Документ содержит юмористические рассказы, в которых персонажи сталкиваются с неожиданными ситуациями, вызывающими смех и забавные недоразумения. Основные сюжеты включают радостное открытие героем своей внезапной известности и комичные эпизоды из жизни чиновников, ведающих о своих чувствах и общественном статусе. Тексты написаны с живым стилем и остроумными диалогами, отражая социальные реалии своего времени.

1. ♦.Ѵ.ѣ
РАССКАЗЫ
Д
ДЕТГИЗ 1945

2. ШКОЛЬНАЯ I. И І> Л И О Т К К »
Л. II. Ч Е X О 1$
ЮМОРИСТИЧЕСКИЕ
РАССКАЗЫ
Рисунки хуііож никои
КТ Б Р ЫН И ВС, Ы
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДІІЕ.ІЬСТВО ДЕТСКОЙ ЛІТЕРАТ} |'Ы ВЛРКОХПРОСЛ РІФСР
Я *о с к и * 1945 Леввігрдд

3. РАДОСТЬ
Было двенадцать часов ночи.
Митя Кулдаров, возбужденный, взъерошенный, влетел в квартиру
своих родителей и быстро заходил по всем комнатам. Родители уже
ложились спать. Сестра лежала в постели и дочитывала последнюю
страничку романа. Братья-гимнаэисты спали.
— Откуда ты? — удивились родители. — Что с тобой?
— Ох, не спрашивайте! Я никак не ожидал! Нет, я никак не ожидал!
Это... это даже невероятно!
Митя захохотал и сел в кресло, будучи «е в силах держаться на
ногах от счастья.
— Это невероятно! Вы не можете себе представить! Вы поглядите!
Сестра спрыгнула с постели и, накинув на себя одеяло, подошла к
брату. Гимназисты проснулись.
— Что с тобой? На тебе лица нет!
— Это я от радости, мамаша! Ведь теперь мен» знает вся Россия!
Вся! Раньше только вы одни знали, что на этом свете существует чол-
.іежский регистратор Дмитрий Кулдаров, а теперь вся Россия знает об
этом! Мамаша! О, господи!
Митя вскочил, побегал по всем комнатам и опять сел.
— Да что такое случилось? Говори толком!
— Вы живете, как дикие звери, газет не читаете, не обращаете
никакого внимания на гласность, а в газетах так много замечательного!
Ежели что случится, сейчас все известно, ничего не укроется! Как я
счастлив! О, господи! Ведь только про знаменитых людей в газетах
печатают, а тут взяли да про меня напечатали!
— Что ты? Где?
Папаша побледнел. Мамаша взглянула на образ и перекрестилась.
Гимназисты вскочили и как были, в одних коротких ночных сорочках,
подошли к своему старшему брату.
— Да-с! Про меня напечатали! Теперь обо мне вся Россия знает!
Вы, мамаша, спрячьте этот нумер на память! Будем читать иногда.
Поглядите'
:і

4. Митя вытащил из кармана нумер газеты, подал отцу и ткнул паль-
цем' в место, обведенное синим карандашом.
— Читайте!
Отец надел очки.
— Читайте же!
Мамаша взглянула на образ и перекрестилась. Папаша кашлянул и
начал читать:
«29-го декабря, в одиннадцать часов вечера, коллежский регистратор
Дмитрий Кулдаров...
— Видите, видите? Дальше!
...коллежский регистратор Дмитрий Кулдаров, выходя из портерной ',
что на Малой Бронной, в доме Козихина, и находясь в нетрезвом со-
стоянии...
— Это я с Семеном Петровичем... Все до тонкостей описано! Про-
должайте! Дальше! Слушайте!
...и находясь в нетрезвом' состоянии, поскользнулся и упал под
лошадь стоявшего здесь извозчика, крестьянина дер. Дурыкиной
Юхновского уезда, Ивана Дротова. Испуганная лошадь, переша; н , в
через Кулдарова и протащив через него сани с находившимся в них
второй гильдии московским' купцом Степаномі Луковым', помчалась по
улице и была задержана дворниками. Кулдаров, вначале находясь в бес-
чувственном состоянии; был отведен в полицейский участок и освиде-
тельствован врачом. Удар, который он получил по затылку...
— Это я об оглоблю, папаша. Дальше! Вы дальше читайте!
...который он получил по затылку, отнесен к легким. О случившемся
составлен протокол. Потерпевшему подана медицинская помощь...»
— Велели затылок холодной водой примачивать. Читали теперь? А?
То-то вот! Теперь по всей России пошло! Дайте сюда!
Митя схватил газету, сложил ее и сунул в карман.
— Побегу к Макаровым, им- покажу... Надо еще Иваницким» пока-
зать, Наталии Ивановне, Анисиму Васильичу... Побегу! Прощайте'
Митя надел фуражку с кокардой и, торжествующий, радостный, вы-
бежал на улицу.
1883
СМЕРТЬ ЧИНОВНИКА
В один прекрасный вечер не* менее прекрасный экзекутор ', Иван
Дмитрнч Червяков, сидел во втором ряду кресел и глядел к бинокль на
«Корневильские колокола». Он глядел и чувствовал себя на верхѵ бла-
женства. Но вдруг... В рассказах часто встречается это «но вдрѵг».
1 П г> р т е р и а я — винііая лаака.
• Э кз ек у тер — мелкий шаовашс, выполнявший обязанности заведующего хо.
зяйствпм учреждения.
-4

5. Авторы правы: жизнь так полна внезапностей! Но вдруг лицо его
поморщилось, глаза подкатились, дыхание остановилось... он отвел от
глаз бинокль, нагнулся и... апчхи!!! Чихнул, как видите. Чихать никоміу
и нигде не возбраняется. Чихают и мужики, и полицеймейстеры, и
иногда даже и тайные советники. Все чихают. Червяков нисколько не
сконфузился, утерся платочком' и, как вежливый человек, поглядел
чокруг себя: не обеспокоил ли он кого-нибудь своим чиханьем? Но
тут уж пришлось сконфузиться. Он увидел, что старичок, сидевший
впереди него, в первом ряду кресел, старательно вытирал свою лы-
сину и шею перчаткой и бормотал что-то. В старичке Червяков
узнал статского генерала Бризжалова, служащего по ведомству путей
сообщения.
«Я его обрызгал! — подумал Червяков. — Не мой начальник, чужой,
но все-таки неловко. Извиниться надо».
Червяков кашлянул, подался туловищем' вперед и зашептал генералу
на ухо:
— Извините, ваше-ство, я вас обрызгал... я нечаянно...
— Ничего, ничего...
— Ради бога, извините. Я ведь... я не желал!
— Ах, сидите пожалуйста! Дайте слушать!
Червяков сконфузился, глупо улыбнулся и начал глядеть на сцену.
Глядел он, но уж блаженства больше не чувствовал. Его начало пому-
чивать беспокойство. В антракте он подошел к Бризжалову, походил
возле него и, поборовши робость, пробормотал:
— Я вас обрызгал, ваше-ство... Простите... Я ведь... не то чтобы...
— Ах, полноте... Я уж забыл, а вы все о том же! — сказал генерал
и нетерпеливо шевельнул нижней губой.
«Забыл, а у самого ехидство в глазах, — подумал Червяков, подо-
зрительно поглядывая на генерала. — И говорить не хочет. Надо бы
ему объяснить, что я вовсе не желал... что это закон природы, а то
подумает, что я плюнуть хотел. Теперь не подумает, так после поду-
мает!..»
Придя домой, Червяков рассказал жене о своем) невежестве. Жена,
как показалось ему, слишком» легкомысленно отнеслась к происшедше-
му; она только испугалась, а потом, когда узнала, что Бризжалов
«чужой», успокоилась.
— А все-таки ты сходи, извинись, — сказала она. — Подумает, что
ты себя в публике держать не умеешь!
— То-то вот и есть! Я извинялся, да он как-то странно... Ни одного
слова путного не сказал. Да и некогда было разговаривать.
На другой день Червяков надел новый вицмундир, подстригся и по-
шел к Бризжалову объяснять... Войдя в приемную генерала, он увидел
там міного просителей, а между просителями и самого генерала, который
уже начал прием прошений. Опросив несколько просителей, генерал
поднял глаза и на Червякова.

6. — Вчера в «Аркадии», ежели припомните, ваше-ство, — начал до-
кладывать экзекутор, — я чихнул-с и... нечаянно обрызгал... Изв...
— Какие пустяки... Бог знает что! Вам что угодно? — обратился
генерал к следующему просителю.
•Говорить не хочет! — подумал Червяков бледнея. — Сердится, зна-
чит... Нет, этого нельзя так оставить... Я ему объясню...»
Когда генерал кончил беседу с последним просителем и направился
во внутренние апартаменты, Червяков шагнул за ним и забормотал:
— Ваше-ство! Ежели я осмеливаюсь беспокоить ваше-ство, то имен-
но из чувства, могу сказать, раскаяния!.. Не нарочно, сами изволите
знать-с!
Генерал состроил плаксивое лицо и махнул рукой.
— Да вы просто смеетесь, милостисдарь! — сказал он, скрываясь за
дверью.
«Какие же тут насмешки? — подумал Червяков. — Вовсе тут нет
никаких насмешек! Генерал, а не может понять! Когда так, не стану же
я больше извиняться перед этим фанфароном! Чорт с ним>! Напишу ему
письмо, а ходить не стану! Ей-богу, не стану!»
Так думал Червяков, идя домой. Письма генералу он не написал.
Думал, думал и никак не выдумал этого письма. Пришлось на другой
день итти самому объяснять.
■ — Я вчера приходил беспокоить ваше-ство, — забормотал он, когда
генерал поднял на него вопрошающие глаза, — не для того, чтобы
смеяться, как вы изволили сказать. Я извинялся за то, что, чихая,
брызнул-с... а смеяться я и не думал. Смею ли я смеяться? Ежели мы
будем смеяться, так никакого тогда, значит, и уважения к персонам...
не будет...
— Пошел вон!! — гаркнул вдруг посиневший и затрясшийся генерал.
— Что-с? — спросил шопотом Червяков, млея от ужаса.
— Пошел вон!! — повторил генерал, затопав ногами.
В животе у Червякова что-то оторвалось. Ничего не видя, ничего не
слыша, он попятился к двери, вышел на улицу и поплелся... Придя
машинально домой, не снимая вицмундира, он лег на диван и... помер.
1883
ТОЛСТЫЙ и тонкий
На вокзале Николаевской железной дороги встретились два прияте-
ля: один толстый, другой тонкий. Толстый только что пообедална вокза-
ле, и губы его, подернутые маслом, лоснились, как спелые вишни. Пахло
от него хересом и флер-д'оранжем. Тонкий же только что вышел из
вагона и был навьючен чемоданами, узлами и картонкамн. Пахло от него
ветчиной и кофейной гущей. Из-за его спины выглядывала худенькая
6

