Советского Союза. Его записи, а фактически это был дневник,
написанный тайком уже в послевоенное время, просто потрясли
меня. Все минувшие годы я старался соблюдать просьбу автора
об умолчании до определенной поры. Теперь же настало время,
когда можно предать огласке дневник.
2. ПОБЕГ В ГЕРМАНИЮ
- Фу, какой ты противный, Малина! - Ирочка показала язык,
потом с шумом стукнула меня по руке.
Но я все равно дернул ее за косичку и еще чуть-чуть уколол
булавкой в одно место.
- Ой! – вскрикнула она.
Ирочка Тюленева нравилась мне больше всех на свете. Но как
сказать ей об этом - я не знал.

8. - Малинин, чем ты там занимаешься? - голос Софьи Ароновны,
учительницы русского языка, был низким и грубым. - Повтори, что я
сейчас сказала.
Я повторил слово в слово. Такая у меня была память, что все
удивлялись.
- Садись, - Софья Ароновна была недовольна. - После урока подойдешь ко
мне.
Ирочка тут же повернулась на парте, состроила мне глазки и
фыркнула.
Так я и знал - Софья Ароновна накатала в дневнике записку
отцу: «Ваш сын на уроке русского языка не слушает учителя, -
выводила она красивым почерком,- балуется с девочками, прошу
принять меры…»
Мой отец, Петр Федосеевич, был человек крутой. Под
горячую руку он мог и проучить. В тот вечер он попросил у меня
дневник, чего уже давно не делал. И как раз наткнулся на записку
от учительницы русского языка. Он посуровел лицом, быстро
взглянул на меня. Что бы тут было, я не знаю, если бы в дверь не
позвонили. Отец отложил дневник и пошел открывать - в гости
заглянул его давний друг дядя Федя.
С пышными черными усами, статный, медлительный, дядя
Федя был удивительным, таинственным, загадочным, потому что
он занимался какой-то разведкой. Это я однажды услышал из его
разговора с отцом. Что такое разведка, я не знал, но мне казалось,
что дядя Федя подслеживал за кем-нибудь на Васильевском
острове или на Невском, где-нибудь из-за угла, никем не
замеченный…
И мне тоже хотелось так, и я всегда при удобном моменте
просил: «Дядя Федя, возьмите и меня в разведку!» Дядя Федя

9. крутил пальцами черный ус, чуть смущенно-загадочно улыбался,
но при том обещал: «Подумаю, подумаю…»
Раздевшись в прихожей, дядя Федя удалился с отцом в его
комнату. Дверь была полуоткрыта. Со страхом, на цыпочках, я
подошел поближе и услышал очень любопытный разговор
взрослых. «А что, Федосеич, мальца-то твоего, может,
действительно, попробовать? Ванек - парнишка смышленый,
потянет. Отдадим в школу разведки…» «Знаешь, Федор, дело
это такое… Опасное! - возразил отец. - Не тебе объяснять,
потребуют - от отца родного отречешься, потребуют - и себя
самого забудешь. Не знаю, не знаю, рисково… Да и с учебой у
него не все гладко – вон учительница требует принять меры».
Дядя Федя рассмеялся: «Прямо-таки и меры принять! - ха-ха, -
залился он снова. - А вспомни себя, разве ты в гимназии не
баловал? А по поводу твоих опасений и рисков, скажу так. А как
же другие? Из того же теста сделаны, что и мы с тобой. Но
работают! Сказано - не боги горшки обжигают…»
Сердце мое затрепетало, я чуть не закричал от радости, но
вовремя отступил от двери. Не знаю, о чем еще дядя Федя
говорил с отцом, я выскользнул из квартиры и побежал в
соседний подъезд к моему дружку Боре Копейкину. Я выманил
его погулять в Автово. Падал тихий снежок, ласково светили
фонари. Мы остановились у небольшого пруда, превращенного в
каток. Шепотом, чтобы никто не услышал, я сообщил Борьке
первейшую новость - о подслушанном разговоре и необычном
желании дяди Феди. И мы условились: если идти в разведку, то
только вдвоем.
Как ни странно, но наши мальчишеские мечты обрели
реальность. Через два месяца я и Борька оказались в
Кронштадте. Нас одели в морскую форму и даже дали кортики.

10. Добирались мы до Кроштадта через старый Ораниенбаум, оттуда
по фарватеру во льду Финского залива на пароме – впечатления
незабываемые. Солнце взошло, кругом снег и лед, а мы плывем, а
вдали, на горизонте, постепенно вырастает из мглистого тумана
Кронштадт.
Как и чем мы там занимались, я долго описывать не буду. Но
мне и Борьке очень нравилось все: и подъем с зарядкой, и
изучение разных стран мира, иностранных языков, и такой курс,
как наука разведчика. Нам было запрещено говорить, на кого мы
учимся. И, приезжая, если отпускали на выходные, в Ленинград,
мы притворялись, что поступили в мореходку и учимся на
матросов заграничного плавания.
Ирочка Тюленева однажды встретила меня в морской форме,
на канале Грибоедова, вся покраснела. «Я думала, что тебя из
школы выгнали», - сказала она. Ирочка стала такой красивой, что
я чуть не потерял дар речи, когда ее увидел. Все же я пришел в
себя, осмелел, заговорил. Само собой, я про разведку ей ни слова,
все заливал про учебу на моряка.
Через восемь месяцев меня и Бориса перевели под Москву.
Нам было тогда по 16 лет.
Подмосковье стоит в моей памяти так, будто все было вчера.
Старинный парк с большим прудом. За ним, по тропинке через
поле и сосновый бор, - древний монастырь. Туда нас и привезли.
Церковь была закрыта. Нас поселили в каменных помещениях,
приспособленных под общежитие и школу. Я был счастлив, что
учился не один, а с другом Борисом. Все вышло, как мы и
задумали. Только он был в другой группе, в испанской.
А в нашей группе шлифовали немецкий язык. Я оказался
довольно способным к нему, и уже месяца через три без особого

11. труда довольно свободно говорил по-немецки. У меня не было
сомнения в том, где и как предстояло работать в будущем.
Однажды рано утром, еще до занятий, меня вызвали к
начальнику школы полковнику Михаилу Николаевичу Кремлеву.
Я вошел к нему, как положено по уставу. Начальник провел
меня в другой кабинет, где на двери был глазок.
«Посмотри, - сказал Михаил Николаевич, - знаешь ли ты этого
человека?»
Я приложился к глазку и чуть не вскрикнул - там, за дверью,
за столом в кабинете, сидел… я! Да, я - самым натуральным
образом, даже одет точно так же. И лицо, и рост, и фигура - все
мое.
«Ну, что?» - спросил начальник.
«Не знаю такого человека, если это не я», - выдавил я в
растерянности.
«Это ты и есть, - ответил Кремлев, когда мы вернулись в его
кабинет. - Только не Иван Малинин, а Вильгельм Штофф.
Понял?»
«Понял!» - подтвердил я, ничего не понимая.
В тот же вечер меня привели к офицеру, который не вел
занятий в школе, он познакомил меня с легендой, в основе своей
достоверной.
В одном из сел немецкой колонии в Поволжье проживала
обрусевшая семья Штоффов, перебравшаяся сюда из Германии в
1918 году. Глава семьи Людвиг был близким родственником
(родным или сводным братом) крупного банкира в Германии
Вальтера Штоффа. Сын Людвига и племянник банкира
Вильгельм, одного со мной возраста, оказался как две капли
воды похожим на меня. Почему так, я до сих пор не знаю.

