Документ содержит размышления о жизни и творчестве русского поэта Якова Петровича Полонского, отражая его страдания, стремления и достижения в литературе. Также упоминается о метафоре устрицы и жемчужины, подчеркивающей важность превращения боли в красоту и любовь. Полонский, несмотря на тяжелые обстоятельства, стал значимым деятелем русской литературы XIX века.

1. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 1
Не говори, что жизнь ничтожна; Покрыт цветами скат кургана.
Нет, после бурь и непогод, Взойди и стань на вышине, -
Борьбы суровой и тревожной, Какой простор! сквозь сеть тумана
И цвет и плод она даёт. Село чуть видно в стороне.
Не вечны все твои печали. Звенит и льётся птички голос,
В тебе самом источник сил. Узнай, о чём она поёт;
Взгляни кругом: не для тебя ли Пойми, что шепчет спелый колос
Весь мир сокровища раскрыл? И что за речи ключ ведёт?
Кудряв и зелен луг дремучий, Вот царство жизни и свободы!
Листы зарёй освещены, Здесь всюду блеск! Здесь вечный пир!
Огнём охваченные тучи Пойми живой язык природы, -
В стекле реки отражены. И скажешь ты: прекрасен мир!
И.С. НИКИТИН.
От редакции.
С благодарностью помещаем небольшой, но замечательный отрывок-миниатюру «Устрица
и Жемчужина», который перевела с испанского и прислала в редакцию мат. Елена Амилахвари
из города Каракас и которая в 1970-х годах много работала в прицерковной школе, издавая
детский журнал «Школьник». Отрывок этот относится не только к отдельным людям, но и к
нам, всем русским эмигрантам в целом. Ведь, потеряв когда-то родину в лице своих предков, у
нас только два выхода: оставаться «пустой устрицей» и, растворясь в чужой среде, уйти в
небытие, или же неустанно покрывать эту страшную боль перламутром безграничной любви в
великому прошлому нашей исторической родины... и верить, что скромное мерцание наших
жемчужин хоть чем-то добавит к яркому свету возрождения России. Т.М.
Устрица, которая не была ранена, не может дать жемчужины. Жемчужина -
это продукт боли... результат входа постороннего и нежелательного вещества внутрь
устрицы, таких, как паразит или песчинка. Внутри устрицы находится вещество, называемое
перламутр. Когда в устрицу попадает песчинка, то перламутровые клетки начинают работать и
покрывают эту песчинку слоями и слоями, и ещё слоями перламутра, чтобы предохранить
беззащитное тело утрицы. В результате образуется прекрасная жемчужина. Устрица, которая
не была ранена каким-то образом, не может произвести жемчужины, потому что жемчужина –
это зажившая рана...
Приходилось ли тебе когда-нибудь страдать от чьих-то ранящих слов? Обвиняли ли тебя в
словах, которых ты не говорил? Были ли отвергнуты твои идеи или твои мысли превратно
поняты? Страдал ли ты от ударов предвзятой несправедливости? Был ли забытым или испытал
много безразличия? ТОГДА... создай жемчужину! Покрой твои раны многими слоями любви!
К несчастью, мало людей, которых интересует этот процесс. Большинство только учатся
культивировать обиду и досаду, питаясь мелкими чувствами злобы, оставляя раны открытыми
и не давая им зажить, зарубцеваться. Потому в жизни мы видим много «пустых устриц», - не
потому что они не были ранены, но потому что не сумели простить, понять и
превратить боль в любовь. Улыбка, взгляд, добрый жест порой говорят
больше, чем тысяча слов...
Неизвестного автора (из «Power Point»).
Перевод с испанского - мат. Елена Амилахвари. Venezuela, Caracas.

2. 2 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
Россия, 19-й век... Дивная, неповторимая эпоха, когда,
несмотря на войны, на внешние и внутренние политические
неурядицы, Россия показала миру расцвет всего лучшего,
что было присуще русскому народу. Достижения в мире
науки и искусства стали бессмертны так же, как и имена их
русских создателей. Живопись, театр, сверкающая всеми
самоцветами корона русской литературы; и в этой короне,
среди драгоценных творений Гоголя, Пушкина, Лермонтова,
Тургенева, Толстого, Достоевского, - всех их не перечис-
лить, - ярким алмазом сияет имя поэта Якова Петровича
Полонского.
Полонский по праву считался одним из последних по-
следователей замечательной пушкинской школы и одним из
Я.П.Полонский. лучших поэтов России 19-го века. Личные качества поэта -
(1820-1898) духовное величие и стремление к истине, безграничная
любовь к человечеству, теплота и сердечность - всё это
неизменно отражалось в его произведениях и придавало им особенный, неповторимый оттенок.
Произведения Полонского любили в русском читающем обществе настолько, что они стано-
вились песнями, романсами, их включали даже в школьные пособия.
Читая отзывы и воспоминания современников, можно с уверенностью сказать, что Яков
Петрович Полонский был любимым поэтом русского общества. Между тем, жизнь его не
баловала. Напротив, глубокая скорбь посетили его ещё в детстве, а злая нужда и горечь утрат
любимых и близких сопутствовали ему почти что большую часть жизни.
Маленький Яша родился в Рязани в 1820 году. В семье он был одним из шестерых детей.
Отец его служил чиновником при рязанском генерал-губернаторе. А мать... нежная, любящая
мать - несчастный мальчик лишился её, когда ему всего-то минуло 10 лет. Сёстры матери,
Кофтыревы, такие же любящие и заботливые, как и сама покойница, сразу взяли детей к себе на
попечение. Да и можно ли было по-другому? Ведь отцу, вскоре после смерти супруги,
предложили место новой службы и ему пришлось, несмотря трудности дальнего пути, ехать в
Ереван. Между тем тётушки Кофтыревы подготовили и в 1831 году определили одиннадцати-
летнего Яшу в Рязанскую гимназию.
Проблески незаурядного поэтического таланта у Яши обнаружились удивительно рано. Но
вот он в 6-м классе, он уже пишет очень и очень неплохие стихи. И случилось так, что через
Рязань проезжал Наследник Цесаревич, будущий Император Александр II. Яша решил
набраться смелости и поднести Наследнику своё стихотворение. Конечно же, Цесаревич
оценил внимание одарённого молодого поэта, он поднёс ему в подарок золотые часы.
Наконец, Яша окончил гимназию и поступил в Московский университет на юридический
факультет. Теперь студент Полонский знакомится со светилами литературы и искусства в
кружках Орлова и Чаадаева, которые имеют огромное влияние на развитие его поэтического
дарования. И в то же время, именно теперь, ему приходится переносить нужду, лишения; не
имея никаких средств к существованию, молодой студент впервые в жизни сталкивается с
жестокой бедностью. Приходится сокращать посещение лекций только для того, чтобы давать
дешёвые уроки в богатых частных домах и этим обеспечить себе хотя бы самое скромное
существование.
На частные уроки уходит немало драгоценного времени, и всё-таки в 1844 году, по окон-
чании курса, Яков Петрович сумел издать свой первый небольшой сборник стихов с инте-
ресным названием - «Гаммы». В литературных кругах благосклонно встретили начинания
молодого поэта, критики дали добрые отзывы, но всё же материальное положение Полонского
нисколько не улучшилось. В поисках какой-либо работы, Яков Петрович решил переехать в
Одессу. Там, в 1846 году, он издаёт свой второй сборник стихов. Но вот, наконец, Полонскому
повезло: из Тифлиса сообщили, что ему предлагают место помощника редактора газеты
«Закавказский Вестник», и он без промедления выезжает на Кавказ.
Кавказ... живописная природа гор! Конечно же, эта красота не могла не произвести
сильного впечатления на творческую душу поэта, она пробороздила и оставила в воображении
Полонского глубокий след, она наложила неизбежный, яркий отпечаток на его многие последу-
ющие произведения. Именно здесь, на Кавказе, Полонский создал множество прекрасных сти-

3. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 3
хотворений, которые он в 1849 году сумел издать в сборнике с грузинским названием
«Сазандарь», то есть, певец. Здесь же он написал историческую драму в пяти действиях, под
названием «Дареджана Имеретинская», которую впоследствии напечатали в «Москвитянине».
В обществе говорили, что, после Пушкина и Лермонтова, молодой поэт внёс в поэтическое
описание Кавказа нечто свежее, совершенно новое, и таким образом имя Полонского сразу
получило громкую известность. Однако, всё это время Яков Петрович сильно тосковал по
родине; кроме того, ему очень хотелось повидаться с отцом. Он решил взять отпуск и отпра-
виться в Рязань.
Прожив в Рязани один год, Полонский переехал в Петербург, в надежде найти себе там
работу: ему хотелось обосноваться в северной столице для того, чтобы посвятить себя
исключительно литературной деятельности. Однако по приезде в Петербург молодому поэту
снова пришлось испытать многожество лишений и горя, снова пришлось ему давать в богатых
домах дешёвые уроки. Всего лишь год такой жизни и – здоровье Полонского было расстроено
до такой степени, что на лечение ему пришлось отправиться на воды в Гапсаль.
Когда в 1855 году Яков Петрович вернулся обратно в Петербург, он решил заняться изда-
нием полного собрания своих сочинений. К тому времени он уже состоял в петербургских
литературных кружках и завязал тесную дружбу И.С. Тургеневым, Майковым и Дружининым.
И вдруг, спустя год, счастье улыбнулось Полонскому: его пригласили воспитателем в одну
аристократическую семью. С этих пор материальное положение Полонского основательно
поправилось.
Всю следующую зиму Яков Петрович Полонский провёл вместе с этим семейством в Вар-
шаве; вместе с семейством выехал весною 1857 года за границу - посетил Швейцарию,
путешествовал по Германии. Во время своего пребывания в Женеве, Полонский полюбил
живопись и даже начал брать у художника Дидэ уроки. Но вот Яков Петрович попадает в
Париж; судьбе было угодно, чтобы там он познакомился, полюбил, и женился на молодой
девушке, дочери служителя русской церкви. Да только горе никогда далеко не отходило от
Полонского: едва минуло полтора года со дня свадьбы и – он овдовел. Потрясённый, Яков
Петрович вернулся в Петербург.
В Петербурге граф Кушелев-Безбородко предложил поэту Полонскому занять должность
редактора журнала «Русское слово», который он, граф, издавал на свои личные средства. За те
два года, что Яков Петрович пробыл редактором «Русского слова», он сумел опубликовать в
этом журнале множество своих статей, стихов и прозы. Однако в 1861 году Полонский перешёл
на службу в комитет иностранной цензуры, где председателем был Ф.И. Тютчев, а также
служил его старый друг А.Н. Майков. А вскоре жизнь проявила к поэту свою доброту ещё раз:
в 1866 году Яков Петрович женился вторично; жена его, Жозефина Антоновна Рюльман,
оказалась исключительно талантливым скульптором - будучи уже замужем, она заслужила
своими произведениями большую известность.
Начиная с 1860 года, поэзия Полонского была известна всей читающей России. Все петер-
бургские журналы печатали его стихотворения. Безграничная доброта, задушевность, грациоз-
ность содержания, яркость образов, свет, лёгкость и мелодичность стихотворений Полонского
делали их настолько популярными, что их перекладывали на музыку для песен, романсов... их
даже помещали почти что во всех школьных учебниках. Простой русский народ также любил
Полонского и дорожил его именем...
Наиболее крупными произведениями Полонского, особенно за последние двадцать лет его
жизни, считаются: «Дареджана Имеретинская» (историческая драма); поэмы «Казимир Вели-
кий», «Мими», «Келеот», «Разлад», «Качка в бурю», «Мими», «Келеот»; и, конечно же, стихи -
«Песня цыганки», «Наяды», «Агарь», «За окном в тени мелькает...», «Старая няня», «Болгарка»,
«Ночь в Крыму», «Весна», «В глуши», «Затворница», «Натурщица», «Тяжёлая минута»,
«Старая песня», «Подойди ко мне, старушка», а также комедия «Свет и его тени»; затем -
«Птичка», «Смерть малютки», «Колокольчик», «Кузнечик и музыкант», «Солнце и месяц».
Можно было бы привести ещё много названий, но думается, что и этого достаточно. Тем более,
что, кроме поэзии, Полонский писал также и прозу. Вот, некоторые его рассказы и повести:
«Два жребия», «Нечаянно», «Признание Сергея Чаплыгина», «Разлад», «Вадим Голотаев»,
«Два этажа», «На высотах спиритизма», «Повесть о правде и кривде», «Иван Сергеевич
Тургенев у себя» (из воспоминаний), «Чужие роли» (комедия), и а также - «Проигранная
молодость» (роман).
Справедливости ради следует отметить, что всё же Яков Петрович Полонский был прежде
всего поэтом, причём лирическим. Вероятно поэтому его проза в какой-то мере уступала его
стихотворениям. Тем не менее, заслуги Полонского в русской литературе велики и занимает он
в ней, по праву, высокое место.

4. 4 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
К счастью, поэт сам собирал и время от времени издавал все свои произведения
небольшими сборниками, - вот, заглавия некоторых: «На закате», «Озими», «Снопы». Однако,
уже в 1866 году в России начали систематически собирать все его произведения в отдельные
томы. А через год, в 1887 году, блистательный Санкт-Петербург отпраздновал 50-летний
юбилей литературной деятельности Я.П. Полонского.
Яков Петрович дожил до глубокой старости; удивительно, что человек, который под конец
своей жизни непрестанно болел, до последней минуты не переставал интересоваться поэзией.
Но вот, в 1898 году, на 79-м году жизни, Полонский - один из лучших поэтов России - ушёл в
иной мир. Похоронили его в Рязани, на родине, которую он любил не меньше, чем поэзию...
Замечательное наследие, которое оставил после себя Яков Петрович Полонский, жило и
процветало в сердцах русского общества старой дореволюционной России.
Хочется верить, что в современной России также оценят дивный труд поэта и возродят его
великое имя.
*Печатается впервые. Т.Н. МАЛЕЕВСКАЯ.
Брисбен, 2005 г.
Там, под лаврами, на юге - Чем я дальше шёл на север,
Странник бедный только ночь... Тем гналась она быстрей -
Мог я взять себе в подруги Раньше день перегоняла,
Юга царственную дочь. Уходила всё поздней.
И ко мне она сходила И молила, и стонала...
В светлом пурпуре зари, И, дрожа, я молвил ей:
На пути, в пространствах неба, «Ты на севере не можешь
Зажигая фонари. Быть подругою моей!»
Боже! Как она умела И, сверкнув, у синей ночи
Раны сердца врачевать! Помутилися глаза,
Как она над морем пела! И застыла на ресницах
Как умела вдохновлять! Накипевшая слеза.
Но, увы, судьбой на север И пошла она. И белым
Приневоленный идти, Замахнула рукавом,
Я сказал подруге-ночи: И завыла, поднимая
«Ненаглядная, прости!» Вихри снежные столбом.
А она со мной расстаться Сквозь метель, на север хладный
Не хотела, не могла... Я кой-как добрёл домой.
По горам, от слёз мигая, Вижу – ночь лежит в долине
Вслед за мной она текла... Под серебряной парчёй,
То сходила на долину И беззвучно мне лепечет:
С томно-блещущим челом, «Погляди, как я мертва!
И задумчиво стояла Сердце глухо, очи тусклы,
Над моим степным костром; Холодеет голова.
То со мною ночевала Но гляди – всё те же звёзды
Над рекою у скирдов, Над моею головой!
Вея тонким ароматом Красотой моею мёртвой
Рано скошенных лугов... Полюбуйся, милый мой...
Но чем дальше я на север И поверь, что если снова
Шёл чрез степи и леса, Ты воротишься на юг,
Незаметно холодела В прежнем блеске я восстану,
Ночи южная краса; Чтоб принять тебя, мой друг!
То, в туманы облачаясь, С прежней негой над тобою
Месяц прятала в кольцо; Я склоню главу мою
То с одежд холодный иней И тебе, сквозь сон, над ухом,
Отрясала мне в лицо. Песню райскую спою...»
Я.П. Полонский.

5. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 5
На горах, под метелями, Иль умчи меня в сферы надзвёздные!»
Где лишь ели одни вечно зелены, Засветились глазки змеиные
Сел орёл на скалу в тень под елями Тихим пламенем, по-змеиному.
И глядит: из расслелины Распахнулися крылья орлиные –
Выползает змея, извивается... Он прижал её к сердцу орлиному.
И на тёмном граните змеиная Полетел с ней в пространство холодное,
Чешуя серебром отливается... Туча грозная с ним повстречалася.
У орла гордый взгляд загорается – Изгибаясь, змея подколодная
Заиграло, знать, сердце орлиное: Под крыло его робко прижалася.
«Высоко ты, змея, забираешься! - С бурей борются крылья орлиные, -
Молвил он, - будешь плакать, раскаешься!» Близко молния где-то ударила, -
Но змея ему кротко ответила: Он сквозь гром слышит речи змеиные.
«Из-под камня горючего Вдруг – змея его в сердце ужалила!
Я давно тебя в небе заметила, И в очах у орла помутилося,
И тебя полюбила, могучего. Он от боли упал как подстреленный...
Не пугай меня злыми угрозами... А змея уползла и сокрылася
Нет! Бери меня в когти железные, - В глубине...
Познакомь меня с тёмными грозами, под гранитной расселиной.
Я.П. Полонский.
Когда, почти детьми, ухабистой тропинкой
Мы бегали в берёзовый лесок,
Как жарко грудь её дышала под косынкой,
Как шаловлив был с неё пахучий ветерок!
Нам было весело, мы оба задыхались...
Друг другу руки жали иногда...
Но никогда мы, никогда
В своей любви не признавались!
Когда восход луны мы с ней вдвоём встречали,
И дымчатый туман вставал с реки,
Как звёзды, при луне глаза её мерцали,
Блаженная слеза скользила вдоль щеки...
И там, где локоны плеча её касались,
Мои уста касались иногда...
Но никогда мы, никогда
В своей любви не признавались!
Зимой, когда метель шумела в вечер поздний,
И погасал в лампадаъ огонёк,
И странный храп в дому был слышен адских козней,
Не раз трусили мы, забившись в уголок.
Тогда плечом к плечу впотьмах мы робко жались...
Быть может, целовались иногда,
Но никогда мы, никогда
В своей любви не признавались!
Но вот, жизнь грубая на всё дохнула прозой,
Неопытных детей подстерегла:
Мне отравила ум неслыханной угрозой,
Постыдной клеветой ей душу обожгла.
И, как враги, с тех пор друг друга мы чуждались.
Мы смутно понимали, в чём беда...
И всё вдруг поняли, когда
В прощальный час в любви признались.
Я.П. Полонский.

6. 6 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
«На родину тянутся тучки,
Чтоб только поплакать над ней...»
А. Фет.
Когда Вам стал невмоготу каменный лабиринт городских улиц с несущимся по ним «желез-
ным потоком» смрадных созданий, когда опостылел «мир бесчисленных ограничений, наду-
манных хитроумных законов, возвышающих одних и унижающих других, мир безграничного
лицемерия, напускного покровительства, словоблудия, откровенного обмана» и многого,
многого другого, в целом именуемого человеческой жизнью, тогда хорошо бы сбежать за
город, подальше от хаоса культурных ценностей и прочих чудес современной цивилизации,
олицетворяющих прогресс. В такие минуты душевного томления лучше оказаться на воле,
соскочить на ходу в желтое поле цветущих одуванчиков, березовую рощу, дать отдых напря-
женным нервам и усталому телу, с головой окунуться в живительный родник нетронутой
природы. Но кружащий ритм повседневной городской жизни не всегда выпускает Вас из своих
душных объятий и, не имея дня свободного времени, Вы мечтаете хотя бы о парке. Там можно,
присев под сенью дерева, прикрыть глаза и предаться на часок блаженству безмятежного
покоя, возвращающего Вас в багряные дали прожитых лет.
Каждое время года по своему улыбается благословенной земле и людям. Одни любят яркое
знойное лето, другие - нежную зелень весны. Кто-то рад бодрящей зиме с ее здоровым мороз-
цем и лыжами. Вы оказываетесь в числе тех, кого больше влечет задумчивая золотистая осень.
Набегающая временами волна тоски по родным местам мысленно возвращает туда, где оста-
лась молодость, и цветистая урожайная осень порою чаще других сезонов всплывает в памяти.
Как увлекательна грибная пора в дни мягкой вкрадчивой поступи сентября с его скоротечным
российским бабьим летом! Вы, конечно, любили вставать до света и, слушая таинственное
шептание ночи, брести сонными улицами подмосковного поселка за его околицу. Вот и насып-
ная дорога, обрамленная придорожными кустами. Она теряется в предрассветной мгле, а мно-
гочисленные тропинки, вьющиеся среди молчаливых в этот час сосновых посадок, лихо пере-
прыгивают чрез поваленные мертвые стволы. С юга на север по всхолмленной местности шага-
ют долговязые опоры высоковольтной линии, рассекая как ножом мохнатую шубу хвойных
насаждений на две равные доли. Когда-то на просеке предприимчивые посельчане разрабаты-
вали клочки целины и выращивали на них картофель, а неудачливые грибники успевали соби-
рать урожай раньше хозяев. Вдали за утопающей в сизой дымке тумана речушкой со сказоч-
ным названием Серебрянка, вода которой оставалась ледяной даже в самые жаркие летние дни,
проглядывают неясные силуэты сосен. Пейзаж этот, словно черты родных лиц, хранится в глу-
бине Вашей памяти. Вон, впереди, вдоль реки, на отлогом склоне лесистого холма приютилось
полтора десятка дачных домиков. Неподалеку всегда бывало много подосиновиков, свинушек,
чернушек, ядреных сыроежек. Встречались часто и белые. Владельцы дач почему-то пренебре-
гали сбором даров леса. Эти сезонники вполне довольствовались свежестью живительного воз-
духа и взращенными на грядках овощами, а также вырубкой в округе приглянувшихся сосенок
для банек и незатейливых пристроек. Обойдя стороной дачников с их банными заботами, Вы
вступаете в желтеющий лес, туда, где «вянет лето красное». Первое дыхание осени уже давно
коснулось крон высоких берез, украшенных, словно конопушками, вкраплениями золотистого
листа. Деревья бесшумно сбрасывают свое одеяние и листва, вальсируя в полутьме, ложиться у
корней мягким покрывалом. Из утреннего тумана занимается новый день. Безоблачное небо
нехотя светлеет на востоке и очертания косматых сосен становятся все отчетливее. В ранних
лучах карабкающегося за косогором солнца искрятся пожелтевшие липы. Уставшее за лето
светило тускло играет на шершавых стволах посадок, но тепло его лучей пока еще одолевает
прохладу ночи, прячущуюся по лесным углам. Природа, отогреваясь, с наслаждением купается
в набегающих волнах прозрачного света, а Вы начинаете с удовольствием наполнять свой кузо-
вок подосиновиками, прислушиваясь к разноголосице прибывающих грибников.
Сентябрьская погода часто радует ласковыми теплыми деньками, когда дремлющий покой
рощ нарушается шелестом ветвей, лениво колеблющихся под слабым напором ветерка. Он еро-
шит верхушки деревьев, срывает с них желтый лиственный дождь и разносит его по земле.
Сочный ковер из зелени и цветов на склонах холмов и у реки уже порыжел. Неназойливая
синева небосклона, зыбкое тепло скоротечного бабьего лета, беззаботная тишина солнечных
полянок, наполненных смешанным ароматом хвои, гриба и тлеющего листа, - все уйдет вслед
за сентябрем и сменится сырой сердцевиной осени с продрогшем на холоде обложным небом.
Но и в такие с виду невзрачные дни просматривается своя прелесть, когда, одевшись потеплее,
Вы прогуливаетесь по гулкому в недвижимом воздухе утреннему лесу, топча обувью шурша-
щий под ногами слой опавшей листвы. Предчувствуя близкую зиму, погрустнело и полиняло

7. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 7
небо. Солнце теперь зябко кутается в тучи, лишь временами робко, словно из-за портьеры,
поглядывая на поблекшую землю. Ближе к полудню слышатся вздохи ветра, он порывами про-
носится в вышине над оголенным, насквозь пропитанным холодной сыростью осинником.
Яркую окраску сентябрьского пейзажа сменила палитра сдержанных серых тонов. Перешагивая
наполненные водой рвы, Вы выбираетесь из чащи на открытое пространство. Впереди - черный
простор безжизненного картофельного поля под пасмурным, безнадежно унылым небом перед
покровом. Дымка тумана, ползущая от высоких, сторожащих опушки рощ елей к отливающей
оловянным блеском воде, затопила низину неподвижной реки. Это сырое оцепенение вдруг
начинает дополняться дождем, то хлестким, то нудно моросящим, непостижимым в своих
причудах. Щедро насыщая влагой пространство вокруг, тонкие струи воды взбивают зеркало
речной поверхности, растекаются по вощеным лапам елей и, обессилев, крупными каплями
скатываются с хвои на землю. Дождь не нарушает уединения, когда Вы, накинув капюшон,
блуждаете по излучинам тропинок, осененным молчаливыми лесными истуканами, или бредете
без разбору по мокрой поросли, загребая резиновыми сапогами стонущую под ними листву.
Наоборот, монотонное бормотанье обильно сыплющейся с серого войлока небес влаги действу-
ет успокаивающе, заглушает суету жизни. Скоро дождь сменится беззвучными «белыми муха-
ми» - первыми снежинками, земля оденется в саван, небо очиститься и на нем заиграет болез-
ненной желтизной остывающее низкое солнце. А сейчас Вы бредете под изморосью и пытае-
тесь придать мыслям определенную направленность, но они расплываются в пелене мелких
брызг, так и не создав ясного образа. Звучный голос возвращает Вас к прозаичной действи-
тельности и Вы не сразу осознаете где находитесь:
– Ю олрайт?
Шум осеннего дождя сменяется журчащими струями фонтана, бьющего из центра голубого
бассейна, а Вы, прикрыв глаза, сидите на скамейке в городском сквере тасманийского Лансе-
стона и блаженно улыбаетесь своим воспоминаниям. Рядом склонился участливый господин.
Ему показался странным Ваш излучающий свет облик и он уже готов прийти на помощь.
– О, йес, тенк ю, ай эм файн! - спешите Вы его успокоить, выщелкивая, словно
вишневые косточки, английские слова, бесподобные в своей краткости.
– О кей, – удовлетворяется прохожий и продолжает свой путь.
Вы глядите вслед удаляющемуся джентльмену и, окончательно стряхнув задумчивость,
возвращаетесь к действительности, обводя взглядом сквер. Исчез мираж далекой юности с ее
беззаботностью и житейскими радостями, - все кануло в Лету. Прямо перед Вами звенит фон-
тан, без успеха состязаясь с гулом машин, снующих вокруг крохотного оазиса зелени. Вековые
деревья затеняют пространство, отвоеванное у патриархального городка и ослепительного
солнца, даря людям прохладу и отдых. С клумб Вам улыбаются анютины глазки, а в отдалении
виднеется бронзовая, в скромный человеческий рост фигура сэра Вильяма Расса Пажа
(новатора в хирургии), застывшая в сдержанном величии своих заслуг на каменных ступенях
вечности...
Сентябрь 2004 г. О. и Т. Киреевы.
(Россия). Тасмания.
Не будь навязчив, чтобы не оттолкнули тебя,
и не слишком удаляйся, чтобы не забыли тебя.
Сады молчат. Унылыми глазами, Лишь ты один над мёртвыми степями
С унынием в душе, гляжу вокруг: Таишь, мой тополь, смертный свой недуг
Последний лист размётан под ногами, И трепеща по-прежнему листами,
Последний лучезарный день потух! О вешних днях лепечешь мне, как друг.
Пускай мрачней, мрачнее дни за днями
И осени тлетворный веет дух, -
С подъятыми ты к небесам ветвями
Стоишь один и помнишь тёплый юг. А.А. Фет.

8. 8 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
2. Обретение родины.
Человек находит родину не просто инстинктом, но
инстинктивно укоренённым духом, и имеет её любовью. А
это означает, что вопрос о родине разрешается в порядке
самопознания и добровольного избрания.
Можно принудительно и формально причислить че-
ловека или целое множество людей к какому-нибудь го-
сударству. Можно наказывать и казнить людей за фор-
мально совершённую измену. Но заставить человека лю-
бить какую-нибудь «страну», как свою родину, или быть
националистом чужой нации - невозможно. Любовь воз-
никает сама, а если она сама не возникает, то её не будет;
она не вынудима, она есть дело свободы, внутренней сво-
боды человеческого самоопределения.
Но этого мало. Она есть дело духовной свободы, до-
бровольного, духовного самоопределения. Как это пони-
мать?
Установим прежде всего, что природные, историчес-
И.А. ИЛЬИН 1883-1954 кие, кровные и бытовые связи, которые сами по себе
могут и не указывать человеку его родину, могут и
должны приобретать то духовное значение, которое делает их достойным предметом патрио-
тической любви. Тогда они наполняются внутренним, священным значением, ибо человек
воспринимает через них как бы тело или жилище, или колыбель, или орудие и средство, или
материал для духа, для своего духа, но не только для своего: для духа своих предков и своего
народа. Все перечисленные нами внешние условия жизни становятся тогда верным знаком
национального духа и необходимым ему материалом. Вот почему русскому сердцу не милы
степи Пампасов и тундры Канады, но малороссийские степи и архангельские тундры могут
заставить его сердце забиться. Не кровь сама по себе решает вопрос о родине, а кровь как
воплотительница и носительница духовной традиции. Не территория священна и неприкосно-
венна, ибо императорская Россия уступила добровольно Аляску и никто не видел в этом
позора, но территория, необходимая для расцвета русской национальной духовной культуры,
всегда будет испытываться русскими патриотами как священная и неприкосновенная.
Итак, вопрос решается инстинктивно укоренёнными духом и любовью: духовной любовью
или, точнее и полнее, - любовью к национальному духу.
Так, для истинного патриотизма характерна не простая приверженность к внешней обста-
новке и к формальным признакам быта, но любовь к духу, укрывающемуся в них и являюще-
муся через них, к духу, который их создал, выработал, выстрадал или наложил на них свою
печать. Важно не «внешнее», само по себе, а «внутреннее», не видимость, а сокровенная и
явленная сущность. Важно то, что именно любится в любимом и за что оно любится. И вот,
истинным патриотом будет тот, кто обретает для своего чувства предмет действительно стоя-
щий самоотверженной любви и служения, предмет, который прежде всего «по хорошему мил»,
а потом уже и «по милу хорош».
Это можно выразить так, что истинный патриот любит своё отечество, не обычным силь-
ным пристрастием, мотивированным чисто субъективно и придающим своему предмету мни-
мую ценность («по милу хорош»): «мне нравится моя родина, значит, она для меня и хороша».
Он любит её духовною, зрячею любовью; не только любит, но ещё утверждает совершенство
любимого: «моя родина прекрасна, на самом деле прекрасна – перед лицом Божиим; как же
мне не любить её?!» Это значит, что истинный патриот исходит из признания действительного,
не мнимого, объективного достоинства, присущего его родине; иными словами: он любит её
духовной любовью, в которой инстинкт и дух суть едино.
Любить родину значит любить нечто такое, что на самом деле заслуживает любви; так что
любящий её – прав в своей любви, и служащий ей – прав в своём служении; и в любви этой, и в
служении этом - он находит своё жизненное самоопределение и своё счастье. Предмет, име-
нуемый родиною, настолько сам по себе, объективно и безусловно прекрасен, что душа, на-
шедшая его, обретшая свою родину, не может не любить её...
Человек не может не любить свою родину; если он не любит её, то это означает, что он её
не нашёл и не имеет. Ибо родина обретается именно духом, духовным гладом, волею к боже-

9. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 9
ственному на земле. Кто не голодает духом (срав. у Пушкина «Духовной жаждою томим...»),
кто не ищет божественного в земном, тот может и не найти своей родины: ибо у него может не
оказаться органа для неё. Но кто увидит и узнает свою родину, тот не может не полюбить её.
Родина есть духовная реальность. Чтобы найти её и узнать, человеку нужна личная духовность.
Это просто и ясно: родина воспринимается именно живым и непосредственным духовным опы-
том; человек, совсем лишённый его, будет лишён и патриотизма.
Духовный опыт у людей сложен и по строению своему многоразличен; он захватывает и
сознание человека, и бессознательно-инстинктивную глубину души: одному говорит природа
или искусство родной страны; другому - религиозная вера его народа; третьему - стихия нацио-
нальной нравственности; четвёртому – величие государственных судеб родного народа; пятому
- энергия его благородной воли; шестому - свобода и глубина его мысли и т.д. Есть патриотизм,
исходящий от семейного и родового чувства с тем, чтобы отсюда покрыть всю ширину и глуби-
ну и энергию национального духа, и национального бытия. Но есть патриотизм, исходящий от
религиозного и нравственного облика родного народа, от его духовной красоты и гармонии с
тем, чтобы отсюда покрыть все дисгармонии его духовного смятения. Так у Тютчева:
Эти бедные селенья, Что сквозит и тайно светит
Эта скудная природа – В наготе твоей смиренной.
Край родной долготерпенья, Удручённый ношей крестной,
Край ты руского народа! Всю тебя, земля родная,
Не поймёт и не заметит В рабском виде Царь Небесный
Гордый взор иноплеменный, Исходил, благословляя.
Есть иной патриотизм, исходящий от духовной отчизны, сокровенной и «таинственной»,
внемлющий «иному гласу», созерцающий «грань высокого призванья» и «окончательную цель»
с тем, чтобы постигать и любить быт своего народа с этой живой, метафизической высоты.
Таков граф А. К. Толстой («И.С. Аксакову»):
Судя меня довольно строго, На славу кованную сбрую,
В моих стихах находишь ты, И золочёную дугу;
Что в них торжественности много Люблю тот край, где зимы долги,
И слишком мало простоты. Но где весна так молода,
Так. В беспредельное влекома, Где вниз по матушке по Волге
Душа незримый чует мир, Идут бурлацкие суда;
И я не раз под голос грома, И все мне дороги явленья,
Быть может, строил мой псалтырь. Тобой описанные, друг,
Но я не чужд и здешней жизни; Твои гражданские стремленья
Служа таинственной отчизне, И честной речи трезвый звук.
И я в пылу душевных сил Но всё, что чисто и достойно,
О том, что близко, не забыл. Что на земле сложилось стройно,
Поверь, и мне мила природа, Для человека то ужель,
И быт родного нам народа; В тревоге вечной мирозданья,
Его стремленья я делю Есть грань высокого призванья
И всё земное я люблю... И окончательная цель?
Все ежедневные картины, Нет, в каждом шорохе растенья
Поля, и сёла, и равнины, И в каждом трепете листа
И шум колеблемых лесов, Иное слышится значенье,
И звон косы в лугу росистом, Видна иная красота!
И пляску с топаньем и свистом Я в них иному гласу внемлю
Под говор пьяных мужичков; И, жизнью смертною дыша,
В степи чумацкие ночлеги, Гляжу с любовию на землю,
И рек безбережный разлив, Но выше просится душа;
И скрип кочующей телеги, И что её, всегда чаруя,
И вид волнующихся нив; Зовёт и манит вдалеке,
Люблю я тройку удалую, О том поведать не могу я
И свист саней на всём бегу, На ежедневном языке.
Малый человек и на горе мал;
исполин велик и в яме. М. Ломоносов.