7. женщина с длинным подбородком — его жена и высокий гимназист с
прищуренным глазом — его сын.
— Порфирий! — воскликнул толстый, увидев тонкого. — Ты ли это?
Голубчик мой! Сколько зим, сколько лет!
— Батюшки! — изумился тонкий. — Миша! Друг детства! Откуда ты
взялся?
Приятели троекратно облобызались и устремили друг «а друга глаза,
полные слез. Оба были приятно ошеломлены.
— Милый мой! — начал тонкий после лобызания. — Вот не ожидал!
Вот сюрприз! Ну, да погляди же на меня хорошенько! Такой же кра-
савец, как и был! Такой же душонок и щеголь! Ах ты, господи! Ну,
что же ты? Богат? Женат? Я уже женат, как видишь... Это вот моя
жена, Луиза, урожденная Ванценбах... лютеранка... А это сын мой,
Нафанаил, ученик третьего класса. Это, Нафаня, друг моего детства!
В гимназии вместе учились!
Нафанаил немного подумал и снял шапку.
— В гимназии вместе учились! — продолжал тонкий. — Пометишь,
как тебя дразнили? Тебя дразнили Геростратом ' за то, что ты казенную
книжку папироской прожег, а меня Эфиальтом' за то, что я ябедничать
любил. Хо-хо... Детьми были! Не бойся, Нафаня! Подойди к «ему
поближе. А это моя жена, урожденная Ванценбах... лютеранка...
Нафанаил немного подумал и спрятался за спину отца.
— Ну, как живешь, друг? — спросил толстый, восторженно глядя на
друга. — Служишь где? Дослужился?
— Служу, милый мои! Коллежским асессором уже второй год и
Станислава * имею. Жалованье плохое... ну, да бог с ним! Жена уроки
музыки дает, я портсигары приваіно из дерева делаю. Отличные портси-
гары! По рублю за штуку продаю. Если кто берет десять штук и более,
тому, понимаешь, уступка. Пробавляемся кое-как. Служил, знаешь, в де-
партаменте, а теперь сюда переведен столоначальником по тому же
ведомству... Здесь буду служить. Ну, а ты как? Небось, уже стат-
ский? А?
— Нет, милый мой, поднимай повыше, — сказал толстый. — Я уже
до тайного дослужился... Две звезды имею.
Тонкий вдруг побледнел, окаменел, но скоро лицо его искривилось
во все стороны широчайшей улыбкой; казалось, что от лица и глаз его
посыпались искры. Сам> он съежился, сгорбился, сузился... Его чемода-
ны, узлы и картонки съежились, поморщились... Длинный подбородок
жены стал еще длиннее; Нафанаил вытянулся во фрунт и застегнул все
пуговки своего М'ундира...
'Герострат н Эф и альт — герои древнегреческих легенд. Герострат сжег
храм богини Дианы для того, чтобы увековечить свое ими; Эфиальт предал своих
соотечественников, указав вражеской армии проход через і*«ри.
- То есть ордой Станмглава.
7

8. — Я, ваше превосходительство... Очень приятно-с! Друг, можно ска-
зать, детства и вдруг выіпли в такие вельможи с! Хи-хи-с!
— Ну, полно! — поморщился толстый. — Для чего этот тон? Мы
с тобой друзья детства — и к чему тут это чинопочитание!
— Помилуйте... Что вы-с... — захихикал тонкий, еще более съежи-
ваясь. Ммлсстивое внимание вашего превосходительства... вроде как
бы живительной влаги... Это вот, ваше превосходительство, сын мой,
Нафанаил... жена Луиза, лютеранка... некоторым" образом...
Толстый хотел было возразить что-то, но на лице у тонкого было
написано столько благоговения, сладости и почтительной кислоты, что
тайною советника стошнило. Он отвернулся от тонкого и подал ему на
прощанье руку.
Тонкий пожал три пальца, поклонился всем туловищем и захихикал,
как китаец: <<хи-хи хи». Жена улыбнулась. Нафанаил шаркнул ногой и
уронил фуражку Все грое были приятно ошеломлены,
38 і
В МОСКВЕ НА ТРУБНОЙ ПЛОЩАДИ
Небольшая площадь близ Рождественского монастыря, которую на-
зывают Трубной, или просто Трубой; по воскресеньям на пей бывает торг.
Копошатся, как :>аки в решете, сотни тулупов, бекеш, меховых картузов.
цилиндров. Слышно разноголосое пение птиц, напоминающее несну.
Если светит солнце и на небе нет облаков, то пение и запах сена чув-
ствуются сильнее, и это воспоминание о весне возбуждает мысль и уно-
сит ее далеко далеко. По одному краю площадки тянется ряд возов.
На возах не сено, не капуста, не бобы, а щеглы, чижи, красавки, жаво-
ронки, черные и серые дрозды, синицы, снигири. Все это прыгает в пло-
хих, самоделковых клетках, поглядывает с завистью на свободных
воробьев и щебечет. Щеглы по пятаку, чижи подороже, остальная же
птица имеет самую неопределенную ценность.
I Іочем жаворонок"'
Продавец и сам не інает, какая цена его жаворонку. Он чешет заты-
лок и запрашивает сколько бог на душу положит или рубль, или три
мотря по покупателю. Есть и дорогие птицы. На запачканной
очке сидит полинялый старик-дрозд с ощипанным хвостом. Он
'•..идеи, важен и неподвижен, как отставной генерал. На свою неволю
ой давно уже махнул лапкой и на голубое небо давно уже глядит рав*
нодушно Должно быть, за это свое равнодушие он и почитается рассу-
дительпои птицей. Его нельзя продать дешевле как за сорок копеек.
Около птиц голкутси, шлепая по грязи, гимназисты, мастеровые, моло-
дые люди в модных пальто, любители в донельзя поношенных шапках,
в подсученных, истрепанные; точно мышами изъеденных брюках. Юнцам

9. и мастеровым продают самок за самцов, .молодых за старых... Они мало
смыслят в птицах. Зато любителя не. обманешь. Любитель издали видит
и понимает птицу.
— Положительности нет в этой птице, — говорит любитель, засма-
тривая чижу в рот и считая перья в его хвосте. — Он теперь поет, это
верно, но что ж из эстого? И я в компании запою. Нет, ты, брат, мне
без компании, брат, запой; запой в одиночку, ежели можешь... Ты подай
м«е того вон, что сидит и молчит! Тихоню подай! Этот молчит, стало
быть себе «а уме...
Между возами с птицей попадаются возы и с другого рода жив-
ностью. Тут вы видите зайцев, кроликов, ежей, морских свинок, хорь-
ков. Сидит заяц и с горя солому жует. Морские свинки дрожат от
холода, а ежи с любопытством посматривают из-под своих колючек на
публику.
— Я где-то читал, — говорит чиновник почтового ведомства в поли-
нялом пальто, ни к кому не обращаясь и любовно поглядывая на зай-
ца, — я читал, что у какого-то ученого кошка, мышь, кобчик и воробей
из одной чашки ели.
— Очень это возможно, господин. Потому кошка битая, и у кобчика,
небось, весь хвост повыдерган. Никакой учености тут нет, сударь.
У моего кума была кошка, которая, извините, огурцы ела. Недели две
полосовал кнутовищем, покудова выучил. Заяц, ежели его бить, спички
может зажигать. Чему вы удивляетесь? Очень просто! Возьмет в рот
спичку и — чирк! Животное то же, что и человек. Человек от битья
умней бывает, так и тварь.
В толпе снуют чуйки с петухами и утками подмышкой. Птица
все тощая, голодная. Из клеток высовывают свои некрасивые, об-
лезлые головы цыплята и клюют что-то в грязи. Мальчишки с голу-
бями засматривают вам в лицо и тщатся узнать в вас голубиного
любителя.
— Да-с! Говорить вам нечего! — кричит кто-то сердито. — Вы посмо-
трите, а потом и говорите! Нешто это голубь? Это орел, а не голубь!
Высокий, тонкий человек с бачками и бритыми усами, по наружности
лакей, больной и пьяный, продает белую, как снег, болонку. Старуха-
болонка плачет.
— Велела вот продать эту пакость, — говорит лакей, презрительно
усмехаясь. — Обанкрутилась на старости лет, есть нечего, и теперь вот
собак да кошек продает. Плачет, целует их в поганые морды, а сама
продает от нужды. Ей-богу, факт! Купите, госиода! На кофий деньги
надобны.
Но никто не смеется. Мальчишка стоит возле я, прищурив один глаз,
смотрит на него серьезно, с состраданием.
Интереснее всего рыбный отдел. Душ десять мужиков сидят в ряд.
Перед каждым из «их ведро, в ведрах же маленький кромешный, ад.
Там в зеленоватой, мутной воде копошатся карасики, вьюнки, малявки,
9

10. улитки, лягушки-жерлянки, тритоны. Большие речные жуки с поломан-
ными ногами шныряют по маленькой поверхности, карабкаясь на карасей
и перескакивая через лягушек. Лягушки лезут на жуков, тритоны на
лягушек. Живуча тварь! Темяозеленые лини, как более дорогая рыба,
пользуются льготой: их держат в особой баночке, где плавать нельзя,
но все же не так тесно...
— Важная рыба карась! Держаный карась, ваше высокоблагородие,
чтоб он издох! Его хоть год держи в ведре, а он все жив! Неделя уж,
как поймал я этих самых рыбов. Наловил я их, милостивый государь,
в Перерве и оттуда пешком. Караси по две копейки, вьюны по три, а
малявки гривенник за десяток, чтоб они издохли! Извольте малявок за
пятак. Червячков не прикажете ли?
Продавец лезет в ведро и достает оттуда своими грубыми, жесткими
пальцами нежную малявку или карасика величиной с ноготь. Около
ведер разложены лески, крючки, жерлицы, и отливают на солнце пунцо-
вым! огнем< прудовые червяки.
Около возов с птицей и около ведер с рыбой ходит старец-любитель
в меховом картузе, железных очках и калошах, похожих на два броне-
носца. Это, как его называют здесь, «тип». За душой у него ни копейки,
но, несмотря на это, он торгуется, волнуется, пристает к покупателям
с советами. За какой-нибудь час он успевает осмотреть всех зайцев,
голубей и рыб, осмотреть до тонкостей, определить всемі, каждой из
этих тварей породу, возраст и цену. Его, как ребенка, интересуют
щеглята, карасики и малявки. Заговорите с ним например, о дроздах,
и чудак расскажет вам такое, чего вы не найдете ни в одной книге.
Расскажет вам с восхищением, страстно и вдобавок еще и в невежестве
упрекнет. Про щеглят и снигирей он готов говорить без конца, выпучив
глаза и сильно размахивая руками. Здесь, на Трубе, его можно встретить
только в холодное время, летом' же он где-то за Москвой перепелов на
дудочку ловит и рыбку удит.
А вот и другой «тип» — очень высокий, очень худой господин в тем>-
ных очках, бритый, в фуражке с кокардой, похожий на подьячего ста-
рого времени. Это любитель; он имеет немалый чин, служит учителем
в гимназии, и это известно завсегдатаям Трубы, и они относятся к нему
с уважением, встречают его поклонами и даже придумали для него осо-
бенный титул: «ваше местоимение». Под Сухаревой он роется в книгах,
а на Трубе ищет хороших голубей.
— Пожалуйте! — кричат ему голубятники. — Господин учитель, ва-
ше местоимение, обратите ваше внимание на турманов! Ваше место-
имение!
— Ваше местоимение! — кричат ему с разных сторон.
— Ваше местоимение! — повторяет где-то на бульваре мальчишка.
А «его местоимение», очевидно давно уже привыкший к этому
своему титулу, серьезный, строгий, берет в обе руки голубя и, подняв
10