12. Бывают же чудеса в природе! Вот это наше сходство и решили
использовать в школе разведки.
Чуть ли не каждый день нас поочередно показывали десяти-
пятнадцати человекам, и никто не мог найти каких-либо отличий.
Совпадение было не только внешним, но даже и по группе крови.
По легенде, я должен был бежать из семьи в поволжском селе,
обидевшись на советский строй, на притеснение поволжских
немцев в СССР, за границу, в Германию, к своему богатому дяде-
банкиру. Обжиться там, осмотреться, а после установить связь с
действовавшими в Германии советскими разведчиками. Меня
начали готовить к побегу. А Борису предстояло убежать в
Испанию. Мы с ним расстались. И больше никогда не видели
друг друга. Много позже я узнал, что Борис Копейкин геройски
погиб в Испании, еще до начала Великой Отечественной войны.
Как-то вечером, в свободный час, я один пошел погулять по
парку - нам это разрешали. Обогнул пруд, иду по тропинке среди
могучих сосен, и вдруг - о, чудо! На скамеечке сидела, о чем-то
глубоко задумавшись, Ирочка Тюленева. Я просто обомлел.
Думаю, наваждение какое-то. Закрыл глаза. Открыл - нет, сидит.
Еще более красивая, чем давно в школе.
Я подошел, не помню, что сказал. Ира испуганно вскочила.
Потом узнала меня, подбежала, обвила руками за шею,
заплакала. Я даже забыл спросить, как она сюда попала. Помню
только, она говорила, что ее отец погиб в первые дни финской
войны под каким-то городком в сторону Карельского перешейка,
это теперь за Зеленоградом. А мать, не вынеся фронтовой потери,
через полгода умерла. Ирочка жила у своей тетке по отцовской
линии в Вологде. Вся наша встреча проходила, как в тумане. Но
ее слова, сказанные тогда в парке, я запомнил навсегда: «Знаешь,

13. как я тебя люблю! Никто на свете так не любит. И никто не знает,
как я тебя люблю…»
Наступило время для «моей легенды». И вот через всю
страну меня везли в Венгрию. Не в столицу, Будапешт, а в
какой-то небольшой городок неподалеку от границы с
Германией. Как и было задумано, банкиру Штоффу сообщили о
моем «побеге». Через несколько дней он приехал за мной. Я знал,
что он почти 15 лет назад был в гостях у брата в Поволжье и
видел Вильгельма еще ребенком. Теперь предстояла иная
встреча.
Утро за окошком было какое-то чужое - солнышко хоть и
грело, но не так ласково. И вдруг сердце у меня заныло: я ясно,
до боли в висках, понял, что нахожусь далеко от Родины и,
может, уже никогда не вернусь домой. Но утро звенело, набирало
силу. И этим утром меня привели в гостиницу, где я попал в
роскошный номер. Помню, посреди большой комнаты был
расстелен ковер. На ковре, опершись локтем на изящный
высокий столик, стоял широкоплечий человек среднего роста,
одетый в дорогой темно-синий костюм. Лицо у него было
круглое и пухлое, на переносице отливало золотом пенсне,
лепестками на голове сияли большие залысины. Я понял, что это
и есть настоящий банкир Штофф.
Несколько секунд мы, не отрываясь, смотрели друг на друга,
глаза в глаза. Я первый не выдержал. Подбежал к нему, упал в
ноги и со слезами запричитал: «Дядя Вальтер! Дядя Вальтер! -
всхлипывал я. - Дорогой, спаси меня, возьми на Родину!»
Видимо, банкир был тронут моим поведением. «Ну, ну, -
похлопал он меня по плечу. - Поднимись, будь мужчиной. Немец
не должен быть сентиментальным».

14. И, усадив меня на диван, стал подробно обо всем
расспрашивать. Я передал ему письмо от его брата и моего
«отца». И больше вопросов у Вальтера не возникло. Через
несколько дней он привез меня в Берлин. В городе стояла зима
1939 года.
Дядя, с которым я как-то сразу подружился, поселил меня в
одной из комнат небольшого, но уютного особняка. Вальтер не
имел семьи, но с ним проживала его младшая сестра Ядвига, он
мне ее так представил. Была ли она на самом деле его сестрой
или еще кем-то, я не знаю. Я ей с первого взгляда почему-то не
понравился. Может, потому, что Вальтер хорошо ко мне
относился и она по-своему ревновала, поскольку теперь, с
появлением племянника, он уделял ей меньше внимания. Хотя,
думаю, и до этого внимания с его стороны было не очень много -
дядя рано уезжал в свой банк и поздно возвращался.
В первое время Ядвига показала характер - она была
настоящим деспотом. Когда Вальтер отправлялся на службу,
Ядвига, искупавшись в небольшом бассейне, призывала меня к
себе. Наверное, от скуки. Она заставляла меня встать на колени,
потом чистить или красить ногти у нее на ногах. Я едва
сдерживался, чтобы не плеснуть флакончиком парфюмерии ей в
лицо. Но сдерживался, исполнял ее прихоти, как подневольный,
боясь малейшего ослушания. Иногда она требовала, чтобы я
изображал ослика, садилась на меня верхом, и я должен был
везти ее из бассейна…
Как-то утром, после купания, Ядвига взяла меня за руку и
повела в комнату-раздевалку. Там стоял кожаный топчан. Около
него она ловко сбросила халат и, вся обнаженная, легла,
раздвинув бедра. Я зажмурился от неожиданности и хотел сразу
убежать. «Подойди, не бойся, - тихо сказала Ядвига, - сделай мне

15. приятное!» Я приблизился, она сняла с меня одежду. Я замотал
головой, но цепкие руки Ядвиги уже обвили мою грудь, она
повалила на себя, крепко прижала, улыбалась. Все поплыло у
меня перед глазами, как в тумане, сладкая дрожь пошла по телу.
Ядвига была искушенной в ласках и подкачивала меня, пока не
насытилась. Потом она успокоилась. Сидя у топчана, я заплакал,
потому что это была первая в моей жизни женщина. Я погрозил,
что все расскажу Вальтеру. Ядвига испугалась, и с того дня
больше не допускала таких развлечений.
Дядя планировал пустить меня в деловые круги, приучал
разбираться в финансовых бумагах, и я даже преуспел в том. Мне
был дан месяц на вольготную жизнь. Но «медового месяца» не
получилось. Как-то в середине дня я возвращался с прогулки.
Вдруг недалеко от особняка меня сильно ударили сзади по
голове, я потерял сознание. Очнулся я, лежа по полу, осмотрелся:
нахожусь в совершенно пустой комнате. Неожиданно зазвучала
сильная ритмическая музыка. Я попытался найти, откуда исходит
музыка, но ничего не нашел. Заткнул пальцами уши, но все равно
в голове гудело, то ли еще от удара, то ли от этой дурацкой
музыки.
Музыка ревела несколько часов подряд. Я думал, что сойду
с ума. Потом она стихла. С громким щелчком из стены
выскочила доска. Я сообразил, что это кровать. Не знаю, сколько
я спал. Откуда-то явились два здоровяка в черных майках. Доска
убралась в стену.
- Признавайся, что ты русский шпион! - требовали они, говоря это то по-
русски, то по-немецки.
- Я - немец, я - Вильгельм Штофф, - твердил я.
Тогда меня начинали бить - кидали из угла в угол, как
футбольный мячик. Не знаю, сколько дней так продолжалось.