10. 10 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
Есть патриотизм, исходящий от природы и от быта, прозирающий в них некий единый
духовный уклад и лишь затем уходящий к проблемам всенародного размаха и глубины. Так, у
Лермонтова («Отчизна»):
Люблю отчизну я, но странною любовью, Дрожащие огни печальных деревень;
Не победит её рассудок мой! Люблю дымок спалённой жнивы,
Ни слава, купленная кровью, В степи ночующий обоз,
Ни полный гордого доверия покой, И на холме, средь жёлтой нивы,
Ни тёмной старины заветные преданья – Чету белеющих берёз.
Не шевелят во мне отрадного мечтанья. С отрадой, многим незнакомой,
Но я люблю – за что, не знаю сам, - Я вижу полное гумно,
Её полей холодное молчанье, Избу, покрытую соломой,
Её лесов дремучих колыханье, С резными ставнями окно;
Разливы рек, подобные морям; И в праздник, вечером росистым,
Просёлочным путём люблю скакать в телеге Смотреть до полночи готов
И, взором медленно пронзая ночи тень, На пляску с топаньем и свистом,
Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге, Под говор пьяных мужичков...
И нет сомнения, что око, привыкшее к созерцанию непреходящего, легче обретёт вечные
красоты и глубины в душе своего народа.
Итак, нет единого, для всех людей одинакового пути к родине. Один идёт из глубины
инстинкта, от той священной купины духовной, которая горит и не сгорает в его бессознатель-
ном; другой идёт от сознательно-духовных созерцаний, за которыми следует, радуясь и печа-
лясь, его инстинкт. Один начинает от голоса «крови» и кончает религиозной верой; другой
начинает с изучения и кончает воинским подвигом. Но все духовные пути, как бы велико ни
было их различие, ведут к ней. Патриотизм у человека науки будет иной, чем у крестьянина, у
священника, у художника; имея единую родину, все они будут иметь её – и инстинктом, и
духом, и любовью, и всё же – каждый по-своему. Но человек духовно мёртвый не будет иметь
её совсем. Душа, религиозно-пустынная и государственно-безразличная, бесплодная в позна-
нии, мёртвая в творчестве добра, бессильная в созерцании красоты, с совершенно неодухотво-
рённым инстинктом, душа, так сказать, «духовного идиота» - не имеет духовного опыта; и всё,
что есть от духа, остаётся для неё пустым словом, бессмысленным выражением; такая душа не
найдёт и родины, но, в лучшем случае, будет пожизненно довольствоваться её суррогатами, а
патриотизм её останется личным пристрастием, от которого она, при первой же опасности,
легко отречётся.
Иметь родину значит любить её, но не тою любовью, которая знает о негодности своего
предмета и потому, не веря в свою правоту и в себя, стыдится и себя, и его, и вдруг выдыхается
от «разочарования» или же под напором нового пристрастия. Патриотизм может жить и будет
жить лишь в той душе, для которой есть на земле нечто священное; которая живым опытом
(может быть, вполне «иррациональным») испытала объективное и безусловное достоинство
этого священного – и узнала его в святынях своего народа. Такой человек реально знает, что
любимое им есть нечто прекрасное перед лицом Божиим, что оно живёт в душе его народа и
творится в ней; и огонь любви загорается в таком человеке от одного простого, но подлинного
касания к этому прекрасному. Найти родину значит реально испытать это касание и унести в
душе загоревшийся огонь этого чувства; это значит пережить своего рода духовное обращение,
которое обязывает к открытому исповеданию; это значит открыть в предмете безусловное
достоинство, действительно и объективно ему присущее, и прилепиться к нему волею и
чувством, и в то же время открыть в самом себе беззаветную преданность этому предмету и
способность - бескорыстно радоваться его совершенству, любить его и служить ему. Иными
словами, это значит - соединить свою жизнь с его жизнью и свою судьбу с его судьбою, а для
этого необходимо, чтобы инстинкт человека приобрёл духовную глубину и дар духовной
любви.
Вот этот процесс я и обозначаю словами: в основе патриотизма лежит акт духовного
самоопределения.
Человек вообще определяет свою жизнь тем, что находит себе любимый предмет; тогда им
овладевает новое состояние, в котором его жизнь заполняется любимыми содержаниями, а он
сам прилепляется к их источнику и проникается тем, что этот источник ему несёт. При этом
истинная любовь даёт всегда способность к самоотвержению, ибо она заставляет человека
любить свой предмет больше себя.

11. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 11
И вот, когда человек так воспринимает духовную жизнь и духовное достояние своего
народа, то он обретает свою родину и сам становится настоящим патриотом: он совершает
акт духовного самоопределения, которым он отождествляет в целостном и творческом
состоянии души свою судьбу с духовной судьбою своего народа, свой инстинкт с инстинктом
всенародного самосохранения.
Духовное сокровище, именуемое родиною, не исчерпывается душевными состояниями
людей; и всё же оно прежде всего живёт в них, в душах, и там должно быть найдено. Тот, кто
чувствует себя в вопросе о родине неопределённо и беспомощно, тот должен обратиться преж-
де всего к своему собственному духу и узнать в своём собственном духовном опыте – духовное
лоно своего народа (акт патриотического самопознания). Тогда он, подобно сказочному герою,
припавшему к земле ухом, услышит свою родину; он услышит, как она в его собственной душе
вздыхает и стонет, поёт, плачет и ликует; как она определяет и направляет, и оплодотворяет его
собственную личную жизнь. Он вдруг постигнет, что его личная жизнь и жизнь его родины
суть в последней глубине нечто единое и что он не может не принять судьбу своей родины, ибо
она так же неотрывна от него, как он от нёё: и в инстинкте, и в духе.
Однако родина живёт не только в душах её сынов. Родина есть духовная жизнь моего наро-
да; в то же время она есть совокупность творческих созданий этой жизни; и, наконец, она
объемлет и все необходимые условия этой жизни - и культурные, и политические, и матери-
альные (и хозяйство, и территорию, и природу). То, что любит настоящий патриот, есть не
просто самый «народ» его, но именно народ, ведущий духовную жизнь, ибо народ, духовно
разложившийся, павший и наслаждающийся нечистью, не есть сама родина, но лишь её живая
возможность («потенция»). И родина моя действительно («актуально») осуществляется только
тогда, когда мой народ духовно цветёт; достаточно вспомнить праведный, гневный пафос
иудейских пророков-обличителей. Истинному патриоту драгоценна не просто самая «жизнь
народа» и не просто «жизнь его в довольстве», но именно жизнь подлинно духовная и духовно-
творческая; и поэтому, если он когда-нибудь увидит, что народ его утоп в сытости, погряз в
служении мамону и от земного обилия утратил вкус к духу, волю и способность к нему, то он
со скорбью и негодованием будет помышлять о том, как вызвать духовный голод в этих сытых
толпах павших людей. Вот почему и все условия национальной жизни важны и драгоценны
истинному патриоту – не сами по себе: и земля, и природа, и хозяйство, и организация, и власть
– но как данные для духа, созданные духом и существующие ради духа.
Вот в чём состоит это священное сокровище - родина, за которое стоит бороться и ради
которого можно и должно идти на смерть. Здесь всё определяется не просто инстинктом, но
глубже всего и прочнее всего - духовною жизнью, и через неё всё получает своё истинное
значение и свою подлинную ценность. И если когда-нибудь начнётся выбор между частью
территории и пробуждением народа к свободе и духовной жизни, то истинный патриот не
будет колебаться, ибо нельзя делать из территории или хозяйства, или богатства, или даже
простой жизни многих людей некий фетиш и отрекаться ради него от главного и священного –
от духовной жизни народа.
Именно духовная жизнь есть то, за что и ради чего можно и должно любить свой народ,
бороться за него и погибнуть за него. В ней – сущность родины, та сущность, которую стоит
любить больше себя, которою стоит жить именно потому, что за неё стоит и умереть. С нею
действительно стоит слить и свою жизнь, и свою судьбу, потому что она верна и драгоценна
перед лицом Божиим. Духовная жизнь моего народа и создания её суть не что иное, как подлин-
ное и живое Богу служение, которое должны чтить и охранять и все другие народы. Это живое
Богу служение священно и оправданно само по себе и для меня; но не только для меня и для
всего моего народа, но для всех и навеки – для всех людей и народов, которые живут теперь и
когда-нибудь будут жить. И если бы кто-нибудь захотел убедиться на историческом примере,
что духовная жизнь иных народов действительно чтиться всеми людьми через века, то ему
следовало бы только подумать о «ветхом завете», о греческой философии и греческом искус-
стве, о римском праве, об итальянской живописи, о германской музыке, о Шекспире и о рус-
ской изящной литературе 19-го века...
Соединяя свою судьбу с судьбою своего народа - в его достижениях и в его падении, в
часы опасности и в эпохи благоденствия, - истинный патриот «отождествляет себя инстинктом
и духом не с множеством различных и неизвестных ему «человеков», среди которых, наверное,
есть и злые, и жадные, и ничтожные, и предатели; он не сливается и с жизнью тёмной массы,
которая в дни бунта бывает, по бессмертному слову Пушкина, «бессмысленна и беспощадна»;
он не приносит себя в жертву корыстным интересам бедной или роскошествующей черни (ибо
чернью называется вообще жадная, бездуховная, противогосударственная масса, не знающая
родины или забывающая её); он отнюдь не преклоняется перед «множеством» только потому,

12. 12 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
что на его стороне количество, и не считает, что «большинство» всегда одарено мудрою и безо-
шибочною волею. Нет, он сливает свой инстинкт и свой дух с инстинктом и с духом своего
народа; и духовности своего народа он служит жизнью и смертью, ибо его душа и его тело
естественно и незаметно следуют за совершившимся отождествлением. Подобно тому, как тело
человека живёт только до тех пор, пока оно одушевлено, так душа истинного патриота может
жить только до тех пор, пока она пребывает в творческом единении с жизнью своего народа.
Ибо между ним и его народом устанавливается не только общение или единение, но обнаружи-
вается прямое единство в инстинкте и духе.
И это единство он передаёт многозначительным и искренним словом «мы».
Такое отождествление не может быть создано искусственно, произвольно или преднаме-
ренно. Можно желать его и не достигнуть, можно мечтать о нём и не дойти до него. Оно может
сложиться только само собою, естественно и непроизвольно, как бы расцвести в душе, ирраци-
онально распуститься в ней, победить и заполнить её. Однако это признание «иррационально-
сти» патриотического чувства отнюдь не следует толковать в смысле отказа от его постижения
или в смысле его полной случайности, хаотичности, или неуловимой беззаконности. Ибо на
самом деле это чувство, иррациональное по переживанию, подчинено совершенно определён-
ным инстинктивно-духовным формам и законам, которые могут быть и должны быть постиг-
нуты.
И.А. ИЛЬИН.
Почему мы так говорим?
В народных русских преданиях и заклятиях уцелело воспоминание о древнем мифическом
существе чуре. В санскр. сur означает - жечь. Слову этому в русском языке соответствует ку-
рить (звуки «ч» и «к» в славянских наречиях взаимно сменяются: чадить и кадить, почить и
покой и т.п.). От санскр. сur образовались слова чурка, чурак (чурбак, чурбан) - обрубок
дерева, толстое полено, с помощью которого в древности возжигался на домашнем очаге огонь
подобно тому, как палица (палка) стоит в связи с глаголом «палить», а жезл с глаголом
«жечь». Чур - это одно из древнейших названий, какое давалось домовому пенату, т.е. пылаю-
щему на очаге огню, охранителю родового достояния. Белоруссы до сих пор рассказывают, что
у каждого хозяина есть свой чур - бог, оберегающий границы его поземельных владений: на
межах своих участков они насыпают земляные бугры, огораживая их частоколом, и такого
бугра никто не посмеет разрыть из опасения разгневать божество. Очаг и тёплая изба прикре-
пили человека к земле, сделали его оседлым и создали понятие поземельной собственности.
Каждая семья, имея своих богов и свой культ, должна была владеть и отдельным домом, поль-
зоваться отдельным участком земли. Это жилище и поле, обрабатываемое родичами, со всех
сторон облегала порубежная полоса, которая считалась неприкосновенной; никто не мог пере-
ступить её своевольно. В определённые дни глава семейства обходил по той черте, гоня перед
собою жертвенных животных, пел гимны и приносил дары; здесь же, на некотором расстоянии
друг от друга, ставились крупные камни или древесные стволы, носившие названия «термов».
В яму, в которой утверждался «терм», клали горячие угли, хлебные зёрна, караваи, плоды, лили
мёд и вино. Приступая к гаданиям, к добыванию подземного клада и в других случаях, когда
можно опасаться дьявольского наваждения, необходимо обвести себя круговой линией; линия
эта очерчивается зажжёной лучиною или восковой свечою, при обычном воззвании к чуру
(«чур! наше место свято»), и служит самой надёжной оградой от злобы демонов. Поэтому
глагол «чураться» в областных говорах значит не только «клясться чуром», но и «очерчивать-
ся» (в переносном смысле: удаляться, отстраняться от кого-нибудь); а слово чур получило зна-
чение проведённой черты (межи), как это очевидно из наречия «чересчур» и пословицы «через
чур и конь не ступит»; в тверской губ. «чура – стой! не трогай!» Согласно со своим основным
характером, чур является в заклинаниях и божеством, освящающим право собственности: «чур,
пополам! чур, вместе, или одному!» или «чур, моё!» - восклицания, которые обыкновенно
раздаются при нечаянной находке чего-нибудь двумя или несколькими спутниками, смотря по
желанию их разделить найденное, или овладеть им без раздела.
«Полный Церковно-Славянский Словарь», Москва, 1899 г.
(сост. священник-магистр Григорий Дьяченко, бывший преподаватель русского языка и словесности).

13. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 13
Посвящаю навеки уснувшей, вечно любимой жене. Автор.
Со стороны улицы Тверской из-за многоэтажных домов поднималось
солнце, радостно светя всем - и бедным, и богатым.
Утро было морозное. Голубоватая дымка, окаймлявшая солнце
и окрашивавшая его в оранжевый цвет, предвещала покрепчание
мороза. Так оно и должно быть в канун Николы Зимнего. Святой
Ермолай ударил в большой колокол, к заутрене. Колокольный звон
отчётливо и внятно пронёсся по редкому морозному воздуху...
За ночь снегу навалило тьма-тьмущая и белым ковром покрыло московские улицы. Работа
дворникам. Тротуары чистить. С мостовых снег сгребать в кучи и вывозить потом на свалку, к
Драгомиловской заставе. Чистили тротуары особыми скребками, до самого асфальту. В боль-
шой мороз снег натопчут, и он – твёрдый, как камень; скребком не возьмёшь, нужен лом. Но
ещё лучше посыпать тротуары солью и тогда снег, оттаивая, сходит под скребком, как рыбья
чешуя под ножом. Так в Москве хорошие хозяева и поступали. Вмешательство лома разрушает
асфальтовые, хрупкие в морозные дни, тротуары. К восьми часам утра все они должны быть
вычищены и посыпаны красным песочком, который возили с Воробьёвых гор. Иначе домовла-
дельцу не миновать протокола и штрафа в 25 рублей. Три дворника соседних домов объедини-
лись. Двое со скребками шли впереди, а третий с большой метлой следовал за ними и сметал на
мостовую отчищенную с тротуара снеговую чешую.
На перекрёстке Ермолаевского и Бол. Козихинского переулков жизнь просыпалась рано.
Первым, ещё в темноту, в пять часов утра открывался трактир первого разряда с подачею
холодных и горячих закусок Матвея Пивоварова. Потом поднимала свои железные завесы
булочная Севастьянова, а вскоре за ними - Колониальный магазин Григорьева и мясная Уткина.
Наискосок от Уткина находилась, пожалуй, единственная на всю Москву еврейская мясная
Дыскина, торговавшая кошерным мясом и резаной хахамами птицей. Дыскин, будучи потом-
ком николаевского заслуженного солдата, владел Первой гильдии торговым свидетельством.
Трактир Пивоварова был известен. На его ранний огонёк съезжались с работы ночные
извозчики. К нему приходили опохмелиться загулявшие студенты. Ведь соседние Бронная и
Козиха были жилищной «Alma mater» московских студентов. К Пивоварову шли потолковать,
дела обделать и «чайком побаловаться» купцы-оптовики, разносчики, подрядчики, ремеслен-
ники и прочий рабочий люд. У Пивоварова было два отделения. Одно - «дворянское» со столи-
ками на четыре персоны, покрытыми розовыми и голубыми скатертями. Другое - для прочего
люда. Здесь столы были побольше и покрыты клеёнками. Паспортов при входе в «дворянское»
Пивоваров, конечно, не спрашивал. Заходил туда, кто хотел, но за «пару чая» здесь надо было
платить пятачок, а в простом - три копейки. Заезжий двор был уже полон извозчичьих лошадей,
запряжённых в сани. Лошади весело потряхивали мордами, к которым были подвязаны мешки
с овсом. Они были рады, что их зубы освободились от ненавистных удил и теперь можно
всласть похрустывать зёрнами полновесного овса. К лошадям стаями слетались воробьи,
жирные как осенние перепёлки и ненасытные как домашние утки. Они радостно чирикали и
зорко следили за лошадьми в надежде, что какая-нибудь прогрызёт мешок и им достанется
большая добыча. Вороны и галки были более реальны: не дожидаясь счастливого случая, они
трудолюбиво долбили клювами замёрзшие катушки конского помёта и выискивали там зёрна
непереварившегося овса.
- Ну, вот, как дойдём до Уткина, так и зашабашим! Глянь-ка, вишь - Матрёна к Севастья-
нову побежала. Знать, самовар закипел и она уж за ситным (хлебом) торопится...
- А что у тебя, именины сегодня, что-ль?
- Нет, Матрёна нонче хозяевам стирает. Так ей за то и ситный полагается.
Двери булочной Севастьянова ежеминутно открывались и закрывались. Оттуда на мороз-
ный воздух вырывался чудесный аромат свежего горячего хлеба, от которого шёл пар. Булоч-
ники в светло-серых курточках и белых фартуках не суетясь, но быстро и ловко отпускали
товар. Чёрный хлеб и ситный выпекались в Москве большими полупудовыми хлебами, напоми-
навшими своим размером и формой сырные круги. Булочники были вооружены особыми ножа-
ми-секирами, которыми они орудовали артистически и, отрезая от большого хлеба полфунта
или пять фунтов, они редко прибегали к добавкам или убавкам. Но ещё ловчей они вонзали
секиру в лежавший на полке хлеб, который от быстрого, обратного движения секиры сначала
сползал с полки, а потом падал в распростёртые объятия булочника.

14. 14 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
И чего только не напёк за одну ночь Севастьянов: высокие горы хлеба чёрного и белого,
ситного простого и с изюмом, хлеба пеклеванного и докторского из отрубей, французские
пятикопеечные булки; а калачи! - с чуть-чуть поджаренными, с закальцем, ручками и гребеш-
ками, под которыми скрывалась стопроцентно-белая мука. Да, такие ручки от одного только
взгляда начинали хрустеть на зубах! Целые штабели баранок сдобных, постных, лимонных,
маковых, сахарных; точно груды ожерелий лежали на прилавках, перевязанные мочалкой
сушки, лёгкие как пух и румяные как детские лица; а сухари! - ванильные, сдобные, москов-
ские, посыпанные жжёным сахаром, с орехами и шоколадные; розанчики, крендельки,
подковки, сайки, плюшки с вареньем, облитые сахаром; и, наконец, горячие, в сале жареные
пирожки...
Каждый из московских булочников имел свою историческую славу. Филиппов, первый
московский булочник, прославился на всю Россию жареными пирожками, которые так и
назывались – «филипповскими». Специальностью Титова были куличи и сухари, Чуева - сайки,
Бартельса - выборгские кренделя. Но такого чёрного и ситного хлеба, какой выпекал Севастья-
нов, не было нигде, нигде в мире.
От Севастьянова вышла Матрёна. В одной руке она держала три фунта ситного с изюмом, а
другой поправляла серый с бахромой, длинный как ротонда, платок, спадавший с её плеч. Её
отмытые от большой стирки руки не краснели даже на морозе и были белые-белые, а на
кончиках пальцев от щёлока и мыла ядрового появились проталинки. Матрёна подошла к
дворникам.
- Ну что, Степан, пойдём чай пить! Самовар кипит.
- Что-то холодно. Хорошо было бы, Матрёна, по стаканчику «казёнки» пропустить!
- Будет, будет. Барыня сказала, что если бельё сегодня кончу, то полбутылки «Красной
головки» даст. Иди, возьми у Пивоварова, а то мне, бабе, за водкой идти как-то несподручно.
Идём и ты, Митрич, к нам чай пить. Ведь одному, как ты, бобылю, и чайку-то попить не утеха...
В дворницкой сторожке было опрятно. Из красного угла, с востока, с зажжёнными лампа-
дами встречали входивших иконы и образа Спасителя, Богоматери и Николы Чудотворца.
- Ну, садись, Митрич, за стол. А я тут, скраешку, селёдку почищу...
На столе стоял красной меди самовар, на камфорке которого возвышался маленький чайник
с превшей настойкой. Толстыми ломтями был нарезан ситный хлеб и тонкими - чёрный,
ржаной.
- А вот и «Красная головочка»! - сказал вошедший Степан.
Ногтём большого пальца он отковырнул красный сургуч, а потом ловко ударил ладонью
под донышко бутылки и пробка сама выскочила из горлышка.
- С наступающим праздничком вас! - сказал Степан.
Все трое чокнулись и выпили по стопке залпом. Степан от удовольствия крякнул и перед
закуской вытер усы кистью правой руки, слева направо. Закусили селёдочкой. Потом ели варё-
ную колбасу и, потому что она была вкусная, «беловская», все трое молча чавкали.
Матрёна сидела за самоваром и разливала чай по стаканам. Каждый потянулся за ситным,
гвоздём сегодняшнего чаепития.
- А вкусный у тебя, Матрёна, чаёк! – сказал Митрич.
- Да, господа не жалеют: Степану каждый месяц полагается по полтора фунта
чаю и по три фунта сахару.
Митрич пил чай со смаком и расстановкой, стакан за стаканом.
- Сколько ты, Митрич, можешь чаю выпить?
- «И... что за счёты! Лишь стало бы охоты!» Ты знаешь, Матрёна, как-то нашего благо-
чинного спросили: - «Отец благочинный, сколько Вы можете стаканов чаю выпить?» И он
ответствовал: - «А смотря как: всладкую, вприкуску, с вареньем, с мёдом, или со свежею
ягодой?» Ему говорят: - «Ну, скажем, с ягодой». А благочинный и говорит: «Коли с ягодой, да
с клубничкою, да с ононасною, так до... бесконечности!»
Все трое рассмеялись.
В трактирах пили чай «парами». «Пара чая», это - маленький чайник с заваркой и большой
пузатый с кипятком. Кипятку подавали сколько угодно и желающим меняли даже недопитые
чайники, если кипяток остывал. К чаю полагалось три куска колёного от головы сахару и
долька лимона. К сахару подавались особые щипцы, которыми кололи сахар на меленькие-
меленькие для прикуски кусочки. Гостям прислуживали половые в белых холщёвых косово-
ротках и в таких же штанах. Косоворотки были навыпуск и опоясаны красными широкими
кушаками. В своих мягких шевровых штиблетах они не подходили и не подбегали к гостям, а
буквально подплывали, держа в обеих руках по два и по три тяжёлых пузатых «кузнецовских»
или «корниловских» чайника.

15. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 15
В «дворянское» вошёл лихач. В огромных валенках, отделанных твёрдой кожей, и тёмно-
синей по самые щиколотки поддёвке, он казался каким-то неуклюжим колоссом. Держа под
мышкой боярскую шапку зелёного бархату, подбитую енотом, он шёл «косою саженью» по
алой дорожке, пересекавшей пол, прямо к стойке.
И чего здесь только не было! Глаза разбегались: рыба копчёная, вяленая, солёная, жареная,
маринованная; колбасы варёные, копчёные, в серебряный свинец забинтованные, так называ-
емые брауншвейгские; свиные и медвежьи ветчинные окорока. А сыры: швейцарский с широ-
кими ноздрями, горькой слезой под ножом плачущий; голландский – красная голова, того и
гляди, повеса, так со стойки и укатится, не поймаешь! Икра паюсная, салфеточная, кокетливо и
смазливо выглядывавшая из трёхрублёвых белых фарфоровых банок, зернистая, осетровая,
чуть-чуть дымчатая, голубовато-сероватая, астраханская - пять рублей за фунт; кулебяки,
распростёртые на блюдах и прекрасные «в греховной наготе своей», как это писал Чехов в
«Сирене»; грибки белые, маринованные, пузатенькие как «Ваньки-встаньки», рыжики солёные,
точно улитки слизью покрытые. А как поднимешь глаза на стеклянный шкаф за стойкой, то и в
голове помутится: коньяки Петра Смирнова и Шустова с колоколом, «Спотыкач» сливовый с
этикеткой пьяного «Запорожца», гранёная бутылка с несравненной «Нежинской рябиновой» и
предательская, такая неуклюжая, маленькая бутылка с длинным, не по туловищу, горлышком –
«Английская горькая» Шриттера. И, наконец, превзошедшее все и вся – «Казённое вино» с
белой и красной головкой. Ведь, лучше водки в мире зелья нет!
Лихач выпил стопку водки залпом, ничем не закусывая, и взял с собой «сотку» (0,01 ведра)
для своей «Сиротки», чтобы та, на морозе стоя, не замёрзла...
Вернувшись, он обратился к половому:
- Ты, я вижу, Мишка, парень проворный. Так вот, что: хозяйке я заказал заморозить гра-
финчик и закусочку приготовить подобающую; вот ты и валяй к Севастьянову: тащи оттуда
два пирожка с вязигою и рисом! Да смотри мне, в два счёта... так, чтобы пирожки на морозе не
застыли и водочка в графине не согрелась! Понимаешь?
- Как не понять? Только хозяйка заругается: она не любит, когда мы отлучаемся.
- Небось, не заругается.
После закуски начиналось чаепитие, настоящее священнодействие...
- А какого чайку, Ваше степенство, прикажете на заварку?
- Знамо какого: «Чайную розу» Сергея Перлова. Да смотри мне, чтоб из соломенного
цибику, заправдашнего! Не обманешь! Узнаю...
Чай наливали в стаканы, предварительно споласкивая их кипятком, для чего каждому пода-
валась небольшая полоскательница. Чай пили очень крепкий, цвета сухой мадеры, говоря: «чай
слабый - вода; воду же пить вредно; потому что вода мельницы - и те ломает, человека же и
подавно не пощадит». Из стаканов чай переливали в глубокие блюдечки, чтобы наслаждаться
не только его вкусом, но и ароматом. Короче говоря, чай в Москве пили «тремя органами
чувств». После третьего стакана - «Бог Троицу любит» - обыкновенно закуривали: кто «Доб-
рого молодца», 5 копеек - 20 штук, кто «Дюбек лимонный», 6 копеек - 10 штук, кто махорку,
свороченную в «козью ножку» из «Московского листка».
Когда отходила заутреня, в трактирах заводилась «пианола» (электрическая музыка), изда-
вавшая бравурные, порою диссонансные, если не совсем даже фальшивые звуки. Именно эти
звуки пианолы и неуклюжие в трактирах извозчики, но такие лихие на облучках, и явились
темой для Игоря Стравинского, написавшего свой знаменитый и замечательный «Танец извоз-
чиков».
В общем отделении, уплетая баранки, пили чай офени, прибывавшие в Москву из деревень
«всея Руси» за книжками, календарями и лубочными картинами. Они приезжали целыми кара-
ванами на дровнях. Это были книжные коробейники, деревенские культур-трегеры (носители
культуры). Их любимым издателем был Сытин (из крестьян). Они шли к нему потому, что
Сытин печатал книжки для народа дёшево, ухитряясь буквари графа Л.Н. Толстого или Вахте-
рова продавать по одной копейке в розницу, а сочинения классиков - Гоголя, Толстого и др. -
издавать за пять копеек том.
К Пивоварову залетали и «ночные бабочки» из «Морозихи», описанной Арцыбашевым в
его нашумевшем романе «Санин». Несмотря на свои каракулевые пальто, они скромненько
садились в сторонку. Их оренбургские головные платки из тончайшей верблюжей шерсти,
знаменитые тем, что могли продеваться через обручальное кольцо, были откинуты на затылок и
обнажали их щёки, пунцово горевшие. Горели щёки не от «брокаровских» румян и не от стыда,
который не оставлял их, несмотря на позорное ремесло, а от того, что они пришли из «Полтав-
ских бань», где мылись и парились, смывая с себя мочалкой и берёзовым веником прошлую
греховную ночь. Они, как и полагалось в таких случаях по московскому обычаю, пили чай с