11. его выше головы, начинает рассматривать и при этомі хмурится и стано-
вится еще более серьезньш, как заговорщик.
И Труба, этот небольшой кусочек Москвы, где животных любят так
нежно и где их так мучают, живет своей маленькой жизнью, шумит и
волнуется, и тем деловым и богомольным людямі, которые проходят
мимо по бульвару, непонятно, зачем собралась эта толпа людей, эта
пестрая смесь шапок, картузов и цилиндров, о чем' тут говорят, чем
торгуют.
1883
ЭКЗАМЕН:НА ЧИН
— Учитель географии Галкин на меня злобу имеет, и, верьте-с, я у
него не выдержу сегодня экзамента, — говорил, нервно потирая руки и
потея, приемщик Х-го почтового отделения Ефим Захарыч Фендриков,
седой бородатый человек с почтенной лысиной и солидным животом. —
Не выдержу... Это как бог свят... А злится он на меня совсем из-за
пустяков-с. Приходит ко м«е однажды с заказным письмом и сквозь
всю публику лезет, чтоб я, видите ли, принял сперва его письмо,
а потом уж прочие. Это не годится... Хоть он и образованного класса,
а все-таки соблюдай порядок и жди. Я ему сделал приличное замечание.
«Дожидайтесь, — говорю, — очереди, милостивый государь». Он вспых-
нул и с той поры восстает на меня, аки Саул '. Сынишке моему Егоруш-
ке единицы выводит, а про меня разные названия по городу распускает.
Иду я однажды-с мимо трактира Кухтина, а он высунулся с бильярдным
киемі из окна и кричит в пьяномі виде на всю площадь: «Господа, погля-
дите: марка, бывшая в употреблении, идет!»
Учитель русского языка Пивомедов, стоявший в передней Х-го
уездного училища вместе с Фендриковым> и снисходительно куривший
его папиросу, пожал плечами и успокоил:
— Не волнуйтесь. У нас и примера не было, чтоб вашего брата на
экзаменах резали. Проформа!
Фендриков успокоился, но не надолго. Через переднюю прошел
Галкин, молодой человек с жидкой, словно оборванной бородкой, в па-
русинковых брюках и новом синем' фраке. Он строго посмотрел на Фен-
дрикова и прошел дальше.
Затем разнесся слух, что инспектор едет. Фендриков похолодел и
стал ждать с тем страхом', который так хорошо известен всем подсуди-
мым и экзаменующимся впервые. Через переднюю пробежал на улицу
штатный смотритель уездного училища Хамов. За ним спешил навстречу
к инспектору законоучитель Змиежалов в камилавке и с наперсным
крестом. Туда же стремились и прочие учителя. Инспектор народ-
1 С а у л — древнееврейский царь.
11

12. ных училищ Ахахов громко поздоровался, выразил свое неудовольст-
вие на пыль и вошел в училище. Через пять минут приступили к экза-
менам.
Проэкзаменовали двух поповичей на сельского учителя. Один выдер-
жал, другой же не выдержал. Провалившийся высморкался в красный
платок, постоял немного, подумал и ушел. Проэкзаменовали двух воль-
ноопределяющихся третьего разряда. После этого пробил час Фендри-
кова...
— Вы где служите? — обратился к нему инспектор.
— Приемщиком в здешнем почтовом отделении, ваше высокоро-
дие, — проговорил он, выпрямляясь и стараясь скрыть от публики дро-
жание своих рук. — Прослужил двадцать один год, ваше высокородие,
а ныне потребованы сведения для представления меня к чину коллеж-
ского регистратора, для чего и осмеливаюсь подвергнуться испытанию
на первый классный чин.
— Так-с... Напишите диктант.
Пивомедов поднялся, кашлянул и начал диктовать густым, пронзи-
тельным басом, стараясь уловить экзаменующегося на словах, которые
пишутся не так, как выговариваются: «хараша халодная вода, когда
хочица пить> и проч.
Но как ни изощрялся хитроумный Пивомедов, диктант удался. Буду-
щий коллежский регистратор сделал нем«ого ошибок, хотя и напирал
больше на красоту букв, чем на грамматику. В слове «чрезвычайно» он
написал два «н», слово «лучше» написал «лутше», а словами «новое
поприще» вызвал на лице инспектора улыбку, так как написал «новое
подприще»; но ведь все это не грубые ошибки.
— Диктант удовлетворителен, — сказал инспектор.
— Осмелюсь довести до сведения вашего высокородия, — сказал
подбодренный Фендриков, искоса поглядывая на врага своего Галкина,—
осмелюсь доложить, что геометрию я учил иэ книги Давыдова, отчасти
же обучался ей у племянника Варсонофия, приезжавшего на каникулах
иэ Троице-Сергиевской, Вифанской тож, семинарии. И планиметрию
учил, и стереометрию... все как есть...
— Стереометрии по программе не полагается.
— Не полагается? А я месяц над ней сидел... Этакая жалость! —
вздохнул Фендриков.
— Но оставим пока геометрию. Обратимся к науке, которую вы, как
чиновник почтового ведомства, вероятно любите. География — наука
почтальонов.
Все учителя почтительно улыбнулись. Фендриков был несогласен
с тем, что география есть наука почтальонов (об этом нигде «е было
написано: ни в почтовых правилах, ни в приказах по округу), но из
почтительности сказал: «Точно так». Он нервно кашлянул и с 'ужасом
стал ждать вопросов. Его враг Галкин откинулся «а спинку стула и не
пядя на него, спросил протяжно:
12

13. — Э... скажите мне, какое правление в Турции?
— Известно какое... турецкое...
— Гмі!.. турецкое... Это понятие растяжимое. Там правление консти-
туционное. А -какие вы знаете притоки Ганга?
— Я географию Смирнова учил и, извините, неотчетливо выучил...
Ганг, это которая река в Индии текет... река эта, текет в океан.
— Я вас не про это спрашиваю. Какие притоки имеет Ганг? Не знае-
те? А где течет Араке? И этого не знаете? Странно... Какой губернии
Житомир?
— Тракт восемнадцать, место сто двадцать один.
На лбу у Фендрикова выступил холодный пот. Он замигал глазами
и сделал такое глотательное движение, что показалось, будто он про-
глотил свой язык.
— Как перед истинным богом, ваше высокородие, — забормотал
ом. — Даже отец протоиерей могут подтвердить... Двадцать один год
прослужил и теперь это самое, которое... Век буду бога молить...
— Хорошо, оставим географию. Что вы из арифметики приготовили?
— И арифметику неотчетливо... Даже отец протоиерей могут под-
твердить... Век буду бога молить... С самого Покрова учусь, учусь и...
ничего толку... Постарел для умственности... Будьте столь милостивы,
ваше высокородие, заставьте вечно бога молить.
На ресницах у Фендрикова повисли слезы.
— Прослужил честно и беспорочно. Говею ежегодно... Даже отец
протоиерей могут подтвердить... Будьте великодушны, ваше высокоро-
дие.
— Ничего не приготовили?
— - Все приготовил-с, но ничего не помню-с... Скоро шестьдесят
стукнет, ваше высокородие, где уж тут за науками угоняться? Сделайте
милость!
— Уж и шапку с кокардой себе заказал... — сказал протоиерей
Змиежалов и усмехнулся.
— Хорошо, ступайте! — сказал инспектор.
Через полчаса Фендриков шел с учителями в трактир Кухтина пить
чай и торжествовал. Лицо у него сияло, в глазах светилось счастье, но
ежеминутное почесывание затылка показывало, что его терзала какая-то
МіЫСЛЬ.
— Экая жалость! — бормотал он. — Ведь этакая, скажи на милость,
глупость с моей стороны!
—■ Да что такое? — спросил Пивомедов.
— Зачем я стереометрию учил, ежели ее в программе иет? Ведь
целый месяц над ней, подлой, сидел. Этакая жалость!
1684

14. ХИРУРГИЯ
Земская больница. За отсутствием доктора, уехавшего жениться,
больных принимает фельдшер Курятин, толстый человек лет сорока,
в поношенной чеоунчовой жакетке и в истрепанных триковых брюках.
На лице выражение чувства долга и приятности. Между указатель-
ным и средним пальцами левой руки — сигара, распространяющая
зловоние. •
В приемную входит дьячок Вонмигласов, высокий коренастый старик
в коричневой рясе и с широким кожаным поясом. Правый глаз с бель-
мом и полузакрыт, на носу бородавка, похожая издали на большую
муху. Секунду дьячок ищет глазами икону и, не найдя таковой, кре-
стится «а бутыль с карболовым раствором, потом вынимает иэ красного
платочка просфору и с поклоном кладет ее перед фельдшером.
— А-а-а... мое вам>! — зевает фельдшер. — С чем пожаловали?
— С воскресным днем вас, Сергей Кузьмич... К вашей милости...
Истинно и правдиво в псалтыри * сказано, извините: «Питие мое с пла-
чем растворях» 8 . Сел намедни со старухой чай пить и — ни боже мой,
ни капельки, ни синь-пороха, хоть ложись да помирай... Хлебнешь чу-
точку —-и силы моей нету! А кроме того, что в самом зубе, но и всю
эту сторону... Так и ломят, так и ломит! В ухо отдает, извините, словно
в нем гвоздик или другой какой предмет: так и стреляет, так и стре-
ляет! Согрешихом и бёззаконновахом »... Студными бо окалях душу
грехми и в лености житие мое иждих 4 ... За грехи, Сергей Кузьмич, за
грехи! Отец иерей после литургии упрекает: «Косноязычен ты, Ефим, и
гугнив стал. Поешь, и ничего у тебя не разберешь». А какое, судите,
тут пение, ежели рта раскрыть нельзя, все распухши, извините, и ночь не
спавши...
— Мда... Садитесь... Раскройте рот!
Вонмигласов садится и раскрывает рот.
Курятин хмурится, глядит в рот и среди пожелтевших от времени
и табаку зубов усматривает один зуб, украшенный зияющим дуплом.
— Отец диакон велели водку с хреном прикладывать — не помогло.
Гликерия Анисимовна, дай бог им здоровья, дали на руку ниточку
носить с Афонской горы да велели теплым молоком зуб полоскать, а я,
признаться, ниточку-то надел, а в отношении молока не соблюл: бога
боюсь, пост...
і Псалтырь— сборник религиозных песен.
•«Питие мое с плачем растворях» (церк.-слав.) — я смешиваю со
слезами питье мое.
•Согрешихом и бёззаконновахом (церк.-слав.) — был грешен и от-
ступал от законов церкви.
•Студными бо окалях душу грехми я в лености житие мое
иждих (церк.-слав.) — постыдными грехами омрачал душу и в лености пребывал.
14

16. — Предрассудок... (Пауза.) Вырвать его нужно, Ефим Михеич!
— Вам лучше знать; Сергей Кузьмич. На то вы и обучены, чтоб это
дело понимать, как оно есть, чтб вырвать, а чтб каплями или прочим
чем... На то вы, благодетели, и поставлены, дай бог вам здоровья, что-
бы мы за вас денно и нощно, отцы родные... по гроб жизни...
— Пустяки... — скромничает фельдшер, подходя к шкапу и роясь
в инструментах. — Хирургия — пустяки... Тут во всем привычка, твер-
дость руки... Раз плюнуть... Намедни тоже, вот как и вы, приезжает в
больницу помещик Александр Иваныч Египетский... Тоже с зубом...
Человек образованный, обо всем расспрашивает, во все входит, как и
что. Руку пожимает, по имени и отчеству... В Петербурге семь лет жил,
всех профессоров перенюхал... Долго мы с ним тут... Христомьбогом
молдт: вырвите вы мне его, Сергей Кузьмич! Отчего же не вырвать?
Вырвать можно. Только тут понимать надо, без понятия нельзя... Зубы
разные бывают. Один рвешь щипцами, другой козьей ножкой, третий
ключом 1 ... Кому как.
Фельдшер берет козью ножку, минуту смотрит на нее вопросительно,
Потом кладет и берет щипцы.
— Ну-с, раскройте рот пошире... — говорит он, подходя с щипцами
к дьячку. — Сейчас мл его... тово... Раз плюнуть... Десну подрезать
только... тракцию сделать по вертикальной оси... и все... (подрезывает
десну) и все...
— Благодетели вы наши... Нам, дуракам, и невдомек, а вас господь
просветил...
— Не рассуждайте, ежели у вас рот раскрыт... Этот легко рвать,
а бывает так, что одни только корешки... Этот — раз плюнуть... (Накла-
дывает щипцы.) Постойте, не дергайтесь... Сидите неподвижно...
В мгновение ока... (Делает тракцию.) Главное, чтоб поглубже взять
(тянет)... чтоб коронка >нѳ сломалась...
— Отцы наши... Мать пресвятая... Ввв...
— Не тово... не тово... как его? Не хватайте руками! Пустите руки!
(Тянет.) Сейчас... Вот, вот... Дело-то ведь нелегкое...
— Отцы... радетели... (Кричит.) Ангелы! Ого-го... Да дергай же,
дергай! Чего пять лет тянешь!
— Дело-то ведь... хирургия... Сразу нельзя... Вот, вот...
Вонмигласов поднимает колени до локтей, шевелит пальцами, выпу-
чивает глаза, прерывисто дышит... На багровом лице его выступает пот,
на глазах слезы. Курятин сопит, топчется перед дьячком и тянет... Про-
ходят мучительнейшие полминуты — и щипцы срываются с зуба. Дьячок
вскакивает и лезет пальцами в рот. Во рту нащупывает он зуб на старом
месте.
— Тянул! — говорит он плачущим и в то же время насмешливым
1 Козья ножке, ключ — медицинские инструменты для вырывания зубов.
16