16. Здоровяки сломали мне правое ребро и разбили переносицу. Они
бы точно отправили меня на тот свет, если бы не дядя Вальтер.
Он, как сам потом рассказал, разыскал, где я, заплатил большие
деньги (а может, ради денег меня и похитили?), и меня
выпустили из гестапо.
Около месяца я пролежал в больнице. Хотя Вальтер всей этой
ситуацией был доволен - я прошел проверку на «отлично». Но
пустить меня по финансовому делу ему, видимо, не разрешили.
Вскоре меня определили в школу Канариса, где готовили
разведчиков по ускоренному курсу. Я попал в группу связи.
Школа находилась далеко от Берлина, в горах. Там «проверки»
были постоянные, но уже не такие жестокие, как в «музыкальной
шкатулке». В Берлин я вернулся весной 1941 года и был
определен на службу офицером связи в одном из подразделений
СД - специальной разведки.
3. КРЕСТ И ВЫЗОВ К СТАЛИНУ
Уже полгода Германия, а с нею и еще десять стран, воевали
против Советского Союза. Отсюда, из Берлина, любая неудача
нашей армии воспринималась с особой болью и горечью, а любая
победа - с глубокой радостью. И я, как разведчик, знал, что от
работы моей и моих товарищей зависят судьбы миллионов на
Родине. Эта ответственность лежала на сердце тяжелым грузом.
Вернувшись из школы, я сразу переехал от Вальтера - были
финансы, чтобы снять квартиру. Но с банкиром поддерживал
отношения, и он никогда не отказывал в помощи. Думаю, хотя он
и не признавался в том, но за моей спиной составил мне

17. протекцию в СД - так принято у немцев. Из офицера на
побегушках я быстро стал специальным курьером, выполнял
особые поручения. На мою левую руку был пристегнут браслет-
планшетка с секретным кодом. Открыть его мог либо тот, кто
вставлял шифровку, либо тот, кто ее получал. Никто третий, в
том числе и я, никаким способом не мог прочесть донесение.
И только входя в доверие к высшим военным чинам рейха,
я мог, и то иногда, постоять рядом, когда адресат читал
шифровку, и что-то выхватить из нее взглядом. Но и этого
малого было порой достаточно, чтобы начинать сбор
информации по другим источникам. Мои курьерские маршруты
пролегали по всей Германии, но крайне редко - в действующие
армии на Восточном фронте. Я установил связь с
разведывательным центром и с теми разведчиками, которые
входили в группу под условным названием «Север».
В середине зимы 1942 года меня срочно вызвали к
руководству СД. Сам шеф вложил шифровку в мой браслет и
объяснил, что никто не должен знать о моей секретной поездке
на оборонный завод во Франкфурте-на-Майне. За
безукоризненное выполнение задания руководитель СД
пообещал награду и отпуск. Я должен был ехать под чужим
именем и чужими документами, и только начальнику завода мог
представиться как капитан Вильгельм Штофф.
Вечером того же дня, накануне поездки, по «своему
каналу» я получил задание из центра «Север» - встретиться во
Франкфурте-на-Майне с госпожой Маргаритой Келлер и
получить от нее важные сведения для Москвы.
Утро во Франкфурте стояло пасмурное, хмурое, мглистое.
Оборонный завод располагался примерно в нескольких
километрах от города. Подъезды к нему усиленно охранялись, на

18. каждом контрольном пункте проверяли мои документы, машину,
пропуск, который выдали в Берлине. На последнем пункте ко мне
в машину сел сопровождающий офицер секретной охраны. Когда
он приказал остановиться, я не увидел никакого завода в
привычном представлении. За бетонными стенами на небольшом
пространстве стояла круглая, метров в пятьдесят башня. Это был
вход. Сам завод, как я догадался, находился под землей.
Бесшумный эскалатор повез меня, уже с другим
сопровождающим охранником, вниз. И теперь у меня не было
сомнений, что я находился на заводе, где изготавливали какое-то
особое секретное оружие для армии рейха. Директор завода, в
форме генерала немецкой армии, принял меня по уставу. Он
раскрыл браслетку и достал шифровку. И тут же, чтобы я не мог
увидеть ее, учтиво сказал:
- Господин капитан, пройдите в соседнюю комнату и отдохните с дороги.
Вам там приготовили кофе.
Невысокая черненькая официантка принесла мне бутерброды.
Не сказав ни слова, удалилась. Я немного подкрепился. Вскоре
меня пригласили к генералу. Он передал мне браслет с ответной
шифровкой и проследил, чтобы я его закрепил на левой руке. С
завода меня вывели через другой лифт.
А еще через час я лежал на кушетке в гостинице,
обдумывая детали предстоящей встречи с госпожой Келлер.
Времени до отъезда оставалось мало, к тому же надо было
исключить какой-либо риск или слежку.
Как я знал из данных Центра, госпожа Келлер владела
несколькими торговыми лавками в старой части города, где жили
в основном небогатые немцы. Ее адрес я отыскал довольно
быстро, мне сразу открыли дверь. Домработница провела в
гостиную и попросила минутку подождать.

19. Я присел, осмотрелся. На стенах висели картины, я принялся их
рассматривать. Вдруг я почувствовал, будто кто-то стоит за моей
спиной, встал и тут же услышал на чистом немецком: «Фрау
Келлер к вашим услугам!»
Я повернулся и чуть не потерял дар речи: передо мной
была Ирочка Тюленева. Она смотрела на меня. Это была она и
как бы не она. Родная, знакомая и в то же время совершенно
чужая, неизвестная. «Очень рад встрече, фрау Келлер», - с
трудом выдавил я. «Садитесь, - сухо сказала она. - У нас всего
несколько минут».
Она подала мне шифровку. Я прочитал то, что было
закодировано цифрами. Сообщение касалось оборонного завода,
на котором я только что был. Фрау Келлер взяла бумажку,
щелкнула зажигалкой и сожгла ее. И встала с кресла, давая
понять, что аудиенция окончена.
Я тоже поднялся и пошел к выходу. «Не туда, - показала
она на другую дверь, - есть запасной выход».
У дверей я неожиданно потерял контроль над собой и
крепко обнял фрау Келлер. «Ванечка, ты сошел с ума, -
прошептала она мне на ухо. - Ты же погубишь и себя, и меня! А
я люблю тебя больше жизни, милый мой, родной…» «Нет, я так
не могу, - я тоже перешел на шепот. - Хотя бы час, но наш с
тобой. Может, судьба больше никогда не сделает нам такого
подарка…» Она увлекла меня в свою комнату. Лицо ее покрыл
алый румянец, губы были сухие и горячие, и я не мог от них
оторваться. Потом мы растворились друг в друге. «Знаешь, о чем
я мечтаю? - спросила Ирина. - Я так хочу увидеть голубое небо в
России, уехать в Вологду, к тетке. Там народ по-смешному так
говорит. Тетка окрестила меня в храме возле вокзала, меня так
туда тянет…» Я пообещал, что обязательно исполню ее мечту.