16. 16 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
клюквой. Клюкву привозили в Москву с Болота, после первых заморозков. Ведь, только чай с
клюквой может действительно утолить жажду!
Утреннее солнце залило просторную барскую столовую. Красного дерева буфет, громад-
ный как орган, стол, кресла и обивка стен под действием ярких лучей как-то оживали и стано-
вились «жуковскими» (по имени известного художника-интерьериста), точно также как осенью
берёзки становились «левитановскими». Стол был накрыт для утреннего чая: масло, булочки,
яйца, ветчина и т.п. Посредине, в четырёх гранёных вазах, варенье: янтарно-жёлтое абрикосо-
вое, бордово-красное вишнёвое, зеленовато-золотистое из крыжовника и тёмно-красное из
чёрной смородины. Никелированный самовар, выпуская пар и весело улыбаясь солнцу, казался
живым существом. Он гордился своим Баташевским происхождением из Тулы и потому выпя-
чивал своё толстое, как купеческое, брюхо разукрашенное сотнями самых разнообразных все-
российских и международных выставочных медалей.
В столовую вошли два брата-близнеца, гимназисты Пётр и Павел. Они были так похожи,
что даже многие родные их не различали и спрашивали: «Ты, кто - Пётр или Павел?» В ранние
годы это забавляло близнецов, так как они были всегда общим вниманием. Но теперь, когда
они дошли до пятого класса гимназии и стали уже ухаживать за барышнями, это сходство угне-
тало их. Каждому хотелось быть отдельной личностью и иметь своё законное «Я». Поэтому во
всех привычках и вкусах, иногда даже в ущерб своим желаниям, они старались быть разными...
Павел пил чай, а Пётр - кофе со сливками, который ему, горячий, принесли из кухни. Боже,
как всё это надоело! Одно и то же: ветчина, да колбаса! В столовую вошла Арина, бывшая их
нянька, а теперь – повариха.
- Ну вот, принесла вам, баловникам... Собственно, это на завтра полагается, да я уж не
выдержала и спекла несколько пирожков с малиной для вас сегодня. Барыня спит и не узнает...
Пирожки с малиновым вареньем были шедевром Арины и специальностью дома. Для этих
пирожков варилось варенье из особого сорта малины, душистой и сладкой, про которую гово-
рили: «как возьмёшь малину-ягоду в рот, так и потёк сахар на душу». В «вопросе» пирожков
близнецы быть разными никак не могли - это было выше их сил и возможностей. Из надкусан-
ных пирожков капал коралловый сок...
- Ну, ты, Павел-купчина, кончай скорее свой чай, а то и в гимназию, к молитве, опоздаем.
Близнецы быстро оделись и выбежали на улицу. С пивоваровского двора выезжал лихач.
- Садитесь, барчуки, прокачу!
Пётр и Павел смутились: ведь, лихачу нельзя было дать меньше трёх рублей.
- Садитесь, садитесь, - настаивал лихач. Ваш папаша, наверное, выиграл сегодня хорошо.
Мне от «Кружка» (Московский-Литературно-художественный кружок) до дому «красненькую»
(десять рублей) дал. Так я в долгу оставаться не хочу, за то уж вас и прокачу!
Восторг был полный. Подъехать к гимназии на лихаче - предел мечтаний гимназистов стар-
ших классов.
Обогнув Патриаршие пруды, где шли полным ходом приготовления к сегодняшнему (под
Николу) карнавалу на льду, выехали на Спиридоновку, одну из самых очаровательных улиц
старой Москвы. Спиридоновка - тишайшая в Москве улица, улица особняков с усадьбами и
палисадниками. Особенно красив и величав был особняк-дворец Морозова, спокойно-жёлтого
цвета. Ему не уступал гордый, античный, облицованный нежно-розовыми и чёрными мрамор-
ными плитами, с портиком, и подпёртый строгими дорическими колоннами, особняк Тарасова.
Спиридоновка упиралась в Малую Никитскую, где на углу вырос недавно моднейший в
Москве «декадентский» особняк Рябушинского.
На холме, отделявшем Малую Никитскую от Большой, возвышался храм Св.-Вознесения.
Эта церковь была особо почитаема интеллигенцией. Редко кто из гимназистов, да и из студен-
тов также, не заходили в «Вознесение» перед экзаменом, чтобы помолиться и не схватить
двойки. В этом храме недавно отпевали профессора Московского университета Муромцева,
бывшего председателя первой Государственной Думы. На похороны собралась вся Москва.
Студенты «живой цепью» окружили Вознесенский холм, чтобы поддерживать порядок и не
допускать вмешательства ненавистной «черносотенной» полиции. Во время отпевания профес-
сора Муромцева пел на клиросе и читал Апостола Ф.И. Шаляпин...
Нехотя спустившись шагом с Вознесенского холма, «Сиротка» так мгновенно и сразу пере-
резала Большую Никитскую, что искры засверкали из-под железных полозьев, коснувшихся
трамвайных рельс. В Мерзляковском переулке, возле подъезда гимназии, «Сиротка» останови-
лась как вкопанная.
Через несколько лет в храме Св.-Вознесения отпевали юнкеров, тех самых студентов из
«живой цепи», павших теперь первыми сотнями жертв «бескровной» русской революции,

17. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 17
защищавших свободу и Временное Правительство Керенского в дни октябрьского переворота.
Собинов и Нежданова пели в церковном хоре «Со святыми упокой...» и «Вечную память».
Лихач, стоя на коленях, беспомощно мял в огромных руках свой синий картуз, - он оплаки-
вал близнецов Петра и Павла...
«Прощайте друзья! Прощай, дорогая Россия моя!»
Альпы 1946 г. Имя автора утеряно.
Обращение к читателям:
Рассказ-этюд «Старая Москва пьёт чай» взят из старинной книги, переданной недавно в
редакцию Г.Н. Доценко. К сожалению, в книге утеряны название, год и место издания, но
главное - имя автора. В книгу входят также три других рассказа: «Женитьба А.П. Чехова»;
«Алексей Толстой - старшина карточного клуба, в бане» и «Весёлый адмирал» (нет окончания),
- все они написаны в Альпах в 1946-47гг. Просим читателей, которым удастся установить
автора этих рассказов, а также имеющих продолжение «Весёлого адмирала», сообщить об этом
в редакцию. Заранее благодарим. Т.М.
Человек, который умеет скрывать свою
глупость, умнее, чем человек, который
хочет высказать свою мудрость.
1564 год, Москва, Печатный двор... Здесь, в первой русской типографии,
дьякон Иван Фёдоров и его сподвижник Пётр Мстиславец положили начало
изданию русских книг в России. Их первым трудом стала книга «Апостол», а год
спустя - «Часовник». Однако, в те далёкие годы в России боялись какого-либо новшества:
первопечатников незаслуженно обвинили в ереси и они вынуждены были покинуть Москву. И
всё же, поселившись в Литве, эти подвижники не прекращали служения родному народу: -
посвятив свою жизнь делу просвещения русских людей, они продолжали издавать на чужой
земле церковнославянские книги.
В 18-м веке, почти что одновременно с открытием Петром I Российской Академии, в
России был также издан указ о «вольных», то есть, свободных типографиях. Таким образом
желающие могли теперь открывать собственные типографии-печатни, даже не спрашивая на
это разрешения властей. В связи с этим в России появилось множество типографий и, по
примеру Фёдорова и Гутенберга, просвещения ради, люди стали издавать книги не только в
Москве и Петербурге, но также в крупных деревнях и сёлах. В память великой заслуги Ивана
Фёдорова на поприще просвещения, в Москве в 1909 году поставили памятник, на обратной
стороне которого были высечены скромные слова этого верного своему призванию
первопечатника:
«ради братiи моихъ и ближнихъ моихъ»
Т.Н. МАЛЕЕВСКАЯ.
Никогда не были мы богаты, Нет, не рубль нам счастье и отрада,
Не купались в роскоши вещей, Не в наживе алчной благодать.
Не живали в каменных палатах, Нам от жизни очень мало надо:
Не носили шёлковых плащей... В радость всё последнее отдать...
Да, суров наш север, лют и скуден, Обо всех печалимся на свете -
Не угож для пекаря-жнеца. В этом наша общая юдоль.
Оттого сильны здесь духом люди, И за все несчастия в ответе,
Что трудом куют свои сердца. Как свою, несём чужую боль.
Не поймёт чужак в своём пристрастье
К кошельку, господству и войне,
Что алкаем с жаждой мы не власти,
А Христова Царства на земле... Евгения Гуцева.
*Печатается впервые., Россия.

18. 18 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
(Рассказ)
П о Николаевской железной дороге, в двух часах езды от Москвы, у станции
Подсолнечная, есть большое Сенежское озеро. Любители рыбной ловли на удоч-
ку ездили туда из Москвы.
Прекрасное Сенежское озеро... С одного берега высокий еловый лес стеной спускался к
самой воде. Открывалась возвышенность, на которой было раскинуто село со старой церковью.
Седая череда и камыши густо, островами, лежали вдали и говорили о каком-то далёком крае. И
дальше синело своими волнами озеро. Белые чайки носились над водой, гагары ныряя покри-
кивали, веселили озеро...
У дороги, у самой воды, стоял одноэтажный большой дом вроде гостиницы для приезжаю-
щих рыболовов. К самому озеру шла деревянная платформа, где была запруда. Внизу - плоты
на воде, с причаленными лодками для рыболовов. За право ловли, лодку и стоянку - в гостини-
це брали в день 1 рубль. Заведующим домом и лодками был Кузьма Николаевич. Он же ставил
самовары посетителям и продавал мелкую рыбу, живцов для ловли окуней и щук, которых
много было в Сенежском озере. Приезжие скоро знакомились, размещались по комнатам, где
были деревянные нары с матрасами, набитыми соломой.
Когда Кузьма Николаевич видел, что идёт рыба, он посылал и мне, и другим рыболовам
письмо: «Приезжайте: жор! Ваш доброжелатель Кузьма». «Жор» - значило, что рыба сильно
брала на удочку. И я приезжал. Помню - озеро тихое, солнце опускалось за лес, какое-то особое
чувство наполняло душу при виде большой воды. Колокол ко всенощной разносился по озеру...
Хорошо было на душе!
В доме я встретил компанию рыболовов. Они подготовляли удочки, смотрели их изгиб; у
каждого были свои секреты и каждый гордился своей снастью, какую по большей части
делал сам. Смотрели, как лакирована удочка, как сделаны на ней перевязки шёлком. Удочки
были красивые, особенно поплавки - длинные, белые, из лебединого пера, из хвоста дикообра-
за, или толстые из пробки. Они были выкрашены, как игрушки, - всё это веселило и было
красиво, когда поплавки ложились на воду. Среди рыболовов был один человек огромного
роста: его большая спина была внушительна; бобриком стриженые волосы, доброе широкое
лицо с серыми серьёзными глазами. Он плохо говорил по-русски. Это был немец Пеге, старший
мастер на какой-то фабрике, рыболов - страстный.
За столом - самовар. Все разложили привезённые закуски, поставили бутылки с водкой,
настоенной на чёрной смородине, анисе, зубровку, пиво, маринованные щуки, копчёные лещи,
окуни. И каждый просил попробовать, как у него это приготовлено. Душевные люди, рыболо-
вы! Охотники - вообще, душевные люди! За столом разговоры. Тут уж нечего было спраши-
вать, что правда, что нет, но каждый рассказывал какой-нибудь особенный случай. Рыбы, по
рассказам, были такие, что Россия выходила вроде Африки: попадались на удочку чуть не
крокодилы...
Рано-ранёхонько Кузьма Николаевич будил нас. Утро, чуть свет, свежий холодок, озеро
тихое, - мы выходили и клали на лодки снасти, груз и вёсла, опуская их в воду. Каждый выби-
рал своё заветное место, где стать на озере в лодке.
Я поместился в лодке с Пеге и с доктором-хирургом, известным в Москве. Со мной -
Василий Княжев, мой приятель-рыболов, которого я взял из Москвы. Опустили груз; стали на
глубину восьми аршин. Весело легли поплавки на поверхность зеркальной воды. Розовые
облачка глубоко отражались в воде. Осветились верхушки дальнего леса. Прилетели птицы и -
брызнуло солнце по камышам...
- Под сачок! – крикнул хирург, и удочка его согнулась от сильной рыбы.
Большая щука лежала в лодке, билась.
- Фунтов десять, - сказал Княжев.
Пристально смотрел Пеге на поплавки. Хирург, закинув удилище с живцом, помолчав,
спросил Пеге:
- А что у вас, у немцев, самое главное в жизни, самое нужное?
Толстый Пеге глядел на поплавки и молчал. Потом, обернувшись, ответил:
- Отечество.
- А... да... Ну, да, отечество... А, по-моему, дети! Молчание не всегда доказывает
- Дети? Дети – и блоха имеет! присутствие ума, но доказывает
Доктор-хирург удивился: отсутствие глупости. П. Буаст.
- Позвольте, а любовь, семья? Как по-вашему?
- Дети, это - карашо. Но дети - это ещё не шеловек. И какие дети, когда нет отечества?..

19. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 19
- Как же это - дети «не человек»?! А кто же?!
- Конэчно. Надо, чтобы из него шеловек стал.
- Какой «человек» стал? Он же, когда вырастет, будет человек.
- Ну, неизвестно... Шеловек должен быть такой: когда ему карашо, он должен делать так,
чтобы и другому было карашо. А если ему карашо, а другому плёхо, тогда он не шеловек, а
сволоча... А без отечества нет никакой любовь, и ничэго нет. Только остаётся слеза из глаза. А
русский шеловек скажет: «самое главное – дэньги». Это глюпо!
- Ну, нет! - сказал хирург, - неверно это. Русский никогда этого не скажет!
- Хотите пари на дюжин пива, - сказал Пеге, - что русский шеловек скажет «Дэньги – глав-
ное»?
- Идёт! – ответил хирург.
Но опять согнулась удочка, - хирург тащил большую рыбу, которая плескалась и выпрыги-
вала.
- А что ж, по-моему деньги тоже очень нужны, - сказал Василий Княжев. - Как без денег?
Вот у меня они никогда не водятся. А то бы купил, это бы... Да и бабы по-другому смотрят...
Солнце стояло высоко. Жарко. Рыба брать перестала. В лодке лежат щуки и большие оку-
ни. Мы выбрасываем их на пристань. Кузьма Николаевич подбирает и кладёт в новые рогож-
ные кульки, завязывает каждому отдельно его улов. Хирург поймал вдвое больше нас и торже-
ственно улыбается.
В комнате самовар, закуски. Мы сняли платье, остались в рубашках. Окна открыты. В окна
видны зелёные ивы, на озере вдали показалась синяя зыбь. Хорошо на озере Сенежском!
Кузьма Николаевич с нами пьёт чай, держа блюдечко всей пятернёй, и дует на горячий чай.
- А что, Кузьма Николаевич, - спросил я, - скажи-ка нам: что самое важное, самое нужное,
самое ценное в жизни?
Кузьма Николаевич хитро посмотрел на меня, подул в чай и, опустив блюдце, улыбаясь
ответил:
- Деньги-с... Деньги - не Бог, а пол-Бога есть...
- Ха-ха-ха... - затрясся Пеге от смеха. - Я выиграл пари: дюжин пива! Простить пошалуйста
меня, косподин профессор: я выиграл!
Доктор-хирург посмотрел кругом на всех нас и тоже засмеялся.
- Ну, угостил ты меня, Кузьма: эх, чёрт, ахнул... Проиграл! Верно, ведь,
проиграл: «не Бог, а пол-Бога...»
Кузьма Николаевич сказал:
- А что же – на деньги, ведь, всё купишь! И человека купить можно!
- Ха-ха-ха... – смеялся Пеге. - Чудака! Я вот ездил в Ганновер. У меня там родные. Так я,
знаете, только три дня мог пробыть - так соскучился по Россея, по водочка, по такой вот
народа, по волю, и замэчательный жизнь. Нигде нет такой жизнь, как в Россея, нигде нет такой
свобода! А вот дэнег, должно быть, мало. Должно быть, трудно. Какой «пол-Бога» дэньги?
Дэньги, это – меновой знак за труд и талант...
- Тащи дюжину пива! – сказал хирург.
Кузьма Николаевич встал из-за стола; принёс в руках дюжину холодного пива из погреба.
- Ви знаете, - сказал Пеге, - я так люблю своя жена, но только я такой толстий, а она такой
длинний, худой... Она, когда была со мной на своя родина, то всё говорил: «Поедем домой, в
Россея!» Я ей говорил: «Какой, домой? Тут - домой!» А она говорил: «Я там маленький помню
– там лужки такие зелёные, в них теперь цветочки растут; я веночки сплету, сыну на головку
надену... у него русая головка. Поедем домой!»
Долго ещё спорили рыболовы и о значении денег, и о доме, и об отечестве. А Василий
Княжев под конец сказал:
- Когда живёшь, деньги нужны. Как хочешь, а нужны! И сколько около них этакого
всякого... И до чего плутни... Глядишь, когда богатый, так на него-то как глядят: и лицо делают
приятное - чисто Богу молятся! - и так уж угодить хотят! Никто ему никогда «нет» не скажет, а
всё только «да». А вот отчего это, скажите пожалуйста, господин доктор, отчего это я таких вот
бедных видал, до ужаса? Эх, если бы я богатый был, вот бы я... Одну бы белорыбицу ел - вот,
до чего люблю! Дорогая белорыбица. Не поднять мне. Эх, деньги-денежки...
КОНСТАНТИН КОРОВИН.
Глупость лезет вперёд, чтобы все её видели;
мудрость прячется в тени, чтобы всё видеть.