17. голосом. — Чтоб тебя так на том свете потянуло! Благодарим покорно!
Коли не умеешь рвать, так не берись! Света божьего не вижу...
— А ты зачем руками хватаешь? — сердится фельдшер. — Я тяну, а
ты мне под руку толкаешь и разные глупые слова... Дура!
— Сам ты дура!
— Ты думаешь, мужик, легко зуб-то рвать? Возьмись ка! Это «е то
что на колокольню полез да в колокола отбарабанил! (Дразнит.) сНе
умеешь, не умеешь!» Скажи какой указчик нашелся! Ишь ты... Господи-
ну Египетскому, Александру Иванычу, рвал, да в тот ничего, никаких
слов... Человек почище тебя, а не хватал руками... Садись! Садись, тебе
говорю!
— Света не вижу... Дай дух перевести... Ох! (Садится.) Не тяни
только долго, а доргай. Ты не тяни, а дергай... Сразу!
— Учи ученого! Экий, господи, народ необразованный! Живи вот
с этакими... очумеешь! Раскрой рот... (Накладывает щипцы.) Хирургия,
брат, не шутка... Это не на клиросе читать... (Делает тракцию.) Не
дергайся... Зуб, выходит, застарелый, глубоко корни пустил... (Тя«ет.)
Не шевелись... Так... так... Не шевелись... Ну, яу... (Слышен хрустящий
звук.) Так и знал!
Вонмигласов сидит минуту неподвижно, словно без чувств. Он оше-
ломлен... Глаза его тупо глядят в пространство, на бледном лице пот.
— Было б мне козьей ножкой... — бормочет фельдшер. — Этакая
оказия!
Придя в себя, дьячок сует в рот пальцы и на месте больного зуба
находит два торчащих выступа.
— Парршивый чорт... — выговаривает он. — Насажали вас здесь",
иродов, на нашу погибель!
— Поругайся мне еще тут... — бормочет фельдшер, кладя в шкап
щипцы. — Невежа... Мало тебя в бурсе березой потчевали... Господин
Египетский, Александр Иваныч, в Петербурге лет семь жил... образо-
ванность... Один костюм рублей сто стоит... да и то не ругался... А ты
что за пава такая? Ништо тебе, не околеешь!
Дьячок берет со стола свою просфору и, придерживая щеку рукой,
уходит восвояси...
1884
ХАМЕЛЕОН '
Через базарную площадь идет полицейский надзиратель Очумелов
в- новой шинели и с узелком в руке. За ним шагает рыжий городовой
с решетом, доверху наполненным конфискованным крыжовником. Кругом
тишина... Н а площади ни души... Открытые двери лавок и кабаков гля-
1 Хамелеон — порода ящериц; кожа хамелеона способна быстро менять цвет,
приспособляясь к окраске окружающих предметов.
2 Юмор 17

18. дят на свет божий уныло, как голодные пасти, около них нет даже
нищих.
— Так ты кусаться, окаянная! — слышит вдруг Очумелов. — Ребята,
не пущай ее! Нынче не велено кусаться! Держи! А... а! *
Слышен собачий визг. Очумелов глядит в сторону и видит: из дро-
вяного склада купца Пичугина, прыгая на трех ногах и оглядываясь,
бежит собака. За ней гонится человек в ситцевой крахмальной рубахе
и расстегнутой жилетке. Он бежит за ней и, подавшись туловищем
вперед, падает на землю и хватает собаку за задние лапы. Слышен вто-
рично собачий визг и крик: «Не пущай!» Иэ лавок высовываются
сонные физиономии, и скоро около дровяного склада, словно из земли
выросши, собирается толпа.
— Никак, беспорядок, ваше благородие!.. — говорит городовой.
Очумелов делает полуоборот налево и шагает к сборищу. Около
самых ворот склада, видит он, стоит вышеописанный человек в расстег-
нутой жилетке и, подняв вверх правую руку, показывает толпе окровав-
ленный палец. На полупьяном лице его как бы написано: «Ужо я сорву
с тебя, шельма!», да и самый палец имеет вид знамения победы. В этом
человеке Очумелов узнает золотых дел мастера Хркжина. В центре
толпы, растопырив передние ноги и дрожа всем телом, сидит на земле
сам' виновник скандала — белый борзой щенок с острой мордой и жел-
тым пятном на спине. В слезящихся глазах его выражение тоски и
ужаса.
— По какому это случаю тут? — спрашивает Очумелов, врезываясь
в толпу. — Почему тут? Это ты зачем палец?.. Кто кричал?
— Иду я, ваше благородие, никого не трогаю... — начинает Хркжин,
кашляя в кулак, — насчет дров с Митрий Митричем, — и вдруг эта
подлая ни с того ни с сего за палец... Вы меня извините, я человек,
который работающий... Работа у меня мелкая. Пущай мне заплатят,
потому — я этим пальцем, может, неделю не пошевельну... Этого, ваше
благородие, и в законе нет, чтоб от твари терпеть... Ежели каждый бу-
дет кусаться, то лучше и «е жить на свете...
— Гм!.. Хорошо... — говорит Очумелов строго, кашляя и шевеля
бровями. — Хорошо... Чья собака? Я этого так не оставлю! Я покажу
вам, как собак распускать! Пора обратить внимание на подобных гос-
под, не желающих подчиняться постановлениям'! Как оштрафуют его,
мерзавца, так он узнает у меня, что значит собака и прочий бродячий
скот! Я ему покажу Кузькину мать!.. Елдырин, — обращается надзира-
тель к городовому, — узнай, чья это собака, и составляй протокол!
А собаку истребить надо. Не медля! Она, наверное, бешеная... Чья это
собака, спрашиваю?
— Это, кажись, генерала Жигалова! — говорит кто-то из толпы.
— Генерала Жигалова? Гм!.. Сним«-ка, Елдырин, с меня пальто...
Ужас, как жарко! Должно полагать, перед дождем... Одного только я
не понимаю: как она могла тебя укусить? — обращается Очумелов к
!8

20. Хркжину. — Нешто она достанет до пальца? Она маленькая, а ты ведь
вон какой здоровила! Ты, должно быть, расковырял палец гвоздиком,
а потом' и пришла в твою голову идея, чтоб сорвать. Ты ведь... изве-
стный народ! Знаю вас, чертей!
— Он, ваше благородие, цыгаркой ей в харю для смеха, а она, не
будь дура, и тяпни... Вздорный человек, ваше благородие!
— Врешь, кривой! Не видал, так, стало быть, зачем врать? Их бла-
городие умиый господин и понимают, ежели кто врет, а кто по совести,
как перед богом... А ежели я вру, так пущай мировой • рассудит.
У «его в законе сказано... Нынче все равны... У меня у самого брат
в жандармах... ежели хотите знать...
— Не рассуждать!
— Нет, это не генеральская... — глубокомысленно замечает городо-
вой. — У генерала таких нет. У него все больше лягавые...
— Ты это верно знаешь?
— Верно, ваше благородие...
— Я и сам знаю. У генерала собаки_ дорогие, породистые, а это —
чорт знает что! Ни шерсти, ни вида... подлость одна только... И этакую
собаку держать?!. Где же у вас ум? Попадись этакая собака в Петер-
бурге или Москве, то знаете, что было бы? Там не посмотрели бы в за-
кон, а моментально — не дыши! Ты, Хрюкин, пострадал и дела этого так
не оставляй... Нужно проучить! Пора...
— А может быть, и генеральская... — думает вслух городовой. — На
морде у ней не написано... Намедни во дворе у него такую видел.
— Вестимо, генеральская! — говорит голос из толпы.
— Г»!.. Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто... Что-то ветром
подуло... Знобит... Ты отведешь ее к генералу и спросишь та». Ска-
жешь, что я нашел и прислал... И скажи, чтобы ее не выпускали на
улицу... Она, может быть, дорогая, а ежели каждый свинья будет ей
в «ос сигаркой тыкать, то долго ли испортить. Собака — нежная тварь...
А ты, болван, опусти руку! Нечего свой дурацкий палец выставлять!
Сам виноват!..
— Повар. генеральский идет, его спросим... Эй, Прохор! Поди-ка,
милый, сюда! Погляди на собаку... Ваша?
— Выдумал! Этаких у нас отродясь не бывало!
— И спрашивать тут долго нечего, — говорит Очумелов. — Она бро-
дячая! Нечего тут долго разговаривать... Ежели сказал, что бродячая,
стало быть и бродячая... Истребить, вот и все.
— Это не наша, — продолжает Прохор. — Это генералова брата, что
намеднись приехал. Наш не охотник до борзых. Брат ихний охоч...
— Да разве братец ихний приехали? Владимир Иваныч? — спраши-
вает Очумелов, и все лицо его заливается улыбкой умиления. — Ишь
ты, господи! А я и не знал! Погостить приехали?
і Мировой — мировой судья, ведавший разбором мелких дел.
20

21. — В гости...
— Ишь ты, господи... Соскучились по братце... А я ведь и не знал!
Так это ихняя собачка? Очень рад... Возьми ее... Собачонка ничего
себе... Шустрая такая... Цап этого за палец! Ха-ха-ха... Ну, чего дро-
жишь? Ррр... Рр... Сердится шельма... цуцык этакий...
Прохор зовет собаку и идет с ней от дровяного склада... Толпа хо-
хочет над Хрюкиным.
— Я еще доберусь до тебя! — грозит ему Очумелов и, запахиваясь
в шинель, продолжает свой путь по базарной площади.
1884
НАЛИМ
Летнее утро. В воздухе тишина; только поскрипывает на берегу куз-
нечик да где-то робко мурлыкает орличка. На небе неподвижно стоят
перистые облака, похожие на рассыпанный снег... Около строящейся
купальни, под зелеными ветвями ивняка, барахтается в воде плотник
Герасим, высокий тощий мужик с рыжей курчавой головой и с лицом,
поросшимі волосами. Он пыхтит, отдувается и, сильно мигая глазами,
старается достать что-то из-под корней ивняка. Лицо его покрыто
пбтом. На сажень от Герасима, по горло в воде, стоит плотник Любим,
молодой горбатый мужик с треугольным лицомі и с узкими, китайскими
глазками. Как Герасим, так и Любим оба в рубахах и портах. Оба поси-
нели от холода, потому что уж больше часа сидят в воде...
— Да что ты все рукой тычешь? — кричит горбатый Любим, дрожа
как в лихорадке. — Голова ты садовая! Ты держи его, держи, а то
уйдет, анафема! Держи, говорю!
— Не уйдет... Куда ему уйтить? Он под корягу забился... —- говорит
Герасим охрипшим, глухим басом*, идущим не из гортани, а из глубины
живота. — Скользкий, шут, и ухватить не за что.
— Ты за зебры хватай, за зебры!
— Не видать жабров-то... Постой, ухватил за что-то... За губу ухва-
тил... Кусается, шут!
— Не тащи за губу, не тащи — выпустишь! За зебры хватай его, за
зебры хватай! Опять почал рукой тыкать! Да и беспонятный же мужик,
прости царица небесная! Хватай!
— «Хватай>... — дразнит Герасим. — Командер какой нашелся... Шел
бы да и хватал бы сам, горбатый чорт... Чего стоишь?
— Ухватил бы я, коли б можно было... Нешто при моей низкой
комплекции можно под берегом* стоять? Там глыбоко!
— Ничего, что глыбоко... Ты вплавь...
Горбач взмахивает руками, подплывает к Герасиму и хватается за
ветки. При первой же попытке стать на ноги он погружается с головой
и пускает пузыри.
•21