20. Я был на седьмом небе от счастья. Но, выйдя на улицу,
понял, что это счастье можно сохранить только в сердце. А в
окружающем мире надо было опять возвращаться к своей
трудной роли.
То, о чем я узнал из шифровки фрау Келлер,
подтвердило мою догадку: на секретном оборонном заводе вели
опыты по производству обогащенного урана и активно
готовились к созданию атомного оружия против СССР.
В Берлин я доставил шифровку без опозданий. Шеф СД сдержал
свое обещание, он сказал, что за безупречную службу я
представлен к награде «Рыцарский крест». Мне было разрешено
десять дней отпуска, которым я мог распорядиться, как считал
нужным. Первое желание - тайно поехать во Франкфурт, еще раз
повидать Ирочку, продлить тот чудесный час, который мы с ней
пережили. Но я вспомнил ее слова: «Ты погубишь и себя, и
меня…»
Вечером из Центра пришел приказ - меня спешно
вызывали к Сталину. Через связных генерала Сабурова я
оказался на правобережной Украине. А оттуда ночью на самолете
был доставлен в Москву. Вел самолет по ночному небу сам
Евгений Савицкий. Нашего летчика-аса фашистские пилоты
знали «лично» и боялись его появления в воздухе как огня. На
его счету были десятки сбитых самолетов врага.
На аэродроме на меня накинули черный плащ и в
автомобиле с затемненными стеклами привезли прямо в
приемную Сталина. Я был в форме немецкого офицера абвера. В
приемной помощник Сталина Постышев предупредил меня:
«Товарищ Малинин, со Сталиным многословие ни в коем случае
недопустимо. Только деловое. И все».

21. Минут через десять он провел меня в кабинет Верховного
Главнокомандующего. Кабинет был обычным, небольшим, со
старинным Т-образным столом. За столом сидел Сталин и курил.
Он при нашем появлении вышел навстречу, поздоровался со
мной за руку, сзади приобнял меня за плечи и так слегка потряс.
Кивком головы Сталин отослал Постышева из кабинета.
«Ну, как?» - спросил меня Сталин. «Дела у нас…», - начал было
я. Но Верховный прервал меня. «Дела у нас улучшаются!» -
строго сказал он. И потребовал подробного отчета о моей работе.
Я рассказывал обо всем в деталях, особенно подробно -
о поездке на секретный завод во Франкфурте –на - Майне. Когда
я закончил, он, склонив голову, что-то записывал. Сталин задал
несколько вопросов о впечатлениях от общения с некоторыми
высокими военными чинами в Германии, с интересом выслушал
мое мнение о них.
-А что это у Вас на втором пальце на левой руке? - неожиданно
спросил Верховный Главнокомандующий.
- Это талисман, Иосиф Вассарионович, - я снял его с
пальца и протянул посмотреть Сталину. - Каждый офицер,
каждый солдат в армии великого вермахта обязан иметь
талисман - в виде камня, молитвенного письма, заклинания
экстрасенса, охранной грамоты или еще чего-то. Я небольшое
время был в Черном ордене, а потом перешел в Германский
орден, там мне этот талисман и выдали. Он как бы подтверждает,
что я верю в божественную миссию Гитлера и в
сверхъестественные силы, которые помогают германской армии
одерживать победы и завоевать мировое господство…
- И Вы верите?
-Товарищ Сталин, я верю в полную и окончательную
победу СССР над врагом!

22. - Вот это хорошо! Я все-таки бывший семинарист, но
такой чертовщины - веры в мессию, тем более Гитлера… как-то
не укладывается в уме!
- Да, товарищ Сталин, в Германии почти от всех требуют
веры в то, что Гитлер - посланник свыше, он спасет мир. А, к
слову, про шефа гестапо Гиммлера говорят, что он умеет
разговаривать с загробными духами. И вообще, едва ли не
каждый в германской верхушке считает себя
сверхчеловеком…Они составляют мистические гороскопы на
проведение боевых операций на Восточном фронте…
- Гороскопы? Хм! Мы их спустим с небес на землю, -
усмехнулся Сталин.
Он прошел к столу и быстро стал записывать что-то на листе. А я
в эту паузу, смахнув выступивший на лбу пот, рассматривал большую
подробную карту боевых действий, которая висела на стене кабинета. «Чем
Вас, товарищ Малинин, так заинтересовала карта?» - спросил Верховный.
«Товарищ Сталин, тут, - говорю я, - неточность одна есть. «А именно?
Подойдите к карте!» Я подошел и показал: «Вот здесь обозначен выступ в
немецкую сторону, а фактически этот выступ в нашу сторону, то есть он
еще за немцами…» «Хорошо», - сказал Сталин. (Опережая некоторые
события, скажу, что мне довелось позже встретиться со Сталиным еще раз.
Перед встречей меня разыскали Жуков и Рокоссовский. «Послушай,
Малинин,- попросил Жуков,- ради Бога, не делай по карте у Сталина
никаких замечаний. А то в тот раз он нам устроил головомойку…»)
Он снова закурил, прошелся раза два от стола до карты.
«А теперь, товарищ Малинин, вернемся к главному. Ваша задача –
установить, в какой стадии развития находится атомная энергетика
Германии, - неторопливо заговорил он. - Каким образом атомную энергию
хотят использовать в военных целях, против нас. О каждом шаге противника,
я подчеркиваю - о каждом, в этом направлении мы должны знать. Все знать!