20. 20 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
(начало в № 24)
II.
Э то было самым большим испытанием в моей жизни... Лёжа в одном белье на сырой земле,
рядом с кучей мертвецов, я чувствовал, как убийственный холод пронизывает тело до
мозга костей и леденит в жилах кровь. Но самым мучительным были вши, безнаказанно разъе-
дающие тело, и безумное желание хоть на секунду приподняться и взглянуть, что происходит
вокруг. Нервное напряжение доходило до предела, причиняя физическую боль. Минутами мне
казалось, что я не выдержу, вскочу и, воя по-собачьи, брошусь бежать куда глаза глядят.
Неимоверным усилием воли я заставлял себя не шевелиться. Ремизов лежал рядом, наши ноги
соприкасались.
И вот, наконец, до моего слуха донёсся рокот моторов подъезжающих грузовиков. Этот
шум заставил меня застыть в нечеловеческом напряжении. В лицо пахнуло теплом и вонью
выхлопных газов. Грузовики остановились где-то совсем рядом. Раздались гортанные выкрики
немцев, сочная русская матерщина и глухие звуки падающих на платформу автомобиля мёрт-
вых тел. Секунды мне казались вечностью. Но вот я почувствовал вдруг, как меня схватили за
руки и за ноги, раскачали и - бросили! Леденящий холод мёртвых тел, на которые я упал, пока-
зался мне во сто крат ужаснее холода сырой земли...
Заревели моторы и, мгновение спустя, стало качать и трясти: мы ехали. Тихий, еле внятный
шёпот донёсся до моего слуха:
- Посмотри назад, на лагерь, - мне не видно...
Я немедленно открыл глаза и покосился назад. С чувством радости и облегчения убедился,
что наш грузовик - последний: дорога за нами была пуста. Мы, очевидно, подымались на боль-
шой холм, так как лагерь был виден, как на ладони далеко внизу. Я покосился в другую сторо-
ну и встретился глазами с Ремизовым - он был наполовину привален скатившимися на него
трупами.
- Виден лагерь? – прошептал он снова.
Я утвердительно качнул головой.
Когда грузовик перевалил, наконец, через холм и стал катиться вниз, Ремизов осторожно
выбрался из-под мёртвых тел и подполз ко мне.
- Ползи к заду машины: на сторону прыгать нельзя. Как спрыгнешь, сразу падай и не шеве-
лись! Пошёл!..
По окостеневшим телам я подвинулся к заднему краю машины и, съехав ногами вперёд,
шлёпнулся в грязь и застыл. Почти рядом со мной упало ещё два тела - Ремизов и один из
мертвецов, очевидно стянутый им во время прыжка. Но в следующее мгновение я едва не
вскрикнул от неожиданности, когда этот «мертвец» первым поднялся и, перебежав дорогу,
упал в канаву. Я взглянул на Ремизова и увидел его сияющие, смеющиеся глаза - глаза челове-
ка, победившего смерть.
- Не падай только в обморок, Михайлыч: он живой! - сказал Ремизов улыбаясь. - Ну, пошли
за ним!
Перебежав дорогу, мы упали в канаву рядом с ожившим «мертвецом». Это оказался здоро-
венный рыжий детина средних лет.
Ремизов приподнялся и внимательно осмотрелся вокруг.
- Так... Знакомить буду позже. А теперь веди, - обратился он к нашему новому компаньону.
Мы выбрались из канавы и быстро, насколько хватало сил, зашагали прочь от дороги по
рыхлой, вязкой земле.
Б ольше трёх месяцев отлёживался я с воспалением лёгких в хате Григория Охрименка. Он
был жителем одного из ближайших к лагерю сёл и в последнюю минуту Ремизов сделал его
участником нашего побега, не успев предупредить меня об этом. Он и был этим внезапно ожив-
шим «мертвецом», который меня напугал во время нашего прыжка с автомобиля. Жена хозяи-
на, Марина Павловна, добрая пожилая женщина, ухаживала за мной, как за родным сыном.
Ремизов с хозяином часто уезжали «на спекуляцию», как говорила Марина Павловна.
Была в разгаре лютая зима 1942 года. По слухам, доходившим в село, немцы уже были на
Дону в Ростове, в Воронеже, в Орле и в Крыму. Советское правительство бежало на Волгу, в
Самару. К этому времени я уже значительно поправился после тяжёлой болезни. Железная
натура Ремизова быстро наверстала утерянное в лагере военнопленных - он выглядел цвету-
щим; здоровье, казалось, так и брызнет из всех пор его крепко сколоченного тела. Из поездок
он всегда возвращался весёлым, жизнерадостным, с обветренным на морозе красным лицом и
кучей всевозможных новостей.

21. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 21
Однажды они с хозяином привезли полные сани продуктов, которые выменяли за старую
одежду в далёких сёлах. Поездка была удачной и все были очень довольны. На следующий
день, отдохнув после дороги, Ремизов о чём-то пошептался с хозяйкой и она с важным и таин-
ственным видом засуетилась возле печи. Откуда-то приносила какие-то банки, горшки, мешоч-
ки, и пряталась с этим всем за своей занавеской в углу. Ремизов притащил большую вязанку
дров и затопил печь. Вскоре вся хата наполнилась вкусными запахами... хозяйка стряпала что-
то особенное.
Мы с хозяином за столом у окна играем в шашки. Против обыкновения, проигрыши его
сегодня нисколько не огорчают, и даже благодушная улыбка гнездится в его рыжей бороде.
- Сходил бы ты, Гриша, с Михайлычем подышать маленько свежим воздухом! И, кстати,
забери у Гриценка нашу пилу. Полсела она уже обошла, а у самих напиленных дров нет! – про-
говорила Марина Павловна, выглядывая из-за своей занавески.
Хозяин подымается, натягивает шапку-ушанку и полушубок.
- И правда, Михайлыч, пошли, пройдёмся малость. Всё равно игры сегодня никакой: башка
не варит!
Я надеваю ватную фуфайку (приобретение Ремизова), и мы выходим в морозные сумерки.
После долгой болезни и пребывания в хате, морозный воздух пьянит меня как спирт. Я иду
неуверенно, пошатываясь. По дороге заходим к Гриценку. У них большая радость: только что
вернулся младший сын. Всего лишь две недели тому назад он перебежал к немцам и они его
отпустили домой. От него узнаём много интересных и жутких новостей.
Узнаём о «мудром» приказе «гениального вождя и полководца» - НИ ШАГУ НАЗАД! О том,
как в подожжённой немцами донской степи живьём горели люди, расстреливаемые в спину
заградителями. Узнаём, как маршал Тимошенко под Лозовой завёл в ловушку целую армию и,
оставив немцам на убой более 200 тысяч человек, сам еле успел удрать на самолёте. Узнаём о
том, как в осаждённом Ленинграде более миллиона русских умирает от голода, доедая послед-
них котов и собак, но город упорно держится. О том, что появился маршал Жуков, который с
треском погнал немцев от Москвы...
Во время этого рассказа меня вдруг охватывает чувство радостной гордости:
- Ага, немчики... не берёт! Поотморозили ручки да ножки! Это вам не первые месяцы
парадного марша, когда целые дивизии добровольно сдавались в плен! Это вам не беззащитные
пленные, которых можно убивать дубинками...
Сразу ловлю себя на этой мысли и не понимаю сам себя: «В чём же дело? Ведь, это значит,
что ненавистная советская власть не гибнет, а удерживается. Почему же я радуюсь немецким
неудачам?» Ответил я себе на этот вопрос только несколько лет спустя...
Поблагодарив рассказчика и распрощавшись со всеми, мы с хозяином отправились домой.
Когда мы открыли дверь и вошли в горницу, мне в первое мгновение показалось, что мы не
туда попали: вся горница была празднично убрана; на окнах и на иконах красовались расшитые
украинские полотенца; всё вокруг было утыкано зелёными еловыми ветками; вместо обыкно-
венной восьмилинейки горницу ярко освещала большая лампа «Молния», а посреди всего этого
убранства стоял стол, покрытый белой холстиной и уставленный всевозможными закусками и
бутылками.
- О-го-го! – пропел хозяин, удивлённо осматривая собственную горницу. - Ну и Петрович,
едят тебя мухи с комарами! Чего затеял! Ишь, как убрали горницу... Давно уж здесь так не
бывало!
Ремизов с чем-то возится в углу и загадочно улыбается.
- Где ж это вы так долго пропадали? - проговорила Марина Павловна, выходя из-за своей
занавески.
Смотрю на неё, и у меня тоже невольно вырывается «Ого!» Она по-праздничному разодета
и выглядит молодой, интересной. Хозяин, глядя на жену, молодо улыбается.
- Да ты же у меня сегодня прямо лялечка! Совсем, как 25 лет назад!
Марина Павловна краснеет и торопливо усаживает нас за стол.
- Садитесь, садитесь! Уже и так всё простыло.
Ремизов разливает в стаканы самогон, а я оторопело смотрю на всех по очереди...
- Что, Михайлыч, не понимаешь? - обращается он ко мне, лукаво улыбаясь. - Это ничего.
Сейчас вот пару стакашек самогона опрокинешь, и всё сразу ясным станет.
Он подымается со своим стаканом в руке, глаза его блестят весело и задорно.
- Итак, пьём за молодых! Дай Бог им здоровья, счастья и всякой удачи! Дай Бог им отпразд-
новать ещё, кроме этой, и «золотую свадьбу»! Горько, горько! - выкрикивает он и одним зал-
пом опрокидывает свой стакан.

22. 22 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
Хозяин и хозяйка целуются. Я, наконец, понимаю, в чём дело: это – «серебряная свадьба»
наших хозяев, 25-летие их совместной жизни. Ремизов трясёт меня за плечи...
- Пей, Михайлыч, не бойся: от этого не умирают. Пей, и кричи «горько!»
Я выпиваю полный стакан самогона и, чувствуя, как мне вдруг становится легко и весело,
сам начинаю во всё горло орать: «Горько! Горько-о-о!»
- Ну, спасибо тебе, Петрович! Удружил! - говорит хозяин, стараясь скрыть волнение. - И
как это тебе удалось мою старушку сагитировать? Ведь уже добрых 15 лет, как у нас такого
праздника не бывало. При НЭПе мы ещё жили с грехом пополам – кой-какое хозяйство было,
хоть и паршивенькое, а всё же своё; у людей бывали, и люди у нас... А потом всё хуже и хуже
пошло. А уж как началась эта чёртова коллективизация, да раскулачивание - мука тяжкая стала,
а не жизнь. Если могли картох нажраться досыта, вот тебе уже и праздник был...
Марина Павловна прослезилась, рассказывая, как выдавала замуж двух своих дочерей.
- И приданого никакого мы им, бедным, не смогли дать, - говорит она, смахивая украдкой
слёзы. - В город обе ушли за мужьями, но родителей всё же не забыли, спасибо им. Если б не
они, пропали бы мы с Гришей в 33-ьем году. Устроили они нам прописку в Харькове. Гриша
землекопом работал, а я уборщицей. Получали по карточкам свои граммы и - выжили, слава
Богу! А здесь в то время больше полсела вымерло...
Ремизов снова наливает стаканы.
- Ну, а теперь, - говорит он громко, - ударим бедою оземь: давайте, выпьем за лучшее буду-
щее и запоём какую-нибудь хоровую!
- Выпьем, так выпьем, - подхватывает хозяин. – Ну, лялечка моя, веселей! Пей, сегодня у
нас праздник!
Все громко чокаются. Выпиваю ещё стакан самогона и чувствую, что всё вокруг начинает
качаться, как на волнах. Словно откуда-то издалека ещё слышу - «Рэве та стогни Днипр широ-
ки...» - и потом проваливаюсь в какую-то чёрную бездну.
На следующий день просыпаюсь поздно. Голова трещит, во рту отвратительный кислый
вкус. В горнице никого нет. Ремизов с хозяином куда-то ушли. Марина Павловна возится по
хозяйству – я слышу, как она в хлеву за стенкой покрикивает на корову. Вспоминаю вче-
рашнее и вдруг в сознании ясно всплывает мысль: «Да, всё это хорошо и мило; они, конечно,
добрые люди, но мы же им, по существу, совсем чужие; Ремизов по крайней мере куда-то ездит
добывать продукты, как-то помогает, а я - дармоед! Да и как бы там ни было, век здесь оста-
ваться нельзя. Надо куда-то уходить. Но куда?..»
Решение этого вопроса совсем неожиданно пришло пару недель спустя. Зима близилась к
концу. Однажды, вернувшись из продолжительной поездки, Ремизов завалился отдыхать. Мне
показалось, что он был чем-то угнетён. Он проспал более суток. И когда, наконец, проснулся,
был молчалив и сосредоточен. Вечером того же дня, когда я уже укладывался спать, он подсел
ко мне на кровать и, заворачивая махорочную самокрутку, начал:
- Вот что, Михайлыч, нам надо серьёзно потолковать... - в его голосе звучали знакомые мне
металлические нотки.
- Я слушаю, Александр Петрович, - ответил я с каким-то нехорошим предчувствием.
- Наши хозяева, Михайлыч, люди добрые и гостеприимные, слов нет. Но кормить два лиш-
них рта, когда каждый кусок добывается с трудом, тяжело, если не сказать, невозможно. Пони-
маешь?
- Понимаю. Я сам об этом думал уже.
- Тем лучше, - продолжал Ремизов. - Ты уже, слава Богу, совсем окреп после болезни, и у
нас нет никакой причины оставаться здесь дольше. Кроме того, немцы стали гнать людей на
принудительные работы и даже отправляют целые транспорты в Германию. Местная сельская
власть, конечно, в первую очередь спихнёт туда всех пришельцев, в том числе и нас с тобой.
Чем это пахнет, мы уже знаем. Короче говоря, нам надо благодарить хозяев за хлеб-соль и
сматывать удочки...
Он замолчал, сосредоточенно докуривая свою самокрутку.
- Конечно, Александр Петрович, пора. Но куда бы нам лучше всего направиться? Как вы
думаете? В Харькове я не хочу оставаться: слишком много тяжёлых воспоминаний связано с
ним.
Пуская клубы дыма, он несколько мгновений молчал, - глубокая складка пролегла меж его
бровей.
- Видишь ли, Михайлыч, - сказал он, с силой раздавливая окурок, - итти придётся тебе
одному: мы, к сожалению, должны будем расстаться.
Я был поражён.
- Расстаться? Почему же мы должны расстаться?

23. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 23
Складка на лбу Ремизова стала ещё глубже.
- Потому, что я должен итти туда...
- Куда? – не понял я.
- Туда – назад, через фронт, к нашим...
В этом последнем слове звучала горькая ирония. Это меня так ошеломило, что на некото-
рое время я потерял дар речи и только испуганно смотрел на него. Я знал, что он не шутит.
- В прошлую поездку, - продолжал Ремизов, - я случайно встретил одного старого прияте-
ля, который только неделю, как перешёл через фронт оттуда. Он рассказал мне, что в Пензе
лежал в госпитале с Андреем, моим братом. Он говорит, что Андрей был ранен в голову и
ослеп.
Голос его стал глухой и жёсткий, и мне послышалось, что зубы его заскрипели.
- Защищал родную советскую власть! И за это она его, инвалида войны, пожалует пенсией,
которой ему едва хватит на килограмм хлеба и пачку махорки!
Ремизов снова стал закуривать. Я, наконец, пришёл в себя:
- Александр Петрович, вы знаете, чем вы рискуете? Ведь, это...
Он почти грубо прервал меня:
- Знаю. Не думай, что глупее тебя. Но у меня же не дюжина братьев, а только один. Нет, не
будет он, калека, месить дорожную грязь и скитаться с протянутой рукой по вонючим вокза-
лам! Пока я жив, этого не будет! Советской власти он уже больше не нужен. А если бы даже и
нужен был, то всё равно я его не оставлю. Я должен вырвать его оттуда, пока не поздно.
Я больше ничего не говорил. Я знал, что отговаривать его бесполезно. Если он об этом
сказал, значит, это решено твёрдо и окончательно.
- Так-то, Игорёк, - сказал он, после продолжительного молчания. - Жаль мне, брат, с тобой
расставаться. Но ничего не поделаешь. Так нужно.
Затем он достал из ящика аккуратно завёрнутый пакетик и протянул его мне.
- Вот здесь три письма – одно в Полтаву и два в Киев. Доставь их по адресам. И эти люди,
которым я пишу, тебе помогут. Это - мои хорошие друзья, а, значит, и твои - будущие...
Два дня спустя, ранним мартовским утром, мы тепло распрощались с нашими милыми
хозяевами, так радушно приютившими нас на всю трудную зиму 1942 года. С Ремизовым про-
щаемся далеко за селом, на вершине холма, с которого виден был вдали хорошо известный нам
обоим лагерь смерти.
- Иди просёлочными дорогами, - даёт он мне последние советы, - подальше от железной
дороги: на её восстановление немцы хватают и гонят всех, кто только под руку попадёт. Куда
ни придёшь, сразу заявляйся в полиции, а не то тебя могут принять за партизана и сгоряча
шлёпнуть.
Я молча слушаю, чувствуя, что мне страшно с ним расставаться, что он мне близок и дорог.
Он положил мне на плечо свою тяжёлую руку.
- Ну, Игорёк, пора нам попрощаться и - в путь-дорогу! Давай, дружище, поцелуемся.
Мы поцеловались. И снова, как тогда, в первый раз, глаза мои заволокло слезами. Он забро-
сил на плечо свою плотно набитую сумку и, взяв мою руку, крепко её пожал.
- Александр Петрович, ради Бога, берегите себя! – проговорил я, запинаясь от волнения. –
Если вернётесь, если встретимся, я... я вам буду братом...
- Спасибо, друг. До свидания. Даст Бог, ещё увидимся!
Это были его последние слова. В следующее мгновение он уже шагал по талой санной
дороге. Шагал бодро... в неизвестность, навстречу смертельной опасности.
III.
Б ыла тёплая весна 1950 года. Старые развесистые каштаны на улицах Мюнхена стояли уты-
канные белыми канделябрами цветов, купаясь в утреннем солнце.
На Штахусе, как всегда, кипело движение. Я сошёл с трамвая и стал выбирать объект для
фотографии. На моём плече, поблёскивая глянцем кожаного футляра, болталась новенькая
ретина «Кодак». Настроение у меня было приподнято-весеннее. Да и как не радоваться: нака-
нуне мы с женой получили сообщение, что мы приняты австралийской комиссией и через неде-
лю отправляется наш транспорт – транспорт в другой мир, в новую, как нам тогда казалось,
лучшую жизнь! И вот, в это тёплое весеннее утро я на Мюнхенских улицах щёлкал фотографии
на память об этом чужом городе, по иронии судьбы ставшим мне дорогим и близким. Я прице-
лился, собираясь заснять общий вид Штахуса, но вдруг перед самым объективом выросла
какая-то могучая фигура в плаще, заслоняя собой весь вид. Я подождал мгновение, не желая
менять хорошей позиции, но человек в плаще не двигался с места. Тогда я, опустив аппарат,
сердито взглянул на незнакомца. И остолбенел как поражённый громом, новенькая ретина едва