22. — Говорил же, что глыбоко! — говорит он, сердито вращая белка-
ми. — На шею тебе сяду, что ли?
— А ты на корягу стань... Коряг много, словно лестница...
Горбач нащупывает пяткой корягу и, крепко ухватившись сразу эа
несколько веток, становится на нее... Совладавши с равновесием и укре-
пившись на новой позиции, он изгибается и, стараясь не набрать в рот
воды, начинает правой рукой шарить между корягами. Путаясь в водо-
рослях, скользя по мху, покрывающему коряги, рука его наскакивает на
колючие клешни рака...
— Тебя еще тут, чорта, не видали! — говорит Любим и со злобой
выбрасывает на берег рака.
Наконец рука его нащупывает руку Герасима и, спускаясь по ней,
доходит до чего-то склизкого, холодного.
— Во-от он!.. — улыбается Любим. — Зда-аровый, шут... Оттопырь-ка
пальцы, я его сичас... за зебры... Постой, «е толкай локтем... я его
сичас... сичас... дай только взяться... Далече, шут, под корягу забился,
не за что и ухватиться... Не доберешься до головы... Пузо одно только
и слыхать... Убей мне на шее комара — жжет! Я сичас... под зебры его...
Заходи сбоку, пхай его, пхай! Шпыняй его пальцем!
Горбач, надув щеки, притаив дыхание, вытаращивает глаза и, пови-
димому, уже залезает пальцами «под зебры», но тут ветки, за которые
цепляется его левая рука, обрываются, и он, потеряв равновесие, —
бултых в воду! Словно испуганные, бегут от берега волнистые круги,
и на месте падения вскакивают пузыри. Горбач выплывает и, фыркая,
хватается эа ветки.
— Утонешь еще, чорт, отвечать за тебя придется!.. — хрипит Гера-
сим. — Вылазь, ну тя к лешему! Я сам вытащу!
Начинается ругань... А солнце печет и печет. Тени становятся короче
и уходят в самих себя, как рога улитки... Высокая трава, пригретая
солнцем, начинает испускать из себя густой, приторно- медовый запах.
Уж скоро полдень, а Герасим и Любим все еще барахтаются под ивня-
ком. Хриплый бас и озябший визгливый тенор неугомонно нарушают
тишину летнего дня.
—- Тащи его за зебры, тащи! Постой, я его выпихну! Да куда суешь-
ся-то с кулачищем? Ты пальцем, а не кулаком — рыло! Заходи сбоку!
Слева заходи, слева, а то вправе колдобина! Угодишь к лешему на
ужин! Тяни за губу!
Слышится хлопанье бича..." По отлогому берегу к водопою лениво
плетется стадо, гонимое пастухом Ефимом. Пастух, дряхлый старик с
одним глазом и покривившимся ртом, идет, понуря голову, и глядит
себе под ноги. Первыми подходят к воде овцы, за ними лошади, за ло-
шадьми коровы.
— Потолкай его из-под низу! — слышит" он голос Любима. — Про-
сунь палец! Да ты глухой, чо-орт, что ли? Тьфу!
— Кого это вы, братцы? — кричит Ефим.
22

24. — Налима! Никак не вытащи»! Под корягу забился! Заходи сбоку!
Заходи, заходи!
Ефим минуту щурит свой глаз на рыболовов, затем снимает лапти,
сбрасывает с плеч мешочек и снимает рубаху. Сбросить порты нехватает
у него терпения, и он, перекрестясь, балансируя худыми темными рука-
ми, лезет в портах в воду... Шагов пятьдесят он проходит по илистому
дну, но затем пускается вплавь.
— Постой, ребятушки! — кричит он. — Постой! Не вытаскивайте его
зря, упустите. Надо умеючи!..
Ефим присоединяется к плотникам, и все трое, толкая друг друга
локтями и коленями, пыхтя и ругаясь, толкутся на одном месте... Горба-
тый Любим захлебывается, и воздух оглашается резким, судорожным
кашлем.
— Где пастух? — слышится с берега крик. — Ефи-им! Пастух! Где
ты? Стадо в сад полезло! Гони, гони из саду! Гони! Да где же он, ста-
рый разбойник?
Слышатся мужские голоса, затем женский... Из-за решетки барского
сада показывается барин Аидрей Андреич в халате из персидской шали
и с газетой в руке... Он смотрит вопросительно по направлению криков,
несущихся с реки, и потом быстро семенит к купальне...
— Что здесь? Кто орет? — спрашивает он строго, увидав сквозь вет-
ви ивняка три мокрые головы рыболовов. — Что вы здесь копошитесь?
— Ры... рыбку ловим... — лепечет Ефим, не поднимая головы.
— А вот я тебе задам рыбку! Стадо в сад полезло, а он рыбку!..
Когда же купальня будет готова, черти? Два дня как работаете, а где
ваша работа?
— Бу... будет готова... — кряхтит Герасим. — Лето велико, успеешь
еще, вашескородие, помыться... Пфррр... Никак вот тут с налимом не
управимся... Забрался под корягу и словно в норе: ни туда, ни сюда...
— Налим? — спрашивает барин, и глаза его подергиваются лаком. —
Так тащите его скорей!
— Ужо дашь полтинничек... Удружим ежели... Здоровенный налим,
что твоя купчиха... Стбит, вашескородие, полтинник... за труды... Не
мни его, Любим, «е мни, а то замучишь! Подпирай снизу! Тащи-ка
корягу кверху, добрый человек... как тебя? Кверху, а не книзу, дьявол!
Не болтайте ногами!
Проходит пять минут, десять... Барину становится невтерпеж.
— Василий! — кричит он, повернувшись к усадьбе. — Васька! Позо-
вите ко мне Василия!
Прибегает кучер Василий. Он что-то жует и тяжело дышит.
— Полезай в воду, — приказывает ему барин, — помоги им выта-
щить валима... Налима не вытащат!
Василий быстро раздевается и лезет в воду.
— Я сичас... — бормочет он. — Где налим? Я сичас... Мы это мигом!..
А ты бы ушел, Ефим! Нечего тебе тут, старому человеку, не в свое
24

25. дело мешаться! Который тут налим? Я его сичас... Вот он! Пустите
руки!
— Да чего пустите руки? Сами знаем: пустите руки! А ты вытащи!
— Да нешто его так вытащишь? Надо за_л>олову!
— А голова под корягой! Знамо дело, дурак!
— Ну, не лай, а то влетит! Сволочь!
— При господине барине и такие слова... — лепечет Ефим. — Не
вытащите вы, братцы! Уж больно ловко он засел туда!
— Погодите, я сейчас... — говорит барин и начинает торопливо раз-
деваться. — Четыре вас дурака, и налима вытащить не можете!
Раздевшись, Андрей Андреич дает себе остынуть в лезет в воду. Но
и его вмешательство не ведет ни к чему.
— Подрубить корягу надо! — решает наконец Любим. — Герасим,
сходи за топором! Топор подайте!
— Пальцев-то себе не отрубите! — говорит барин, когда слышатся
подводные удары топора о корягу. — Ефим! Пошел вон отсюда! Постой-
те, я налима вытащу... Вы не тово...
Коряга подрублена. Ее слегка надламывают, и Андрей Андреич, к ве-
ликому своему удовольствию, чувствует, как его пальцы лезут налиму
под жабры.
— Тащу, братцы! Не толпитесь... стойте... тащу!
На поверхности показывается большая налимья голова и за нею чер-
ное аршинное тело. Налим тяжело ворочает хвостом и старается вы-
рваться.
— Шалишь... Дудки, брат. Попался? Ага!
По всем лицам разливается медовая улыбка. Минута проходит в мол-
чаливом созерцании.
— Знатный налим! — лепечет Ефим, почесывая под ключицами. —
Чай, фунтов десять будет...
— Нда... — соглашается барин. — Печонка-то так и отдувается. Так
и прет ее из ■нутра. А... ах!
Налим вдруг неожиданно делает резкое движение хвостом вверх,
и рыболовы слышат сильный плеск... Все растопыривают руки, но уже
поздно: налим — поминай как звали.
1885
ЛОШАДИНАЯ ФАМИЛИЯ
У отставного генерал-майора Булдеева разболелись зубы. Он полос-
кал рот водкой, коньяком, прикладывал к больному зубу табачную
копоть, опий, скипидар, керосин, мазал щеку иодом, в ушах у него была
вата, смоченная в спирту, «о .все это или не помогало, или вызывало
тошноту. Приезжал доктор. Он поковырял в зубе, прописал хину, н* и
2.5

26. это не помогло. На предложение вырвать больной зуб генерал ^ответил
отказом. Все домашние - жена, дети, прислуга, даже пова ^"°* ^ пик
«а — предлагали каждый свое средство. Между прочим-, и приказчик
Булдеева, Иван Евсеич, пришел к нему и посоветовал полечиться заго-
вором.
— Тут, в нашем уезде, ваше превосходительство, — сказал он, —
лет десять назад служил акцизный 1 Яков Васильич. Заговаривал зу-
бы — первый сорт. Бывало отвернется к окошку, пошепчет, поплюет — и
как рукой! Сила ему такая дадена...
— Где же он теперь?
— А после того, как его иэ акцизных увольнили, в Саратове у тещи
живет. Теперь только зубами и кормится. Ежели у которого человека
заболит зуб, то и идут к нему, помогает... Тамошних саратовских на
дому у себя пользует, а ежели которые из других городов, то по теле-
графу. Пошлите ему, ваше превосходительство, депешу, что так, мол,
вот и так... у раба божьего Алексия зубы болят, прошу выпользовать.
А деньги за лечение почтой пошлете.
— Ерунда! Шарлатанство!
— А вы попытайте, ваше превосходительство. До водки очень охот-
ник, живет не с женой, а с немкой, ругатель, но, можно сказать, чудо-
действенный господин!
— Пошли, Алеша! — взмолилась генеральша. — Ты вот не веришь
в заговоры, а я на себе испытала. Хотя ты и не веришь, но отчего не
послать? Руки ведь не отвалятся от этого.
— Ну ладно, — согласился Булдеев. — Тут не только что к акцизно-
му, но и к чорту депешу пошлешь... Ох! Мочи нет! Ну, где твой акциз-
ный живет? Как к «ему писать?
Генерал сел за стол и взял перо в руки.
— Его в Саратове каждая собака знает, — сказал приказчик. —
Извольте писать, ваше превосходительство, в город Саратов, стало
быть... Его благородию господину Якову Васильичу... Васильичу...
— Ну?
— Васильичу... Якову Васильичу... а по фамилии... А фамилию вот
и забыл!.. Васильичу... Чорт... Как же его фамилия? Давеча, как сюда
шел, помнил... Позвольте-с...
Иван Евсеич поднял глаза к потолку и зашевелил губами. Булдеев
и генеральша ожидали нетерпеливо.
— Ну что же? Скорей думай!
— Сейчас... Васильичу... Якову Васильичу... Забыл! Такая еще про-
стая фамилия... слоено как бы лошадиная... Кобылин? Нет, не Кобылин.
Постойте... Жеребцов нешто? Нет, и не Жеребцов. Помню, фамилия
лошадиная, а какая — иэ головы вышибло...
'Акцизный — чиновник акцизного ведомства, собиравшего налоги на такие
товары, как сахар, чай, спички и др.
26