23. И о возможных контактах противника с нашими союзниками. Желаю
успеха!»
Он крепко пожал мне руку и проводил до дверей кабинета.
4. СЛЕЖКА ЗА ВЕРНЕРОМ
Еще я не терял надежды увидеть милую моему сердце фрау
Келлер - в запасе у меня было целых семь дней отпуска. Перелет
в Москву, встреча со Сталиным, возвращение в Германию –
события мелькали стремительно, как в фантастическом сне. И
теперь я переосмысливал поездку в Москву, обдумывал
услышанное от Верховного Главнокомандующего. Выполнить
его задачу было все равно, что пролезть верблюду сквозь
игольное ушко.
В Берлине, зайдя в свою квартиру, я сразу позвонил
узнать, когда уходит поезд во Франкфурт - поезд отправлялся
вечером. Я собрал походный чемоданчик и прилег на диван
передохнуть. Но отдыха не получилось, у калитки забрякал
электрический колокольчик. В абвере я предупредил, что буду
отсутствовать. Все равно нашли. Нарочный передал, что через
два часа меня ждет шеф. Я почувствовал, как внутри засосала
тревога, но усилием воли подавил это противное ощущение. Нет,
в немецкой военной разведке не могут догадываться, что я был в
Москве.
Шеф встретил извинением за нарушение отпуска. И тут
же сказал, что необходимо завтра утром выполнить неотложное

24. задание здесь, в Берлине. На другой день, в назначенное время,
я был у него в кабинете. «Это поручение самого Фридриха
Канариса! - он поднял большой палец правой ладони вверх. -
Имейте в виду, что за объектом следят люди Генриха, нельзя,
чтобы они перехватили информацию».
Шефа абвера Канариса я видел только один раз, издалека,
когда он приезжал в наше управление. Ему перевалило за
пятьдесят, но он выглядел бодро: подтянутый, пружинистый. Я
знал, что в молодости Канарис служил в какой-то южной стране
и там прославился жестокостью в отношениях с подчиненными.
С тех пор его побаивались. К тому же он постоянно соперничал с
Гиммлером, и не дай Бог было попасть кому-то из разведчиков
между этими двумя «молотами».
На здании, куда я подъехал, блестела вывеска «Институт
физики». Какое-то радостное предчувствие на миг охватило,
будто я нашел то, что давно потерял. Шифровку я обязан был
передать директору института, известному ученому Вернеру
Гейзенбергу. В его приемной секретарша в форме капитана СС
попросила подождать, ушла за массивную дверь. «Один момент,
сейчас вас примут», - сказала она, вернувшись.
Ученый, типичный голубоглазый ариец, выражением лица
чуть похожий на Адольфа Гитлера, молча взял у меня письмо от
шефа, молча протянул руку за браслеткой. «Подождите в
приемной», - попросил он, и я вышел. Через минуту-другую
процедура повторилась: я получил назад планшетку из рук
Гейзенберга, он поблагодарил меня за службу фюреру и рейху.
Когда я, уходя, закрывал дверь в приемную, то услышал, как
секретарша говорила кому-то по телефону, что завтра
Гейзенберг сделает чрезвычайный доклад…

25. «Сделает доклад, сделает доклад…» - крутилось у меня в
голове, когда я ехал по улицам Берлина. О чем доклад? Может, о
том самом! Я все бы отдал, чтобы хоть краем уха услышать, о
чем будет говорить Вернер. Но как заполучить доклад? Теперь
мне стала ясна срочность и секретность действий Канариса -
ученого-физика обкладывали двойной-тройной стеной
недосягаемости. Единственное, что я мог, - сообщить в Центр о
докладе. Это я и сделал. Надеясь, что, может, кому-то из
«наших» повезет раздобыть текст документа.
Добыть удалось! Но как именно, я не хочу раскрывать.
26 февраля 1942 года Гейзенберг доложил руководству
министерства вооружений и первым лицам рейха о реальной
возможности изготовления сверхбомбы, которую предполагалось
транспортировать на ракете «Фау». Конечно, были сомнения, но,
скорее всего, речь шла об атомной бомбе, особенно, если
вспомнить секретный завод во Франкфурте. С сенсационного
сообщения Вернера, хотя оно было для узкого круга, и пошла
атомная «лихорадка».
Центр поручил наблюдение, в том числе и мне, за
Гейзенбергом, сбор любых сведений о нем. Я не буду описывать
все подробности. Нам удалось выяснить, что Вернер, в 32 года
удостоенный звания лауреата Нобелевской премии в области
физики, принимал самое непосредственное участие в разработке
концепции «Атомная программа Германии 1938 - 1945 годов».
Добыть к этим общим резюме какие-то конкретные факты было
практически невозможно.
У меня созрела авантюра - «завести роман» с Катрин
Пейфель, так звали, как я выяснил, секретаршу у Гейзенберга.
От капитана СС я и намеревался получить необходимые
сведения. Риск был огромный, но и ставки велики. Центр

26. одобрил мою инициативу. Не откладывая в долгий ящик, я
поехал, уже в третий раз, к зданию Института физики. Теперь
затея не сорвалась, и мне повезло дважды: Катрин вышла одна и
направилась пешком по улице. Я последовал за ней. Примерно
квартал я следил, а когда она зашла в ювелирный магазин, понял,
что пора действовать. Катрин выбирала серебряное колье.
«На чудную грудь вашу оно как раз подойдет! - нарушил я ее раздумья по
поводу покупки. - Эй, прошу завернуть это колье для фрау», - обратился я к
торговцу.
Пейфель как бы остолбенела. «Вы забыли, - объяснил я ей, -
что на днях я был у вас, в приемной господина Гейзенберга? А я
не забыл. Потому что вы с первого взгляда меня очаровали. И я
решил засвидетельствовать мое расположение…» Ее смутил
мой гражданский костюм, но и это удалось уладить.
Я уже знал, что Катрин одинока, и смело пригласил ее в
кафе. Она не отказалась. А когда я открыл, что племянник
известного банкира, да к тому же веду холостяцкую жизнь, то
искорки живого интереса заплясали у нее в глазах. Постепенно,
размягчая фрау Катрин роскошными подарками и мужским
вниманием, я выстроил с ней доверительные отношения, и мне
удалось узнать кое-что о физике.
Еще зимой 1939 года, вместе с группой ученых, он обосновал
припципы построения атомного реактора и представил проект
верхушке министерства вооружений Германии. Точного ответа,
что делать с разработками дальше, Гейзерберг от руководителей
рейха не получил. И, возможно, потому, мучимый сомнениями,
осенью 1941 года он поехал к своему учителю –знаменитому
физику, тоже лауреату Нобелевской премии, Нильсу Бору в
Коппенгаген - за советом.

27. О чем говорили Бор и Гейзенберг во время встречи? Этого
никто не знал, кроме них самих. Я думаю, если бы удалось
выкрасть Гензенберга и доставить в Советский Союз, он все
равно не раскрыл бы тайну беседы. Можно предположить два
варианта: либо Вернеру не хватало каких-то исследовательских
результатов для завершающего этапа создания сверхбомбы, и он
хотел получить их у Нильса Бора, либо он, создав страшное
оружие, спешил поделиться с учителем, чтобы тот успел
предупредить человечество о катастрофических последствиях
его применения. Наконец, Бору и Гейзенбергу было известно,
что их коллеги-физики в Америке в поте лица работали над
«Манхэттенским проектом», который ставил целью создание
атомного оружия.
Во всяком случае, как мне пооткровенничала Катрин, после
поездки в Коппенгаген у Гейзенберга возникли неприятности с
«черным орденом». Его, немецкого патриота, искренне
преданного фюреру, подставляли, травили по мелочам, накрыли
«колпаком» - все из-за общения с евреем Бором. Чтобы как-то
загладить вину, Гейзенберг ускорил исследования, привлек к
работе изобретателя-инженера Курта Дибнера, конструктора
Вернера Брауна… И все же свои объятия черный орден ослабил
лишь после того, как мать Вернера пожаловалась самому
Гиммлеру…
5. ОПЕРАЦИЯ «СКОРПИОН»
Предчувствие чего-то недоброго шевельнулось в моей
душе, когда я вошел в здание управления СД.
- Оружие и документы сдать! - приказ охранника прозвучал для меня. –
Руки вверх!