24. 24 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
не выпала из моих рук: передо мной, улыбаясь во всю ширь, стоял Ремизов! Он схватил меня за
плечи и стал трясти так, что у меня защёлкали челюсти.
- Михайлыч! Дружище! Живой! Вот, здорово! Чёрт меня подери со всеми потрохами - вот
встреча, так встреча!
Я не мог притти в себя от неожиданности и, словно пьяный, заплетающимся языком бормо-
тал:
- Александр Петрович! Александр Петрович...
Он радостно, по-ребячьи захохотал:
- Узнал всё-таки старого чёрта? А? Говори, сразу узнал?..
- Сразу, конечно, сразу!
И вдруг я почувствовал, как меня охватывает дикая, пьянящая радость: безудержно захоте-
лось прыгать, кричать, смеяться; совсем как в детстве взял бы, вот сейчас, и гикнул во всё
горло, или пошёл бы колесом на руках через площадь...
- Ну, Михайлыч, - сказал Ремизов, весело поблёскивая глазами, - эта встреча получше тех
двух! И мы её сейчас, как полагается, отметим. Тут поблизости есть знаменитый погребок:
пошли!
Я всё ещё от радости не мог связать двух слов и, глядя на него, как влюблённый, блаженно
улыбался.
- Александр Петрович... Вы? Здесь? Неужели это не сон?
Ремизов снова радостно расхохотался.
- Нет, Игорёк, не сон! Сейчас увидишь, что это не сон.
Он обхватил меня своей крепкой рукой и почти перенёс на другую сторону улицы. Нес-
колько минут спустя мы сидели в уютном ресторане за отдельным столиком. Посетителей в
этот утренний час почти не было. Откуда-то доносилась приятная, ласкающая музыка. Радо-
стное волнение распирало мою грудь, мне хотелось сказать Ремизову что-нибудь приятное.
- Александр Петрович... Я так рад, так рад вам, что просто... просто слов не нахожу...
Ремизов улыбнулся.
- И не надо их находить, Михайлыч. Верю и так. Я тоже очень рад. Ты вот лучше скажи:
время у тебя есть? Никуда не торопишься? – спросил он, заглядывая мне в глаза.
- Есть! Есть, Александр Петрович! Сколько угодно, – поспешил я его успокоить.
- Э-э, да ты, брат, богатый человек! Как я вижу, располагаешь неограниченным временем.
А у меня его, к сожалению, мало - слишком мало для такой встречи! - он взглянул на часы: -
всего три часа!
Неприятный, тревожный холодок мгновенно остудил радостную теплоту, наполнявшую всё
моё существо.
- Нет, нет, это вы уж бросьте! Как это, «три часа»? Почему? - запротестовал я, предчувствуя
что-то нехорошее.
Ремизов оглянулся вокруг и понизил голос:
- В 2.45 отходит мой поезд на Франкфурт, но только не на Майне, а на Одере. А оттуда я
немедленно должен ехать в Лейпциг. Понимаешь?
В этот раз я его понял сразу. Мне стало жутко от одних названий этих потусторонних
городов.
- Понимаю, - сказал я тихо. – Но неужели нельзя это отложить на пару дней?
Он печально улыбнулся, качая головой..
- Ну, тогда до завтра или хотя бы до вечера, - попросил я несмело, заранее зная, что это
безнадёжно.
Ремизов укоризненно посмотрел мне в глаза:
- Михайлыч, дорогой, ты же знаешь, что если я сказал об этом, то значит – иначе нельзя.
Меня, ведь, посылают туда не на курорт. Там меня ждут и подвергаются опасности... Пойми! В
нашем распоряжении только три часа. Давай же, не будем их себе портить. Ведь, нам нужно
так много рассказать друг другу.
Он потрепал меня по плечу и улыбнулся доброй, отцовской улыбкой.
- Ну, веселей, старина! Ещё встретимся. Коньяк пить будешь, или тебе чего-нибудь дет-
ского?
- Буду, Александр Петрович, сегодня всё буду пить. В Англии шестьдесят раз-
Кельнер принёс заказанное. личных религий и только один
- За нашу встречу! – сказал Ремизов, подымая хороший соус. Маркиз Караччиоли.
бокал.
Только теперь, когда немного улеглось радостное потрясение первых минут, я заметил
широкий лиловый рубец, пересекающий всю левую сторону его головы. Он поймал мой взгляд.

25. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 25
- Что, брат, отметинка моя тебе понравилась? Это пустяки. Там, на спине, ещё есть парочка,
похлеще. А вот ещё один сувенирчик, - сказал он, положив на стол свою левую руку: на ней не
хватало двух пальцев.
- Что это? – спросил я поражённый.
- Как, «что»? Стреляют, сволочи, пулями, да снарядами. Вот, если бы стреляли кислыми
огурцами, этого, пожалуй, не было бы! – он засмеялся, довольный своей шуткой. - Эх, ты,
Игорёчек-попрыгунчик! Жизнь, это - не кинематограф, где герои всегда из воды сухими
выходят. Слава Богу, что так отделался! Ну, а теперь - вали, рассказывай, как ты тогда в Киев
добрался.
Я вкратце рассказал ему всю свою незамысловатую историю, начиная с того момента,
когда мы в 1942 году расстались с ним под Харьковом, и до настоящего дня. Он внимательно
слушал, иногда улыбаясь и прерывая время от времени мой рассказ очередным бокалом. При
этом он не забывал поглядывать на часы.
- Да... время не стоит на месте, - проговорил он задумчиво, когда я закончил свой рассказ, -
годы мелькают, как секунды... Вот, вспомнил я, как расстались мы с тобой в последний раз. И
кажется, что это было только вчера. А ведь, уже восемь лет пролетело. Восемь лет скитаний
среди чужих людей... по чужим дорогам...
Так говорящим я его ещё никогда не слыхал. Я посмотрел на него внимательно и заметил
то, на что раньше не обратил внимания: его виски густо посеребрены, а вокруг рта и на лбу
пролегли глубокие морщины. Лицо его теперь казалось суровым, но глаза, как и прежде, по-
мальчишески задорно и юно блестели из-под мохнатых бровей. Он тряхнул головой, словно
отгоняя нерешённые мысли и уже совсем другим голосом проговорил:
- Так, так, Михайлыч... Женился, говоришь, на киевлянке. Да ещё не на какой-нибудь, а с
высшим образованием: знай, мол, наших... бери повыше! - он лукаво щурился, смеясь глазами,
- ну, что ж, поздравляю, дело не вредное. Теперь, небось, размножаться начнёшь - детишки
посыпятся...
Я улыбнулся.
- Ну уж, и посыпятся! А парочку малышей хотелось бы, конечно, иметь. Говорят, что без
детей, это - не семья. А вот она, моя киевляночка, - сказал я, вынимая из бумажника фотогра-
фию жены.
Несколько мгновений Ремизов внимательно смотрел на фотографию. Затем, возвращая её
мне, небрежно сказал:
- Что ж, ничего особенного! Хохлушка хохлушкой....
У меня в эту минуту, наверное, было такое оторопелое выражение лица, что Ремизов не
выдержал и расхохотался.
- Ну-ну-ну, не падай в обморок! Пошутил я. А что, брат, комплимента хочется, похвалы?
Правда? А зачем? Ведь, всё равно - похвалю я её или нет - она останется для тебя милее всех!
Ремизов смотрел на меня добрыми, умными глазами.
- Ну, что ж - хороша, слов нет! Очень хороша! Но главное, говорят, не красота, а доброта...
Да ты, пожалуй, всё это лучше меня знаешь.
Он закурил и как-то тихо, несмело спросил:
- Скажи, Игорёк, только совсем откровенно: очень это хорошо..?
- Что «это»? Что вы имеете в виду?
Он укоризненно взглянул на меня:
- Вот какой ты, непонятливый: ну - жена, семейная жизнь, уют, и всё такое... Как это в кни-
гах говорится: «Тихая гавань, где тебя всегда ждут ласка и привет, где ты забываешь все горе-
сти жизни...» Ты, Михайлыч, не удивляйся такому вопросу. Видишь ли, я никогда не испыты-
вал ничего подобного; читал об этом только в книгах. Сам, ведь, знаешь, какая жизнь была у
отца народов. Таким, как я - никак нельзя было обзаводиться семьёй. Жил по-волчьи и любил
по-волчьи. Были, конечно, женщины, но разве это можно назвать любовью? Так просто, мимо-
лётные связи - «здравствуй и прощай». Порой, как вспомнишь, даже стыдно становится. Но
хватит об этом. Аминь. Давай, вот, лучше опорожним бокальчики, а то застоялись они...
Мы выпили. Ремизов посмотрел на часы и присвистнул:
- Эге, Игорёк, ещё только часик один нам остался!
Я спохватился:
- Александр Петрович, да вы же мне ничего не рассказали ни о себе, ни об Андрее! Нашли
вы его тогда? Где он?
Глаза Ремизова потемнели, стали грустными и серьёзными. Он глубоко вздохнул.
- Эх, Михайлыч, что там рассказывать! Остался там Андрей: не захотел итти со мной.
Теперь я понимаю, что он был прав. Он был дальновиднее, умнее меня...

26. 26 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
Ремизов умолк и задумчиво глядел куда-то в пространство, словно там всплывали перед его
глазами картины прошлого.
- Как же вы через фронт пробрались? Почему Андрей не пошёл с вами? Ну, рассказывайте
же, рассказывайте! – торопил я его нетерпеливо.
Он виновато улыбнулся:
- Задумался я малость, Михайлыч!
Затем, взглянув на часы, стал торопливо рассказывать.
- Прейти через фронт было не трудно. Немцы наступали нашим прямо на пятки. А там –
паника, хаос, бегство. Никто и никем особенно не интересовался – энкаведистов, как корова
языком слизала; только далеко за фронтом увидал я этих молодчиков. После месяца поисков я,
наконец, нашёл Андрея в Казани. Приятель, встреченный мною тогда в Харькове, говорил
правду: Андрей был слеп, но, к счастью, только на один глаз. Второй глаз после нескольких
операций был спасён. Его левая рука тоже была изуродована. В Казани он жил с женой, о
существовании которой я даже не подозревал. Андрей женился перед самой войной и не успел
сообщить мне об этом. Жена его была сельская учительница – тихая, добрая женщина. Она его
очень любила, и он её, конечно, тоже.
Ремизов закурил и, мельком взглянув на часы, продолжал:
- Признаюсь, эта женитьба Андрея меня тогда огорошила. Но я через фронт пробирался не
для того, чтобы только поздравить его с браком и, ничего не сказав, уйти. Я сразу рассказал
Андрею – откуда, и зачем я пришёл. Долго мы с ним говорили тогда. Но я помню хорошо весь
наш разговор, и никогда его не забуду: я горячился, доказывал ему необходимость вырваться
из советских лап и, пока не поздно, уйти со мной на запад. Он спокойно слушал и, когда я
кончил, сказал: «Саша, милый, ты же знаешь, что советскую власть я ненавижу с детства, и,
наверное, не меньше тебя. Но будь рассудителен: Ведь, мне уже под 50, я - калека, почти
нетрудоспособный. Зачем и куда я пойду? Куда-то на чужбину, в неизвестность? Где у меня
никого нет, и где я никому не нужен? А здесь у меня есть, хоть и убогое, пристанище. Здесь у
меня есть человек, который не отвернулся от меня, калеки, и которому я дорог. И этот человек
дорог мне тоже. Кроме того, не ты ли сам мне рассказывал, как немцы зверски уничтожают
наших людей, добровольно сдавшихся к ним в плен? Освободители так не поступают. Так
зачем же я буду менять одно рабство на другое, быть может, ещё худшее? Нет, Саша, - сказал
он тогда в заключение, - от борьбы с советской властью я не отказываюсь, но думаю, что
вернее это делать здесь, на месте, чем откуда-то издалека. Поэтому моё место здесь, с моим
народом, и с родной земли я никуда не пойду».
Ремизов забарабанил пальцами по столу и сокрушённо покачивая головой продолжал:
- Да, это были его последние слова. С тяжёлым сердцем простился я тогда с Андреем. Эгои-
стичные чувства обиды и разочарования мешали мне здраво рассуждать, мешали быть объек-
тивным и справедливым. Мне почему-то казалось, что он должен был предпочесть брата, а не
жену...
Ремизов криво улыбнулся и махнул рукой:
- Одним словом, чего там вола вертеть: молод был и глуп.
Он взглянул на часы и оглянулся, ища глазами кельнера.
- А как же вы назад пробрались? - спросил я торопливо.
- Назад, Михайлыч, было труднее, чем туда, - уже у самого фронта сцапали меня товарищи
и хотели шлёпнуть. Но судьбе угодно было иначе, чудом отделался я от расстрела: меня суну-
ли в штрафной батальон и бросили под Витебск, в Витебскую мясорубку, как мы говорили.
Страшное это было место. Там немцы крошили наших, как капусту. Штрафников посылали на
верную гибель. После первого боя от нашего батальона осталась одна треть. После второго,
думаю, что никого не осталось. В этом втором бою меня изрядно царапнуло. Наши штрафников
не подбирали. Подобрали меня немцы и довольно прилично выходили, спасибо им. Таким
образом я снова стал кригсгефанген. Тоже не сладко было, да спасибо, Андрей Андреевич
выручил.
- Значит, вы и в РОА были?
- Был, Михайлыч. И где я только не побывал: был во Франции, в Италии, в Югославии, в
Чехословакии... Трудное было время, в особенности после капитуляции туго мне приходилось.
Дважды побывал в лапах у товарищей репатриантов и дважды ушёл. Последний раз вот с этим,
- Ремизов указал на искалеченную левую ладонь.
Я невольно вспомнил Платлинг, Дахау, Дэгенсдорф, с ужасом подумал о том, что вот
сейчас, через полчаса, этот необыкновенный и дорогой мне человек сядет в поезд, который
повезёт его в это страшное туда – за железный занавес. И он спокойно поедет туда, чтобы
каждую минуту рисковать своей жизнью во имя великой цели, во имя освобождения порабо-

27. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 27
щённой Родины. С чувством мистического страха и преклонения смотрел я на это умное и
мужественное лицо, словно стараясь навсегда запечатлеть его черты.
Подошёл кельнер. Я полез было за кошельком.
- Оставь! – сказал Ремизов тоном, не допускающим возражений.
Он уплатил и мы вышли на шумную площадь, где три часа назад с ним встретились.
- Я не рисуюсь, Михайлыч, - сказал Ремизов, как бы читая в моих мыслях, - возможно,
мною руководят больше личные счёты, чем общая великая цель. Но путь у меня один, и с него
я не сойду до конца – до конца советской власти или моего собственного.
На вокзал мы добрались за две минуты до отхода поезда. Прощание наше было коротким. Я
снова держал его руку и, так же, как и в предыдущие разы, мне страшно было её отпустить.
- Писать, Михайлыч, не обещаю, и тебя не прошу об этом, - говорил он, глядя мне прямо в
глаза. - Ты уж прости меня, но я век писем не писал: не люблю и не умею. Да и куда мне
писать: сегодня я в Мюнхене, завтра в Лейпциге, а послезавтра, может, в Киеве буду...
Я взглянул на него с испугом и ещё крепче вцепился в его руку. Он улыбнулся.
- Ничего, Михайлыч, не бойся, - Бог милостив, ещё встретимся. Может, ещё в Киеве на
крестинах твоего будущего сына или дочери погуляем.
Репродуктор с хрипом и треском предупредил об отходе поезда. Ремизов вошёл в вагон и
подошёл к открытому окну. Он серьёзно посмотрел мне в глаза...
- Надеюсь, Михайлыч, Австралия не заставит тебя забыть, что ты русский. И когда наста-
нет великий день, возьмёшь винтовку и пойдёшь на зов Родины...
- Думаю, что пойду, Александр Петрович. Дай только Бог, чтобы этот день скорее настал!
- Этот день уже не за горами.
Он не кончил – паровоз протяжно загудел и поезд, лязгнув буферами, медленно тронулся.
Я пошёл рядом с вагоном. Ремизов поспешно протянул мне через окно руку.
- Ну, Игорёк, до свидания! Счастливо вам добраться до Австралии!
Глаза мои заволокло туманом.
- Пусть Господь вас хранит, Александр Петрович! Я верю, мы ещё увидимся. До свидания!
Я схватил его руку и поцеловал. Поезд сразу пошёл быстрее и весь утонул в клубах дыма.
Сквозь шипение пара и стук колёс я ещё расслышал отдаляющийся голос Ремизова:
- До свидания, мальчишка дорогой! До свидания в России!
Я возвращался домой словно во сне. В ушах звучали последние слова Ремизова: «До свида-
ния в России!» И верилось мне, что несколько лет спустя, а может и скорее, где-то на полях
далёкой Родины поведёт в бой свой батальон седой капитан. Он улыбнётся мне по-отцовски и
тихо скажет: «Приготовься, Михайлыч...» И затем, словно Божий гром, прозвучит его голос:
«Вперёд! За Россию!» Кто знает, возможно, это так и будет. Ведь, неисповедимы пути Твои,
Господи...
Апрель 1954 г. Конец. И.М. Смолянинов.
Мельбурн, Австралия. Член Союза Писателей России
Кто ищет друга без недостатков,
у того нет друзей. (Арабская пословица)
Что «жизнь прожить – не поле перейти» В свою счастливую бесхлопотную старость.
От бабушек мы слышали. И всё же Однако, на дорогах оказалось -
Когда мы были все значительно моложе, Преградам многотрудным нет числа...
Надеялись шутя дорогами пройти, Но жизнь упорно нас вперёд влекла –
Которые мелькали пекред нами, Кого на горе, а кого на радость.
В сей жизни беспокойной новичками. И приходилось падать на колени,
Мы к финишу прийти считали сможем Кляня кремнёвые ухабы бытия...
Без всяких неожиданных потерь. Но мы вставали и шагали снова,
И верили: легко откроем дверь Жизнь многоликую без памяти любя!
Н. Тура. Россия. Э.Н. Анненкова.