28. царствие ему небесное, мертвого трупа. Иду это я третьего числа с же-
ной Анфисой тихо, благородно, смотрю — стоит на берегу куча разного
народа людей. По какому полному праву тут народ собрался? спраши-
ваю. Зачем? Нешто в законе сказано, чтоб народ табуном ходил? Кри-
чу: разойдись! Стал расталкивать народ, чтоб расходились по домам.
приказал сотскому гнать взашей...
— Позвольте, вы ведь не урядник, не староста, — разве это ваше
дело народ разгонять?
— Не его! Не его! — слышатся голоса из разных углов камеры. —"
Житья от него нету, вашескородие! Пятнадцать лет от него терпим!
Как пришел со службы, так с той поры хоть из села беги. Замучил
всех!
— Именно так, вашескородие! — говорит 'свидетель староста. — Всем
миром жалимся. Жить с ним никак невозможно! С образами ли ходим,
свадьба ли, или, положим, случай какой, везде он кричит, шумит, всё
порядки вводит. Ребятам уши дерет, за бабами подглядывает, чтоб чего
не вышло, словно свекор какой... Намеднись по избам ходил, приказы-
вал, чтоб песней не пели и чтоб огней не жгли. Закона, говорит, такого
нет, чтоб песни петь.
— Погодите, вы еще успеете дать показание, — говорит мировой, —
а теперь пусть - Пришибеев продолжает. Продолжайте, Пришибеев!
— Слушаю-с! — хрипит унтер. — Вы, ваше высокородие, изволите
говорить, не мое это дело народ разгонять... Хорошо-с... А ежели бес-
порядки? Нешто можно дозволять, чтобы народ безобразил? Где это
в законе написано, чтоб народу волю давать? Я не могу дозволять-с
Ежели я не стану их разгонять да взыскивать, то кто же станет? Никто
порядков настоящих не знает, во всем -селе только я один, можно ска-
зать, ваше высокородие, знаю, как обходиться с людьми простого зва-
ния, и, ваше высокородие, я могу все понимать. Я не мужик, я унтер-
офицер, отставной каптенармус 1 , в Варшаве служил, в штабе-с, а после
того, изволите знать, как в чистую вышел, был в пожарных-с, а после
того по слабости болезни ушел из пожарных и два года в мужской
классической прогимназии в швейцарах служил... Все порядки знаю-с.
А мужик — простой человек, он ничего не понимает и должен меня
слушать, потому — для его же пользы. Взять хоть это дело, к примеру...
Разгоняю я народ, а на берегу на песочке утоплый труп мертвого чело-
века. По какому такому основанию, спрашиваю, он тут лежит? Нешто
это порядок? Что урядник глядит? Отчего ты, говорю, урядник, началь-
ству знать не даешь? Может, этот утоплый. покойник сам утоп, а может,
тут дело Сибирью пахнет. Может, тут уголовное смертоубийство...
А урядник Жигин никакого внимания, только папироску курит. «Что
это, говорит, у вас за указчик такой? Откуда, говорит, он у вас такой
і Каптенармус— в царской армии заведующий кладовой, где хранилось-
обмундирование и тому подобное имущество.
30

30. взялся? Нешто мы без него, говорит, не знаем нашего поведения?»
Стало быть, говорю, ты не знаешь, дурак этакой, коли тут стоишь и без
внимания. «Я, говорит, еще вчера дал знать становому приставу». —
Зачем же, спрашиваю, становому приставу? По какой статье свода
законов? Нешто в таких делах, когда утопшие, или- удавившие, и прочее
тому подобное, — нешто в таких делах становой может? Тут, говорю,
дело уголовное, гражданское... Тут, говорю, скорей посылать эстафет
господину следователю и судьям-с. И перво-наперво ты должен, говорю,
составить акт и послать господину мировому судье. А он, урядник, все
слушает и смеется. И мужики тоже. Все смеялись, ваше высокородие.
Под присягой могу показать. И этот смеялся, и вот этот, и Жигин
смеялся. Что, говорю, зубья скалите? А урядник и говорит: «Мировому,
говорит, судье такие дела неподсудны». От этих самых слов меня даже
в жар бросило. Урядник, ведь ты это сказывал? — обращается унтер к
уряднику Жигину.
— Сказывал.
— Все слыхали, как ты это самое при всем просто» народе: «Миро-
вому судье такие дела неподсудны». Все слыхали, как ты это самое...
Меня, ваше высокородие, в жар бросило, я даже сробел весь. Повтори,
говорю, повтори, такой-сякой, что ты сказал! Он опять эти самые сло-
ва... Я к нему. Как же, говорю, ты можешь так объяснять про господи-
на мирового судью? Ты, полицейский урядник, да против власти? А? Да
ты, говорю, знаешь, что господин мировой судья, ежели пожелают,
могут тебя за такие слова в губернское жандармское управление по при-
чине твоего неблагонадежного поведения? Да ты знаешь, говорю, куда
за такие политические слова тебя угнать может господин мировой судья?
А старшина говорит: «Мировой, говорит, дальше своих пределов ничего
обозначить не может. Только малые дела ему подсудны». Так и сказал,
все слышали... Как же, говорю, ты смеешь власть уничижать? Ну,
говорю, со мной не шути шуток, а то дело, брат, плохо. Бывало в Вар-
шаве или когда в швейцарах был в мужской классической прогимназии,
то как заслышу какие неподходящие слова, то гляжу на улицу, не ви-
дать ли жандарма; ітЬди, говорю, сюда, кавалер, — и все ему докла-
дываю. А тут, в деревне, кому скажешь?.. Взяло меня зло. Обидно ста«--
ло, что нынешний народ забылся в своеволии и неповиновении, я
размахнулся и... конечно, не то чтобы сильно, а так, правильно, поле-
гоньку, чтоб не смел про ваше высокородие такие слова говорить... За
старшину урядник вступился. Я, стало быть, и урядника... И пошло...
Погорячился, ваше высокородие, ну, да ведь без того нельзя, чтоб не
побить. Ежели глупого человека не побьешь, то на твоей же душе грех.
Особливо, ежели за дело... ежели беспорядок...
— Позвольте! За непорядками есть кому глядеть. На это есть уряд-
ник, староста, сотский...
— Уряднику за всем' не углядеть, да урядник и не понимает того,
что я понимаю...
32

31. — Но поймите, что это не ваше дело!
— Чего-с? Как же это не мое? Чудно-с... Люди безобразят, и не мое
дело! Что ж мне хвалить их, что ли? Они вот жалятся вам, что я песни
петь запрещаю... Да что хорошего в песнях-то? Вместо того чтоб делом
каким заниматься, они песни... А еще тоже моду взяли вечера с огнем
сидеть. Нужно спать ложиться, а у них разговор да смехи. У меня за-
писано-с!
— Что у вас записано?
— Кто с огнем сидит.
Пришибеев вынимает из кармана засаленную бумажку, надевает
очки и читает:
— «Которые крестьяне сидят с огнем>: Иван Прохоров, Савва Мики-
форов, Петр Петров. Солдатка Шустрова, вдова, живет в развратном
беззаконии с Семеном Кисловым. Игнат Сверчок занимается волшебст-
вом, и жена его Мавра есть ведьма, по ночам ходит доить чужих ко-
ров».
— Довольно! — говорит судья и начинает допрашивать свидетелей.
Унтер Пришибеев поднимает очки на лоб и с удивлением глядит на
мирового, который, очевидно, не на его стороне. Его выпученные глаза
блестят, нос становится ярко-красным. Глядит он на мирового, на сви-
детелей и никак не может понять, отчего это мировой так взволнован
и отчего из всех углов камеры слышится то ропот, то сдержанный смех.
Непонятен ему и приговор: на месяц под арест!
— За что?! — говорит он, разводя в недоумении руками. — По како-
му закону?
И для него ясно, что мир изменился и что жить на свете уже никак
невозможно. Мрачные, унылые мысли овладевают им. Но, выйдя из
камеры и увидев мужиков, которые толпятся и говорят о чем-то, он по
привычке, с которой уже совладать не может, вытягивает руки по швам
и кричит хриплым, сердитым голосом: -
— Наррод, расходись! Не толпись! По домам!
1885
ПЕРЕСОЛИЛ
Землемер Глеб Гаврилович Смирнов приехал на станцию «Гнилушки».
До усадьбы, куда он был вызван для межевания, оставалось еще про-
ехать на лошадях верст тридцать — сорок. (Ежели возница не пьян и
лошади не клячи, то я тридцати верст не будет, а коли возница с мухой
да кони наморены, то целых пятьдесят наберется.)
_— Скажите, пожалуйста, где я могу найти здесь почтовых лоша-
дей? — обратился землемер к станционному жандарму.
3 Юноо 33

32. — Караул! — заголосил он. — Караул! Бери, окаянный, и лошадь и
телегу, только не губи ты моей души! Караул!
Послышались скорые, удаляющиеся шаги, треск хвороста — и все
смолкло... Землемер, не ожидавший такого реприманда *, первым делом
остановил лошадь, потом уселся поудобней на телеге и стал думать.
«Убежал... испугался, дурак... Ну, как теперь быть? Самому продол-
жать путь нельзя, потому что дороги не знаю, да и могут подумать, что
я у него лошадь украл... Как быть?»
— Клим-! Клим!
— Клим!-.. — ответило эхо.
От мысли, что ему всю ночь придется просидеть в темном лесу на
холоде и слышать только волков, эхо да фырканье тощей кобылки, зем-
лемера стало коробить вдоль спины, словно холодным терпугом.
— Климушка! — закричал он. — Голубчик! Где ты, Климушка?
Часа два кричал землемер, и только после того, как он охрип и по-
мирился с мыслью о ночевке в лесу, слабый ветерок донес до него чей-
то стон.
— Климі! Это ты, голубчик? Поедем!
— У.. .убьешь!
— Да я пошутил, голубчик! Накажи меня господь, пошутил! Какие
у меня револьверы! Это я от страха врал! Сделай милость, поедем!
Мерзну!
Клим, сообразив, вероятно, что настоящий разбойник давно бы уж
исчез с лошадью и телегой, вышел иэ лесу и нерешительно подошел
к своему пассажиру.
— Ну, чего, дура, испугался? Я— я пошутил, а ты испугался... Са-
дись!
— Бог с тобой, барин, — проворчал Клим, влезая в телегу. — Если б
знал, и за сто целковых не повез бы. Чуть я не помер от страха...
Клим стегнул по лошаденке. Телега задрожала. Клим стегнул еще
раз, и телега покачнулась. После четвертого удара, когда телега трону-
лась с места, землемер закрыл уши воротником и задумался. Дорога и
Клим ему уже не казались опасными.
1885
МАЛЬЧИКИ
— Володя приехал! — крикнул кто-то на дворе.
— Володичка приехали! — завопила Наталья, вбегая в столовую.—
Ах, боже мой!
Вся семья Королевых, с часу на час поджидавшая своего 'Володю,
бросилась к окнам. У подъезда стояли широкие розвальни, и от тройки
белых лошадей шел густой туман. Сани были пусты, потому что Володя
1 Реприманд (фр. гёргітап йе) — выговор.