28. Я покосился назад - нет ли за мной «хвоста». Но никого не
увидел.
- Я по вызову рейхсшефа, - показал я специальный пропуск. - Прошу
пропустить.
-Оружие и документы сдать! –заорал охранник. –Поднять руки!
Я подчинился. Выложил документы, оружие. Вдобавок меня
обыскали. Ничего не нашли. Кроме одного.
Из потаенного кармана моего кителя офицер-досмотрщик
извлек маленький клочок бумаги, развернул на моих глазах. Там
была по-немецки написана фраза: «Ich liebe dich immer!», которая
означала: «Я люблю тебя всегда!». Я едва сдержался, чтобы не
выхватить эту драгоценную бумажку у досмотрщика, потом
попросил его, но он, хитро ухмыльнувшись, разорвал ее и
выбросил в урну. Как Ирочке удалось положить послание и
почему я столько времени его не обнаружил - осталось для меня
загадкой. Любовная записка, похоже, немного задобрила охрану.
- Извините, господин капитан, - устало бросил дежурный
офицер. - Приказано тщательно всех досматривать. Мы - люди
подневольные…
Нервозность и подозрительность в управлении уже достигли
предела. По любому поводу, за мелкий пустяк можно было
угодить в руки «черных рубашек». Мне была понятна причина
всей этой взвинченности - я знал о плохих сведениях,
поступавших с Восточного фронта.
Для населения Германии эти сведения были секретом. Для
населения команда Геббельса раззванивала о победах доблестной
армии рейха. Реальное положение дел выглядело
противоположным официальной пропаганде.
В ноябре 1942 года войска Красной Армии начали наступление
в районе Сталинграда сразу несколькими фронтами и в

29. нескольких направлениях, сломали оборону фашистов, а вскоре
блокировали 4-ю танковую армию и 6-ю полевую армию
вермахта. В окружение попали 330 тысяч немецких солдат и
офицеров, много боевой техники. На помощь попавшим в
окружение Гитлер бросил танковую армию под командованием
генерала Манштейна с кавказских рубежей, но она не смогла
разорвать кольцо окружения. В то время 6-той немецкой армией
командовал Фридрих Паулюс, недавно получивший должность.
Один раз я встречался с Паулюсом - передавал ему секретное
донесение в качестве курьера. Он тогда был в чине первого
оберквартирмейстера в штабе сухопутных войск. Что удивило -
Паулюс пригласил меня пообедать с ним в кампании еще двух
офицеров. На меня он произвел впечатления не фанатично
преданного фюреру, как большинство высших чинов. Нет, он
имел свой взгляд на ход войны на Восточном фронте. Назначение
Паулюса командующим некоторые восприняли с раздражением и
завистью. Теперь, когда армия попала в кольцо, даже
злорадствовали по адресу Паулюса. Сам же Гитлер слал в
группировку приказ за приказом - «не отступать», «стоять до
конца», «держаться…». Паулюсу, как раз во время окружения,
Гитлер присвоил звание генерал-фельдмаршала. И обещал
помощь.
Фюрер заверял генералов, попавших в кольцо, что быстро
подошлет подкрепление. И генералы ждали подкрепления. Но
найти это самое подкрепление было сложно – военная машина
Германии уже задыхалась от напряжения. И все же Гитлер
сдержал слово. В начале декабря специальные соединения,
переброшенные из самой Германии и с ее фронтов на Западе,
сделали вторую попытку разорвать кольцо под Сталинградом.
Но и она не увенчалась успехом.

30. Разведывательная группа «Север» узнала об операции и
заранее передала шифровку в Москву. Командование Красной
Армии смогло подготовиться к внезапной атаке. Попытка
прорыва блокады сухопутной и танковой армий немцев была
сорвана. В январе 1943 года над Германией повисла тень
зловещего траура. Немецкие дивизии под Сталинградом, по
приказу Гитлера не желавшие сдаваться в плен ( в их числе были
итальянские и румынские дивизии), войска Красной Армии
перемалывали одну за другой, как в мясорубке - было
уничтожены сотни тысяч живой силы противника, ходили слухи,
что Германия потеряла около 1 миллиона солдат. Такого еще не
бывало. А тем временем Красная армия все сильнее сжимала
кольцо под Сталинградом, был отдан приказ – полностью
уничтожить врага.
Чтобы хоть как-то спасти от смерти вверенных ему солдат и
офицеров, Фридрих Паулюс поднял белый флаг капитуляции. За
три дня, с 31 января по 2 февраля, в плен сдались 90 тысяч
военных - все, что осталось от армии, вместе с генералом -
фельдмаршалом.
Нервный шок от поражения под Сталинградом достиг и
Берлина. В СД закрутили «гайки», рабочий день продлили до 14
часов. Всюду присутствовал страх, а иногда и истерия.
Спецслужбы активизировали поиск «предателей и врагов нации».
Эта кампания задела и меня.
Как-то вечером позвонила Ядвига, сказала, что она очень
скучает из-за моего отсутствия в особняке. «Как же, ноги тебе
покрасить!» - злорадно подумал я. Просто так, я знал, она не
будет тратить время на звонки. И действительно, Ядвига
сообщила, что Вальтер желает меня видеть, и назначила время
встречи.

31. Банкир встретил меня, как обычно, дружески. Вид у него был
усталый и озабоченный. Ужин он заказал себе в кабинет, мы
были вдвоем.
- Ты стал настоящим немцем, выправка, хватка – все наше! Я
слышал, на службе тобой довольны, репутацию Штоффов ты не
уронил»,- сдержанно похвалил меня дядя. -Вот за это и выпьем! -
предложил он тост.
Мы выпили.
- А разве вы сомневались, что будет иначе? - удивился я.
Вальтер не ответил. После долгой паузы, глядя мимо меня, он с
тревогой проговорил:
- Времена наступили тяжелые. Наши неудачи пройдут, я верю в
победу фюрера. Мне хотелось бы, Вильгельм, чтобы после
войны ты пришел на работу в мой банк и продолжил бы
семейное дело…
Я охотно согласился с этим предложением.
- Но доживешь ли ты до победы? Неизвестно! - вдруг
вырвалось у Штоффа.
Он встал из-за стола, подошел к сейфу и вынул оттуда папку.
- Твоя жизнь – вот здесь! - банкир потряс папкой в воздухе.
- Что это значит, дядя Вальтер? - вскипел я.
Штофф бросил папку опять в сейф, набрал «секрет» на
кодовом замке. Сел за стол, потягивая вино, продолжал:
- Не забывай, что ты сбежал из России. На тебя собирают
досье. Ты до конца войны, пока мы не победим, так и будешь
оставаться «русским шпионом», - он засмеялся. - Это клеймо с
тебя смоют только потом. Тебе уже сейчас «черные рубашки»
готовы свернуть шею…
- В чем моя вина? - спросил я Вальтера.

32. Вальтер промолчал. Он грузно перевалился в кресле, закурил
сигарету.
- Разве это имеет значение, виноват ты или нет? Я выкупил тебя
у них! Потому что после войны ты мне будешь нужен.
- Мерзавцы! – не выдержал я. – Сколько же они потребовали за
эту вонючую фальшивку? И сколько теперь я должен вам, дядя
Вальтер?
Банкир в упор посмотрел на меня, едва сдерживая злобу. На
меня, а, может, на гестаповцев.
- А помню, ты мне целовал ноги! -хрипло выдавил Вальтер.
- Я и сейчас готов ,- я хотел упасть на колени. Но банкир
остановил меня.
- Довольно. Я сказал тебе все…
Я не мог уснуть до утра. Что же собрано в досье на меня?
Надежны ли все люди из группы «Север»? Нет ли проколов
среди тех, кто осуществляет связь? Голова начинала пухнуть.
Больше всего я опасался за фрау Келлер, которая пока еще, как я
знал, оставалась во Франкфурте.
Нагнетание истерии в Германии продолжалось. После
поражения под Сталинградом нужны были какие-то
неординарные шаги против СССР. Чтобы, с одной стороны,
успокоить немецкое общество, а с другой - поднять моральный
дух солдат вермахта. И тут в ход пошло секретное устрашающее
оружие. Под личным контролем Гитлера военный генералитет
готовил операцию «Скорпион», она имела дублирующее
название «Возмездие». В ответ на сталинградский разгром было
решено применить сверхоружие - сбросить атомную бомбу на
Ленинград.
Насколько мне удалось выяснить, приготовления к операции
вступили в стадию завершения. Во Франкфурте наработали

33. «заряд», его поместили в специальный контейнер и доставили в
лабораторию под Кенигсбергом. Изготовленная атомная бомба
хранилась в футляре из специального стекла. В наличии была
ракета или самолет-носитель. Единственное, что пока
удерживало фашистов от бомбежки новым оружием Ленинграда
- оно еще не было испытано. Оставался риск, что радиоактивное
облако может хотя бы частично накрыть и немецкие войска. Но
жажда реванша была настолько велика, что этот риск уже не
казался для командования серьезным и вовсю шли последние
приготовления.
Несколько раз группа «Север» передавала в Центр шифровки
об операции «Скорпион». Информация была необычная. И,
похоже, нам не верили, особенно Лаврентий Берия. И, так
предполагаю, перепроверяли нас. Но время шло, и возможность
атомного эксперимента над Питером возрастала. Наверное, это
наконец поняли и на самом верху в Москве.
В тот день, когда я накануне провел бессонную ночь после
разговора с Вальтером, в группу «Север» из Центра поступило
задание - любой ценой добыть документацию об операции
«Скорпион» и переслать ее в Москву. Мне отводилась роль
«наводчика» - я должен был привести группу захвата на объект с
секретными документами.
Группе, переодетой в форму немецких офицеров СС,
удалось без потерь проникнуть на секретный объект. Мы
вскрыли сейфы и начали фотографировать документы. Часть
документов мы изымали. Мы уже заканчивали, когда кто-то из
наших прозевал связника-немца, моего коллегу из СД. Он,
когда сообразил, что происходит, открыл огонь из пистолета.
Одного из наших убил сразу. Я успел отскочить, но другая пуля
попала мне в живот, и я потерял сознание. Только позже я узнал,

34. что завязалась перестрелка с охраной. Но группе, потеряв больше
половины людей, удалось уйти и скрыться. Меня, раненого,
вместе с документами доставили на партизанскую взлетную
площадку, а оттуда - на самолете в Москву.
Когда я пришел в себя, то обнаружил, что я в больничной
палате. Но не мог понять - у своих или у немцев. Помню, надо
мной склонились двое. Один, кажется, в форме генерала, спросил
другого: «Профессор, какие перспективы? Заговорит он или
нет?» «Должен бы заговорить!» - ответил профессор.
Когда они вышли из палаты, я закричал сестре: «Верните их!»
Я-то думал, что закричал, но крик был похож на шепот. Правда,
сестра услышала: «Ой, немец-то наш по-русски заговорил! -
радостно замахала она руками. - А я уж хотела тебе укольчик…»
Двое вернулись. В генеральской форме был секретарь ЦК
партии Андрей Андреев - я узнал его по изображениям на
портретах. Второй - не знаю кто, в белом медицинском халате.
«Принесите документы, - попросил я их. - Я как офицер связи
немецкой армии дам вам необходимые пояснения…» Профессор
в белом халате запротестовал: «Нельзя сейчас, нагрузка большая,
чуть попозже…» Потом, когда я себя почувствовал лучше, со
мной провели беседу сотрудники особого отдела…
Не помню точно, сколько я пролежал в больнице. Кажется,
около двух месяцев. Мне удачно сделали операцию. И я скоро
пошел на поправку. Но, странное дело, никто никуда меня не
приглашал. Никто не вел со мной разговора о том, что делать
дальше. Возвращаться в Германию или оставаться на Родине?
Обо мне как бы забыли. Возможно, это было связано с потерей
наших людей, когда мы брали документы, и кто-то, вероятно,
усмотрел и мою вину… Не знаю!
Но вот однажды в госпитале меня пригласил к себе особист.

35. « Вы что-нибудь помните о работе в Германии?» - спросил
он. «Помню все!» - ответил я. «Нет, вы ничего не помните,
ничего не знаете, и никогда там не были, - строго пояснил он. -
Вы - Иван Малинин, есть старшина пулеметной роты. Понятно!
Вы воевали под Москвой, на Калининском фронте, были ранены
под Ржевом… После госпиталя поступили в распоряжение Н-
ской части. На Украинский фронт. Понятно?» «Так точно»,-
ответил я.
«Вот и хорошо,- закончил он беседу. –Собирайтесь. Через два
часа вас отвезут в часть…»
Тогда я еще не знал, что похищение секретных документов
нашей группой сорвало проведение операции «Скорпион». Не
знал и о том, что судьбе будет угодно вновь сделать меня
причастным к «атомным событиям».
6. ШТУРМ ЛАБОРАТОРИИ
Все дальше на Запад уходила война. Я иногда представлял
своего «дядю» Вальтера Штоффа и улыбался - все-таки он был
наивный немец, его мечта о победе фюрера на моих глазах
превращалась в прах. Мне же по-человечески было жаль его - он
искренне помогал мне.
Та, теперь уже далекая, жизнь и работа в Германии мне
самому иногда представлялась чем-то придуманным, как будто
это был не я, а кто-то другой.
Год боев на действующем фронте совершенно изменил меня. Я
уже изрядно растерял навыки разведчика. А после двух контузий
утратил остроту обоняния и повредил слух, без этих двух чувств
разведчик - нуль. Я получил много боевых орденов и других
наград, был удостоен звания Героя Советского Союза. Ребята из