33. Уже' стоял в сенях и красными, озябшими пальцами развязывал башлык.
Его гимназическое пальто, фуражка, калоши и волосы на висках были
покрыты инеем, и весь он, от головы до ног, издавал такой вкусный
морозный запах, что, глядя на него, хотелось озябнуть и сказать: «бррр!»
Мать и тетка бросились обнимать и целовать его, Наталья повалилась
к его «огам и начала стаскивать с него валенки, сестры подняли визг,
двери скрипели, хлопали, а отец Володи, в одной жилетке и с ножница-
ми в руках вбежал в переднюю и закричал испуганно:
— А мы тебя еще вчера ждали! Хорошо доехал? Благополучно?
Господи боже мой, да дайте же ему с отцом поздороваться! Что я не
отец, что ли?
«Гав, гав!» ревел басом' Милорд, огромный черный пес, стуча хво-
стом по стенам и мебели.
•Все смешалось в один сплошной радостный звук, продолжавшийся
минуты две. Когда первый порыв радости прошел, Королевы заметили,
что, кроме Володи, в передней находился еще один маленький человек,
окутанный в платки, шали и башлыки и покрытый инеем; он неподвижно
стоял в углу, в тени, бросаемой большой лисьей шубой.
— Володичка, а это же кто? — спросила шопотом мать.
— Ах! — спохватился Володя. — Это, честь имею представить, мой
товарищ Чечевицын, ученик второго класса... Я привез его с собой пого-
стить у нас.
' — Очень приятно, милости просим! — сказал радостно отец. — Изви-
ните, я по-домашнему, без сюртука... Пожалуйте! Наталья, помоги гос-
подину Черепицыну раздеться! Господи боже мой, да прогоните эту
собаку! Это наказание!
Немного погодя Володя и его друг Чечевицын, ошеломленные шум-
ной встречей и все еще розовые от холода, сидели за столом и пили
чай. Зимнее солнышко, проникая сквозь снег и узоры на окнах, дрожало
на самоваре и купало свои чистые лучи в полоскательной чашке. В ком-
нате -было тепло, и мальчики чувствовали, как в их озябших телах, не
желая уступать друг другу, щекотались тепло и мороз.
— Ну, вот скоро и рождество! — говорил нараспев отец, крутя иэ
тсмнорыжего табаку папиросу. — А давно ли было лето и мать плакала,
тебя провожаючи? Ан ты и приехал... Время, брат, идет быстро!' Ахнуть
не успеешь, как старость придет. Господин Чибисов, кушайте, прошу
вас, не стесняйтесь! У нас попросту.
Три сестры Володи, Катя, Соня и Маша — самой старшей из них
было одиннадцать лет, — сидели за столом и не отрывали глаз от ново-
го знакомого. Чечевицын был такого же возраста и роста, как Володя,
но не так пухл и бел, а худ, смугл, покрыт веснушками. Волосы у него
были щетинистые, глаза узенькие, губы толстые; вообще был ов очень
некрасив, и если б на нем не было гимназической куртки, то по наруж-
ности его можно было бы принять за кухаркина сына. Он был угрюм,
■все время молчал и ни разу не улыбнулся Девочки, глядя на него, сразу
37

34. сообразили, что это, должно быть, очень умный и ученый человек. Он
о чем-то все время думал и так был занят своими мыслями, что когда
его спрашивали о чем-нибудь, то он вздрагивал, встряхивал головой и
просил повторить вопрос.
Девочки заметили, что и Володя, всегда веселый и разговорчивый, на
этот раз говорил мало, вовсе не улыбался и как будто даже ие рад был
тому, что приехал домой. Пока сидели за чаем, он обратился к сестрам
только раз, да и то с какими-то странными словами. Ои указал пальцем
на самовар и сказал:
— А) в Калифорнии вместо чая пьют джин.
Он тоже был занят какими-то мыслями, и, судя по тем взглядам,
какими он изредка обменивался с другом своим Чечевицыньш, мысли у
мальчиков были общие.
После чаю все пошли в детскую. Отец и девочки сели за стол и за-
нялись работой, которая была прервана приездом мальчиков. Они делали
из разноцветной бумаги цветы и бахрому для елки. Это была увлека-
тельная и шумная работа. Каждый вновь сделанный цветок девочки
встречали восторженными криками, даже криками ужаса, точно этот
цветок падал с неба; папаша тоже восхищался и изредка бросал нож-
ницы на пол, сердясь на них за то, что они тупы. Мамаша вбегала в
детскую с очень озабоченным лицом и спрашивала:
— Кто взял мои ножницы? Опять ты, Иван Николаич, взял мои
ножницы?
— Господи боже мой, даже ножниц не дают! — отвечал плачущим
голосом Иван Николаич и, откинувшись на спинку стула, принимал позу
оскорбленного человека, но через минуту опять восхищался.
В предыдущие свои приезды Володя тоже занимался приготовления-
ми для елки или бегал на двор поглядеть, как кучер и пастух делали
снеговую гору, «о теперь он и Чечевицын не обратили никакого внима-
ния на разноцветную бумагу и ни разу даже не побывали в конюшне,
а сели у окна и стали о чем-то шептаться; потом они оба вместе
раскрыли географический атлас и стали рассматривать какую-то
карту.
— Сначала в Пермь... — тихо говорил Чечевицын... — оттуда в Тю-
мень... потом Томск... потом... потом... в Камчатку... Отсюда самоеды
перевезут на лодках через Берингов пролив,,, Вот тебе и Америка... Тут
много пушных зверей.
— А Калифорния? — спросил Володя.
— Калифорния -ниже... Лишь бы в Америку попасть, а Калифор-
ния не за горами. Добывать же себе пропитание можно охотой и гра-
бежом, а
Чечевицын весь день сторонился девочек и глядел на них испод-
лобья. После вечернего чая случилось, что его минут на пять оставили
одного с девочками. Неловко было молчать. Он сурово кашлянул, потер
правой ладонью левую руку, поглядел угрюмо на Катю и спросил:
34

36. — Вы читали Майн-Рида?
— Нет, не читала... Послушайте, вы умеете на коньках кататься?
Погруженный в свои мысли, Чечевицын ничего «е ответил на этот
вопрос, а только сильно надул щеки и сделал такой вздох, как будто
ему было очень жарко. Он еще раз поднял глаза на Катю и сказал:
— Когда стадо бизонов бежит через пампасы, то дрожит земля, а
в это время мустанги, испугавшись, брыкаются и ржут. — Нечевицын
грустно улыбнулся и добавил: — А также иідейцы «ападают на поезда.
Но хуже всего это моокиты и термиты.
— А что это такое?
— Это вроде муравчиков, только с крыльями. Очень сильно кусают-
ся. Знаете, кто я?
— Господин Чечевицын.
— Нет. Я Монтигомо Ястребиный Коготь, вождь непобедимых.
Маша, самая маленькая девочка, поглядела на него, потом на окно,
за которым уже наступал вечер, и оказала в раздумье:
— А у «ас чечевицу вчера готовили.
Совершенно непонятные слова Чечевицына и то, что он постоянно
шептался с Володей, и то, что Володя не играл, а все думал о чем-то, —
все это было загадочно и странно. И обе старшие девочки, Катя и Соня,
стали зорко следить за мальчиками. Вечером, когда мальчики ложились
спать, девочки подкрались к двери и подслушали их разговор. О, что
они узнали! Мальчики собирались бежать куда-то в Америку добывать
золото; у них для дороги было уже все готово: пистолет, два но"жа,
сухари, увеличительное стекло для добывания огня, компас и четыре
рубля денег. Они узнали, что мальчикам придется пройти пешком не-
сколько тысяч верст, а по дороге сражаться с тиграми и дикарями,
потом добывать золото и слоновую кость, убивать врагов, поступать
в морские разбойники, пить джин и в конце концов жениться на краса-
вицах и обрабатывать плантации. Володя и Чечевицын говорили и в
увлечении перебивали друг друга. Себя Чечевицын называл при этом
так: «Монтигомо Ястребиный Коготь», а Володю — «бледнолицый брат
мой».
— Ты смотри же, не говори маме, — сказала Катя Соне 1, отправляясь
с «ей спать. — Володя привезет нам из Америки золота и слоновой
косей, а если ты скажешь, то его не пустят.
Накануне сочельника Чечевицын целый день рассматривал карту
Азии и что-то записывал, а Володя, томный, пухлый, как укушенный
пчелой, угрюмо ходил по комнатам и ничего не ел. И раз даже в дет-
ской он остановился перед иконой, перекрестился и сказал:
— Господи, прости меня грешного! Господи, сохрани мою бедную,
несчастную даму!
К вечеру он расплакался. Идя спать, он долго обнимал отца, мать
и сестер. Катя и Соня понимали, в чем тут дело, а младшая, Маша,
40

37. ничего не понимала, решительно ничего, и только при взгляде на Чече-
вицына задумывалась и говорила со вздохом:
— Когда пост, няня говорит, надо кушать горох и чечевицу.
Рано утром в сочельник Катя и Соня тихо поднялись с постелей и
пошли посмотреть, как мальчики будут бежать в Америку. Подкрались
к двери.
— Так ты не поедешь? — сердито спрашивал Чечевицын. — Говори:
не поедешь?
— Господи! — тихо плакал Володя. — Как же я поеду? Мне маму
жалко.
— Бледнолицый брат мой, я прошу тебя, поедем! Ты же уверял, что
поедешь, сам меня сманил, а как ехать, так вот и струсил.
— Я. ...я не струсил... а мме... м>не маму жалко.
— Ты говори: поедешь или нет?
Я поеду, только... только погоди. Мне хочется дома пожить.
— В таком' случае, я сам поеду! — решил Чечевицын. — И без тебя
обойдусь. Л еще тоже хотел охотиться на тигров, сражаться! Когда так,
отдай же мои пистоны!
Володя эап іакал так горько, что сестры не выдержали и тоже тихо
заплакали. Наступила тишина.
- Так ты не поедешь? — еше раз спросил Чечевицын.
— По... поеду
— Так одевайся!
И Чечсшщьш. чтобы уговорить Володю, хвалил Америку, рычал, как
тигр, изображал пароход, бранился, обещал отдать Володе всю слоно-
вую кость и все львиные и тигровые шкуры.
И этот худенький смуглый мальчик со щетинистым* волосами и вес-
нушками казался девочкам» необыкновенным, замечательным. Это был
герой, решительный, неустрашимый человек, и рычал он так, что, стоя
за дверями, и самом деле можно было подумать, что это тигр или
лев.
Когда девочки вернулись к себе и одевались. Катя с глазами, пол-
ными слез, сказала:
— Ах, мне так страшно!
До двух часов, когда сели обедать, все было тихо, но за обедом
вдруг оказалось, что мальчиков нет дома. Послали в людскую, в ко-
нюшню, во флигель к приказчику — там их не было. Послали в дерев-
ню — и там не нашли. И чай потом тоже пили без мальчиков, а когда
садились ужинать, мамаша очень беспокоилась, даже плакала. А ночью
опять ходили в деревню, искали, ходили с фонарями на реку. Боже,
какая поднялась суматоха!
На другой день приезжал урядник, писали и столос іі какую-то бума
гу. Мамаша плакала.
Но вот у крыльца остановились розвальни, и от тройки белых лоша-
дей валял пар.