36. батальона иногда удивлялись какой-то награде, но я молчал, я
сам догадывался, что это не за пулеметные заслуги.
В конце 1944 года меня вызвали в штаб дивизии, где ждал
гость из Москвы.
- Мы хотели бы, чтобы Вы вернулись на работу в Берлин, - без
лишних предисловий предложил он. – Согласны?
Я замотал головой.
- Категорически против. Во-первых, велик риск - трудно
объяснить мое долгое отсутствие. Во-вторых, я совершенно
потерял все навыки. К тому же, насколько я знаю, СД уже не
существует, оно влилось в управление имперской безопасности
под началом Гиммлера. А это уже совершенно другое…
Гость не стал настаивать и сухо попрощался со мной.
Меня вывели из штаба дивизии.
В начале весны 1945 года наша войсковая группировка вошла
на территорию Восточной Пруссии. Немецкие части
ожесточенно отстаивали каждое село, каждую дорогу, каждый
перелесок. Бои шли тяжелые, затяжные, без видимого
продвижения с нашей стороны. К тому же мешала весенняя
распутица. Но мы и не спешили, чтобы не увеличивать
собственные потери.
В один из дней, это было уже позже, на подступах к
Кенигсбергу, столице Восточной Пруссии, меня пригласил
командир разведки дивизии полковник Владимир Капустин.
Несколько минут он рассматривал меня с ног до головы, будто
фотокарточку, словно пробовал на вес - сколько я потяну.
- Старшина Малинин, вы владеете немецким? - наконец,
спросил он.
- Владею, товарищ полковник, -ответил я, - только давно не
практиковал.

37. - Это ничего, практику мы предоставим. А по карте хорошо
ориентируетесь?
- Ориентировался когда-то.
Наконец, он спросил меня в лоб:
- Вы знаете, где расположена атомная лаборатория вермахта
под Кенигсбергом?
Я не сразу ответил. Прошло порядочно времени, когда я по
документам знал о местонахождении секретной лаборатории.
Поэтому я и ответил, что вряд ли точно скажу, где она находится.
Капустин подвел меня к столу, на котором была карта и
показал место, обведенное красным кружком. «По данным
нашей разведки, - сказал полковник, - вот здесь, в гористой
местности, в районе двух озер, и находится лаборатория по
изготовлению атомного оружия. Подходы к ней сильно
укреплены. Есть приказ о взятии лаборатории штурмом. Потери
должны быть минимальными. А сотрудники лаборатории не
должны погибнуть. Они нужны нам живыми. Вы будете в числе
тех, кто поведет десант к лаборатории…»
В десант отобрали самых лучших - 700 человек, но все пошли
добровольцами. Дороги к горной долине были в несколько рядов
обнесены спиралью Бруно и проводами с током высокого
напряжения. От проводов и спирали погибло больше трехсот
наших десантников. Но головной группе, разрывая все
хитросплетения, удалось прорваться к зданию, из которого вел
вход в подземный городок-лабораторию.
Она представляла собой несколько подземных зданий,
усиленно охраняемых. Охрану мы сняли. Овладев лабораторией,
мы узнали, что за несколько часов до нашего прихода главного
конструктора вызвали в Кенигсберг, там его перехватила
английская разведка, он был на самолете доставлен в Лондон, а

38. оттуда - в США. Зато вся остальная обслуга в количестве
тридцати с лишним человек, а также документация попали в
наши руки.
При захвате лаборатории я случайно столкнулся со своим
коллегой-разведчиком, который тоже когда-то работал в
германском тылу. Он мне и рассказал, что наша диверсионная
группа взорвала завод во Франкфурте, но, увы, все погибли.
Меня сразу пронзила горячая боль – я подумал об Ирине.
Неужели и она погибла? Неужели я больше никогда ее не увижу?
За штурм лаборатории я получил отпуск. Вместе с еще
несколькими отличившимися меня отправили в Данциг, на чью-
то роскошную дачу. Там были отдыхающие из других дивизий.
Вечером, прогуливаясь по набережной, а дача стояла на берегу
реки, я обратил внимание на компанию женщин в военной
форме. Они о чем-то весело говорили и смеялись. И - о, ужас! -
мне показался знакомым один из этих женских голосов. Я
поспешил поближе к компании.
И увидел Ирину Тюленеву. Ее плечи красиво облегал китель с
погонами капитана Красной Армии. Я окликнул ее. Она, похоже,
не узнала меня. Потом улыбка слетела с ее губ. Ирина медленно
пошла мне навстречу. «Ванечка, это ты? – тихо спросила она. –
Мне сказали, что тебя убили еще в 43-м, в Берлине. Ты это или не
ты?»
«Я, я, я это,- закричал я. –Я живой, Ирочка. Это я!»
И она, как когда-то давно в Подмосковье, обвила мою шею
руками.
Эти десять дней были лучше, чем сказка. Это были самые
счастливые дни из долгой моей жизни, потому что каждая их
минута была заполнена моей любимой. Мы с ней переговорили
обо всем на свете. Я узнал, что Ирина еще до взрыва завода

39. была переведена из Франкфурта под Кенигсберг, где
«сторожила» лабораторию. А теперь, после ее взятия, она
некоторое время должна была быть здесь в составе охраны. Мне
оставалось только ждать. Мы поклялись друг другу, что сразу
после окончания войны сыграем свадьбу и больше никогда не
расстанемся… Ах, если бы я знал, какая беда нас ждет впереди!
Победу над фашистской Германией я встретил в Венгрии. По
стечению обстоятельств в том самом городке, где когда-то, еще
до войны, меня свели с Вальтером Штоффом. Я подумал: где он
теперь - жив или нет? Почему-то захотелось разыскать его и
пообщаться с ним…
В конце июня меня пригласили на Парад Победы в Москву. И
там я узнал страшную новость, от которой, как вспомню о ней, и
сейчас холодеет сердце.
В самый день парада кто-то отдал приказ в Кенигсберг -
вывезти всех сотрудников лаборатории в Москву. Их посадили
на самолет, в числе сопровождающих была и Ирина Тюленева.
Самолет подлетел к столице, но Москва не дала разрешения на
посадку. Самолет покружил-покружил, развернулся и полетел на
Курск. Но и Курск почему-то не посадил его.
Кто и с какой целью отдавал эти приказы - я не знаю.
Предполагаю, что не только наши разведчики работали против
Германии, но и немецкие разведчики на нашей территории -
против нас. Самолет полетел назад, в Кенигсберг. Топлива не
хватило, он упал и разбился. Погибли все сотрудники
лаборатории, и все, кто их сопровождал. Этих ученых-спецов мне
не жалко. Я горько плакал об Ирине. Я не мог представить ее
несуществующей…
Все эти годы я периодически давал подписки. Мне было
приказано: «Молчать!». 2002-2004 гг.