38. — Володя приехал! — крикнул кто-то на дворе.
— Володичка приехали! — завопила Наталья, вбегая в столовую.
И Милорд залаял басом: «Гав! гав!» Оказалось, что мальчиков задер-
жали в городе, в Гостином дворе (там они ходили и все спрашивали,
где продается порох). Володя как вошел в переднюю, так и зарыдал и
бросился матери на шею. -Девочки, дрожа, с ужасомі думали о том, чтб
теперь будет, слышали, как папаша повел Володю и Чечевицына к себе
в кабинет и долго там 1 говорил с ними; и мамаша тоже говорила и пла-
кала.
— Разве это так можно? — убеждал папаша. — Не дай бог, узнают
в гимназии, вас исключат. А вам стыдно, господин Чечевицын! Нехо-
рошо-с! Вы зачинщик, и, надеюсь, вы будете наказаны вашими роди-
телями! Разве это так можно? Вы где ночевали?
— На вокзале, — гордо ответил Чечевицын.
Володя потом лежал, и ему к голове прикладывали полотенце, смо-
ченное в уксусе. Послали куда-то телеграмму, и на другой день приеха-
ла дама, мать Чечевицына, и увезла своего сына.
Когда уезжал Чечевицын, то лицо у него было суровое, надменное,
и, прощаясь с девочками, он не сказал ни одного слова; только взял у
Кати тетрадку и написал в знак памяти: «Монтигомо Ястребиный Ко-
готь».
1887
БЕЗЗАЩИТНОЕ СУЩЕСТВО
Как ни силен был ночью припадок подагры, как ни скрипели потом
нервы, а Кистунов все-таки отправился утром на службу и своевременно
начал приемку просителей и клиентов банка. Вид у него был томный,
замученный, и говорил он еле-еле, чуть дыша, как умирающий.
— Что вам угодно? — обратился он к просительнице, в допотопном
салопе, очень' похожей сзади на большого навозного жука.
— Изволите ли видеть, ваше превосходительство, — начала скоро-
говоркой просительница, — муж мой, коллежский асессор Щукин, про-
болел пять месяцев, и пока он, извините, лежал дома и лечился, ему без
всякой причины отставку дали, ваше превосходительство, а когда я по-
шла за его жалованьем, они, изволите видеть, вычли из его жалованья
двадцать четыре рубля тридцать шесть копеек! «За что?» спрашиваю
«А он, говорит, из товарищеской кассы брал и за него другие чиновники
ручались». Как же так? Нешто он мог без моего согласия брать? Это
невозможно, ваше превосходительство. Да почему такое? Я женщина
бедная, только и кормлюсь жильцами... Я слабая, беззащитная... От всех
обиду терплю и ни от кого доброго слова не слышу...
Просительница заморгала глазами и полезла в салоп за платком
Кистунов взял от нее прошение- и стал читать
42

39. — Позвольте, как же это? — пожал он плечами. — Я ничего не по-
нимаю. Очевидно, вы, сударыня, не туда попали. Ваша просьба по суще-
ству совсем к нам не относится. Вы потрудитесь обратиться в то ведом-
ство, где служил ваш муж.
— И-и, батюшка, я в пяти местах уже была и везде даже прошения
не вз«іли! — сказала Щукина. — Я уж и голову потеряла, да спасибо, дай
бог здоровья зятю Борису Матвеичу, надоумил к вам сходить. сВы, го-
ворит, мамаша, обратитесь к господину Кистунову: он влиятельный
человек, для вас все может сделать»... Помогите, ваше превосходитель-
ство!
— Мы, госпожа Щукина, ничего не можем для вас сделать... Пой-
мите вы: ваш муж, насколько я могу судить, служил по военно-меди-
цинскому ведомству, а наше учреждение совершенно частное, коммер-
ческое, у нас банк. Как не понять этого!
Кистунов еще раз пожал плечами и повернулся к господину в воен-
ной форме, с флюсом.
— Ваше превосходительство, — пропела жалобным голосом Щуки-
на, — а что муж болен был, у меня докторское свидетельство есть! Вот
оно, извольте поглядеть!
— Прекрасно, я верю вам, — сказал раздраженно Кистунов, — но,
повторяю, это к нам не относится. Странно и даже смешно! Неужели
ваш муж не знает, куда вам обращаться?
— Он, ваше превосходительство, у меня ничего не знает. Зарядил
одно: сНе твое дело! пошла вон!» — да и все тут... А чье же дело?
Ведь на моей-то шее они сидят! На ное-ей!
Кистунов опять повернулся к Щукиной и стал объяснять ей раз-
ницу между ведомством военно-медицинским и частным банком.
Та внимательно выслушала его, кивнула в знак согласия головой и
сказала:
— Так, так, так... Понимаю, батюшка. В таком случае, ваше прево-
сходительство, прикажите выдать мне хоть пятнадцать рублей! Я со-
гласна не все сразу.
— Уф! — вздохнул Кистунов, откидывая назад голову. — Вам не
втолкуешь! Да поймите же, что обращаться к нам с подобной прось-
бой так же странно, как подавать прошение о разводе, например, в
аптеку или в пробирную палатку. Вам не доплатили, но мы-то тут
при чем'- 1
— Ваше превосходительство, заставьте вечно бога молить, пожалей-
те меня, сироту, — заплакала Щукина. — Я женщина беззащитная, сла-
бая. Замучилась досмерти... И с жильцами судись, и за мужа хло-
почи, и по хозяйству бегай, а тут еще говею и зять без места... Толь-
ко одна слава, что пью и ем, а сама еле на ногах стою... Всю ночь не
спала.
Кистунов почувствовал сердцебиение. Г.делав страдальческое лицо и
43

40. прижав [>уку к сердцу, он опять начал объяснять Щукиной, но голое
его оборвался. .
— Нет, извините, я не могу с вами говорить, -сказал он и махнул
рукой. У меня даже голова закружилась. Вы в намі мешаете, и время
понапрасну теряете! Уф!.. Алексей Николаич, — обратился он к одному
из служащих, — объясните вы, пожалуйста, госпоже Щукиной!
Кистунов, обойдя всех просителей, отправился к себе в кабинет и
подписал с д ояток бумаг, а Алексей Николаич все еще возился со Щу-
киной. Сидя у себя в кабинете, Кистунов долго слышал два голоса:
монотонный, сдержанный бас Алексея Николаича и плачущий, взвизги-
вающий голос Щукиной...
- Я женщина беззащитная, слабая, я женщина болелненная, — го-
ворили Щукина. - На вид, может, я крепкая, а ежели разобрать, так
ко М'ііе ни одной жилочки нет здоровой. Еле на ногзх стою и аппетита
решилась. . Кофий сегодня пила, -и без всякого удовольствия.
А Алексей Николаич объяснял ей разницу между ведомствами и
сложную систем) направления бумаг, Скоро он утомился, и его сменил
бухгалтер.
— Удивительно противная баба! — возмущался Кистунов, нерв-
но ломая пальцы и то и дело подходя к і рафику с водой. — Это
идиотка, пробка! Меня замучила и их заездит, подлая! Уф... сердце
бьется!
Через полчаса он позвонил. Явился Алексей Николаич
Что у вас там? — томно спросил Кистунов.
- Да никак не втолкуем, Петр Александрыч! Просто замучились.
Мы ей про Фому, а она про Ерему...
- Я., я пе могу ее голоса слышать... Заболел я... не выношу...
Позвать швейцара, Петр Александрыч, пусть ее выведет.-
- Нет. нет! —испугался Кистунов. — Она визг поднимет, а в этом
доме много квартир, и про нас чорт знает что могут подумать... Уж вы,
голубчик, как-нибудь постарайтесь объяснить ей.
Через минуту опять послышалось гуденье Алексея Николаича. Про-
шло четверть часа, и на смену его басу зажужжал сильный тенорок
бухгалтера.
За-ме-чательно подлая! — возмущался Кистунов, нервно вздраги-
вая плечами. — Глупа, как сивый мерин, чорт бы ее взял. Кажется, у
меня подагра опять разыгрывается... Опять мигрень...
В соседней комнате Алексей Николаич, выбившись из сил, наконец
постучал і>алыіем >н> столу, потом себе по лбу.
— Одним словом, у вас на плечах не голова, — сказал он, -а вот
что...
Ну, нечего, нечего... — обиделась старуха. Своей жене посту-
чи.. Скважина! Не очень-то рукамі волю давай.
И, глядя на нес со злобой, с остервенением, точно желая прогдоіитъ
ее, Алексей Николаич сказал тихим, придушенным голосом:
44

41. — Вон отсюда!
— Что-о? — взвизгнула вдруг Щукина. - Да как вы смеете? Я жен-
щина слабая, беззащитна я, я не позволю! Мой муж коллежский асессор-
Скважина этакая! Схожу к адвокату Дмитрию Карлычу, так от тебя
звания не останется! Троих жильцов засудила, а за твои дерзкие слова
ты у меня в ногах наваляешься! Я до вашего генерала пойду! Ваше
превосходительство! Ваше превосходительство!
— Пошла вон отсюда, язва! — прошипел Алексей Николаич.
Кистунов отворил дверь и выглянул в присутствие.
— Что такое? — спросил он плачущим* голосом.
Щукина, красная, как рак, стояла среди комнаты и, вращая глазами,
тыкала в воздух пальцами. Служащие в банке стояли по сторонам и,
тоже красные, видимо замученные, растерянно переглядывались.
— Ваше превосходительство! — бросилась к Кистунову Щукина. —
Вот этот, вот самый. , вот этот... (она указала на Алексея Николаича)
постучал себе пальцем* по лбу, а потомі по столу. Вы велели ему мое
дело разобрать, а он насмехается! Я женщина слабая, беззащитная. .
Мой муж коллежский асессор и сама я майорская дочь'
— Хорошо, сударыня. - простонал Кистунов, — я разберу... приму
меры... Уходите... после!..
— А когда же я получу, ваше превосходительство- Мне нынче
деньги надобны!
Кистунов дрожащей рукой провел себе по лбу, вздохнул и ^пять
начал объяснять:
— Сударыня, и >ж вам* говорил. Здесь банк, учреждение частное,
коммерческое... Что же вы от нас хотите? И поймите толком, что вы
нам мешаете.
Щукина выслушала его и вздохнула.
— Так, так... —согласилась она. — Только уж аы, ваше превосходи-
тельство, сделайте милость, заставьте вечно бога молить, будьте отцом
родным, защитите. Ежели медицинского свидетельства мело, то я иоі >■
и из участка удостоверение представить... Прикажите выдать мне
деньги!
У Кистунова зарябило в глазах. Он выдохнул весь воздух, сколько
его было в легких, и в изнеможении опустился і;а стул
— Сколько вы хотите получить? —-спроси.: он слабым голосом.
— Двадцать четыре рубля тридцать шесть копеек.
Кистунов вынул из кармана бумажник, достал оттуда четвертной би-
лет и подал его Щукиной.
— Берите и., и уходите!
Щукина завернула а платочек деньги, спрятала и, сморщив лицо
в сладкую, деликатную, даже кокетливую улыбочку, спросила:
— Ваше превосходительство, а нельзя ли моему мужу опять посту-
пить на мест. ?
45

42. — Я уеду... болен... — сказал Кистунов томным голосоі». — У меня
страшное сердцебиение.
По отъезде его Алексей Николаич послал Никиту за лавровишневы-
ми каплями, и все, приняв по двадцать капель, уселись за работу, а
Щукина потом часа два еще сидела в передней и разговаривала с швей-
царом, ожидая, когда вернется Кистунов.
Приходила она и на другой день.
1887

43. СОДЕРЖАНИЕ
Радость ................... 3
Смерть чиновника .......... ..... 4
Толстый и тонкий ............... б
В Москве на Трубной площади .......... 8
Экзамен на чин ................ 11
Хирургия ................... 14
Хамелеон ................... 17
Налим .................... 21
Лошадиная фамилия ............... 25
Унтер Прншнбеев ................ 29
Пересолил .................. 33
Мальчики ................... 36
Беззащитное существо .............. 42
.-