28. 28 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
Памяти трагически погибших
Марины Минкиной и Юрия Климовского
На высохшей ели перед шумным порогом сидели два ворона.
Лодку опрокинуло мгновенно. Алёшина накрыло тяжёлым резиновым понтоном. Он чув-
ствовал головой, плечами, руками, как из-под брезента сыпались геологические образцы, баулы
с посудой, мешки с продуктами, снаряжение. Алёшин вынырнул, и сипло закричал: «К берегу!
Всем быстрее к берегу». Резиновые сапоги с развернутыми длинными голенищами наполни-
лись водой и тянули на дно. Алёшин попал в круговорот тяжёлой тёмной воды. Вода не выпус-
кала его. Он попытался достигнуть дна, чтобы оттолкнуться от него в сторону берега. Но дна не
достал. Чувствовал, что ещё несколько мгновений и - вода поглотит его. Он бешено замолотил
руками, пытаясь вырваться из равнодушного, могильного холода реки. Сапоги парализовали
ноги. Пошевелить ими он не мог. Алёшин извивался, бился, размахивая непослушными, одере-
веневшими руками. Наконец вода, нехотя, с чавкающим звуком выпустила его из своих смер-
тельных объятий водоворота. Алёшина буквально выплюнуло на камни. Он выполз на берег и
быстрым взглядом осмотрел реку. И вдруг неудержимый понос одолел его. Он едва успел ста-
щить с себя мокрые, прилипшие к телу штаны.
В тридцати-сорока метрах от порога стремительный поток реки ударялся в обрыв левого
берега, вскипал, и мгновенно усмирялся. Дальше река текла спокойно, умиротворённо, не торо-
пясь, урча, как бы облизываясь от вкуса только что поглощённой добычи. Ниже по реке, в сто-
рону правого берега, несло ещё одну перевёрнутую лодку. Небольшой клипер-бот. За него
держались Алик и Николай. Понтон у ног Алёшина медленно развернуло и тут он увидел
Малямова Федю. Тот судорожно держался за верёвку понтона. Глаза у него были безумные,
невидящие. Артур уже выбрался на правый берег недалеко за понтоном. Марианны и Егора не
было видно...
- Утонули! - с беспощадной правдой прошептал Алёшин.
Он с трудом стянул с себя сапоги, забросил их повыше от воды на обрывистый берег, и
нырнул в водоворот. Достигнув дна, Алёшин медленно плыл, пытаясь рассмотреть в мутной
воде хоть что-то. Он питал призрачную надежду, что вдруг чудом увидит Марианну или Егора.
Едва не захлебнувшись, вынырнул, глубоко вздохнул, и снова ушёл на дно. Он несколько раз
выскакивал на поверхность, и вновь погружался. Рассмотреть что-нибудь в тёмной воде он не
смог. Алёшин рассчитывал на чудо: нащупать руками или босыми ногами своих приятелей. А
может быть, поднять и откачать. То, что они утонули, он как-то понял сразу. И то, что он их не
найдёт, тоже знал. Но почему-то механически нырял и нырял в кипящий водоворот, пока
окончательно не обессилил. Наконец он ухватился за береговой камень, обнял его, и вдруг
разрыдался.
- Маляныч, оттолкнись от лодки-то, выберись на берег - он же рядом! Пройдись вдоль реки,
посмотри… вдруг... Там, рядом с тобой, крутит пару вёсел. Закинь их на лодку! Я попробую
вытащить понтон из водоворота и сплавить его к правому берегу...
Фёдор с трудом разжал руки и двумя гребками рук достиг берега. Выполз на него, поднялся
и медленно, не оглядываясь, побрёл к ребятам. Алёшин соскользнул в воду, доплыл до понто-
на. Хотел было забраться на него, но, осенённый вдруг какой-то мыслью, передумал. Он мед-
ленно стал огибать лодку, держась одной рукой за опоясывающую её верёвку, а другой пытаясь
что-то нашарить снизу понтона. Добравшись до кормы, на которой он сидел до того, как его
выбросило на пороге, он вдруг наткнулся на шланг насоса и удовлетворённо вскрикнул: насос
тоже был на месте! Он снова погрузился с головой в воду...
Наконец, Алёшин вынырнул, снова ухватился одной рукой за верёвку, а другой закинул
отсоединённый насос на лодку. Затем опять погрузился в воду и продолжал что-то там делать.
Закончив подводные манипуляции, Алёшин энергично выпрыгнул над понтоном и вскарабкал-
ся на него. Отдышавшись, взял весло в руки, пристроился на корме перевернутого понтона и
начал энергично попеременно загребать веслом по обе стороны кормы. Лодка тяжело повора-
чивалась, сопротивлялась. Густая вода не отпускала понтон. И всё же Алёшин выцарапал лодку
из водоворота. Течение реки подхватило её, ударило в левый берег и погнало к правому обрыву
реки. На невысоком каменистом обрывчике молча переминались четверо промокших, поник-
ших ребят. Алёшин взглянул на часы. Часы стояли.
- У кого-нибудь часы идут? - спокойно спросил он. И вдруг сорвался: - А рация? Что с
рацией?!
- Утонула, - обронил радист Николай.
- Не привязали! - утвердительно покачал головой Алёшин.
- Да… - заговорил было Артур.

29. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 29
- Время?
- Пятнадцать минут четвёртого, - ответил кто-то.
После трагедии прошло всего двадцать минут. И вновь осознав случившееся, Алёшин
судорожно всхлипнул. Но сдержался. На него уставились четыре пары мужских глаз. Парни
были мокрые, испуганные, безвольные, с потухшими взглядами. Ждали команд. Алёшин, по
очереди, медленно скользнул взглядом по скорбным, растерянным лицам, пристально
вглядываясь в их глаза. Все молчали. Как ни странно, но Алёшину показалось, что у всех его
товарищей, несмотря на трагический вид, выражение глаз было одинаковым. Глаза скрывали
радость, животную радость: вот, они утонули, а я выплыл! «Должно быть, мои глаза светятся
так же», - подумал Алёшин. Он встряхнул головой, как бы пытаясь отогнать наваждение, и
жёстким, твёрдым голосом приказал:
- Быстро раздеться. Отжать одежду. Вылить воду из сапог. Одеться и бегом пробежать
вдоль реки. Если можно перебраться на другой берег - осмотреть и его. Всё, что прибило к
берегу или можно достать из воды, вытащить. Повыше. Кажется, собирается дождь; река
вздуется, всё смоет...
Все быстро начали раздеваться.
- Да, - вдруг спросил Алёшин, - а где Дружок? Кто видел? Не у… погиб же он?
Никто не ответил.
- Дружок! Дружок! - громко позвал Алёшин, выжимая одежду. - Дружок!
И вдруг сверху, с обрыва, раздался радостный лай. Все взглянули на черную вертикальную
базальтовую стену. Почти на самом её верху светлело белое пятно на груди Дружка. Он радо-
стно вилял хвостом. Всех сразу прорвало:
- Дружок, Дружок! Сюда, к нам! Скорее!
Собака заметалась на отвесном обрыве. Однако, прямого спуска к людям не видела, - она
медленно, внимательно смотря себе под ноги, запрыгала обратно в сторону порога. Какое-то
время все следили за псом, пока он не исчез за поворотом реки...
- Я пройдусь к порогу, там у меня сапоги брошены. Просмотрю берег. А вы прогуляйтесь
вниз по реке - осмотрите оба берега. Ходить по двое. Реку переходить только в случае, если
вода не выше коленей. И обязательно держитесь за руки. Но лучше не рисковать. Далее четы-
рёхсот, пятисот метров отсюда, от лодок не уходить. Торопитесь! Вон, тучи надвигаются. Если
пройдёт дождь, вода в реке мгновенно вздуется. Всё снесёт, что зацепилось за берег. И, ещё,
буду честным, - голос Алёшина стал жестким, - сразу предупреждаю: всё, что мы спасём,
может сохранить нам жизнь. Всем. Что сможете найти, достать из воды, тащите на берег!
Запомните это! Ну, о прочем у нас ещё будет время поговорить. Разбежались!
Алёшин, осторожно ступая босыми ногами по камням, зашагал в сторону шумящего
порога. Старался держаться поближе к воде. Даже брёл по ней. Выше - необкатанные водой,
бритвенные сколы вулканических пород резали ступни ног. Он добрался до узкого оврага,
прорезанного невидимым под камнями журчащим ручьём, и оглянулся: ребят не было видно.
Он ещё раз внимательно осмотрелся вокруг: никого. Лишь на противоположном берегу, на
самой вершине высокой высохшей ели, по-прежнему сидели два ворона. «Наверное, те же, что
каркали нам предупреждающе перед порогом», - подумал Алёшин. Он быстро проник в рассе-
лину, снова настороженно посмотрел в сторону парней и достал какой-то предмет из кармана
брюк. Затем тщательно оглядел стену оврага и - засунул что-то в щель между камнями, под
свисающий мох. Придирчиво осмотрел место, где только что стоял: не оставил ли следов?
Запомнил место схрона, и спустился к реке...
Он брёл, внимательно осматривая оба берега. Вскоре он вытащил из воды тюк палатки.
Затем увидел два мешка со спальниками. Оттащил их повыше от воды. Потом высмотрел почти
что погруженный в воду фанерный бочонок из-под сухого молока. В нём они с неделю назад
засолили несколько рыбин тайменей. Алёшин торопливо выкатил лёгкий бочонок из воды -
рыбу из него вымыло, лишь на самом дне сохранился кусок рыбины, застрявший в узких
стенках бочонка. Подняв бочонок с рыбой повыше, Алёшин заспешил дальше.
Члены отряда, спотыкаясь на замшелых осклизлых валунах бечевника, торопливо трусили
вдоль реки. Они внимательно осматривали берега, куда река могла вынести и выбросить что-то
из опрокинутых лодок.
- А... палатка! Смотри, мешок! Вон, ещё мешок! Кажется, бидон с растительным маслом?
- Что? Пустой?
- Пустой. А крышка рядом. В великих делах нужно стараться
- А это? Бумаги какие-то... не столько создавать события, сколько
пользоваться теми, которые представ-
- Отбрось повыше. ляются. Ларошфуко.
- Смотри: баул, по-моему, с сухарями?

30. 30 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
- Точно! Сухари!
- Не тронь! Кому говорю, не ешь! Придави мешком бумаги. Идём дальше!
- Кажется, здесь перекатик мелкий? - остановился Алик. - Может быть, попробуем пере-
браться на тот берег. Вон там какие-то, вроде, тючки видны...
- Попробую. Маляныч, давай руку! - обратился к нему Артур.
- Да я лёгкий, снесёт меня... Ты с Николаем попробуй, он тяжелее.
Маляныч явно трусил.
- Ты длинный, а он короткий. Давай руку!
Артур ухватил Маляныча за кисть и потянул на перекат. Сделав два-три скользящих шага
по мелкой гальке переката, парни остановились. Вода забурлила вокруг их ног, вымывая гальку
из-под подошвы сапог. Устойчивость терялась.
- Да нельзя останавливаться! - закричал им Алик. - Это обязательное правило при переходе
переката. Если видите, что глубина не будет выше колен, смело семените дальше. Лицом дер-
житесь вверх по реке.
И хотя вода не достигала и середины икр ног, парни не решались двигаться дальше. Они
трусили.
- Не бросай меня! - взвизгнул Маляныч. - Держи меня!
- Да не пищи, ты! Сейчас вернёмся.
Они медленно, неуверенно, охваченные ещё не прошедшим страхом перед рекой, нетороп-
ливо развернулись и быстро выскочили на безопасный берег.
- Дальше по бечёвнику не пробраться. Круто. Обрыв начинается. Да и вряд ли там, на обры-
ве, что-нибудь из барахлишка задержалось. Пошли обратно!
Они повернули назад, подбирая по пути к лодкам тюки, свертки, мешки, колья от палаток.
Всё, что смогли обнаружить по правому берегу реки. Что могли унести, брали с собой.
Алёшин уже ждал их. Молча осмотрел находки.
- Ставим палатку. Повыше. Вот-вот врежет дождь.
Они быстро растянули большую палатку. Растяжки закрепили на камнях. Раскинули на
гальке спальные мешки. Алёшин занёс в палатку фанерный бочонок с рыбой. Алик притащил
мешок с чуть подмокшими сухарями.
- Значит, так, - заговорил Алёшин, - рация у нас утонула, связи не будет. Продуктов прак-
тически нет. Мы имеем килограммов шесть малосольной рыбы: чудом сохранился в бочонке
засоленный таймень. Ещё мешок, килограммов пятнадцать подмокших сухарей. Сейчас же их
разложить в палатке и подсушить! Иначе замшеют и сгниют. Спичек нет. Но завтра, при
солнце, попробуем огонь добыть. Сегодня 22 августа. По плану гидросамолёт должен искать
нас четвёртого-пятого сентября. Если мы не выходим на связь. Это в идеальном случае. Но,
может быть, и десятого, и пятнадцатого...
Алёшин сделал паузу и беспощадно добавил:
- Но может и совсем не искать.
Он подождал, пока жестокая правда не дошла до всех членов отряда.
- Почему это он не будет нас искать? - запаниковал Артур.
- Ты где до нас работал? - откликнулся Алёшин. - Не в охранке? - Алёшин взглянул на
Артура. - Что, у вас там так уж всё по плану исполнялось?! А тут геология. И бардак у нас бес-
просветный. На базе никого нет, кроме радиста. Он на связь-то не всегда выходит: водку жрёт,
да по бабам бегает! И что мы не выходим на связь, доложит по начальству через неделю.
Согласно инструкции. Это в лучшем случае. Пока закажут гидросамолёт из района. Да когда
ещё будет свободный борт?! Так что, скорее всего, за нами прилетят после двадцатого, когда
нас надо вывозить по плану. Или около того...
- Да мы все загнёмся к этому времени! - вскочил Артур.
- Сядь, - попросил Алёшин. - Если захочешь, загнёшься. Ну, сколько там у нас? - обратился
он к Алику, который закончил раскладывать подмокшие сухари на брезенте.
- Значит, так: 243 целых ломтей, 17 - половинок, и кусочки... Сорок, пятьдесят, наверное.
- Наверное? «Социализм, это - учёт», - горько усмехнулся Алёшин. Алик, подели все
кусочки на пять равных кучек.
Алёшин подтянул к себе бочонок с рыбиной.
- Вот рыба. Кусок рыбины. Килограмм на пять, шесть. Малосольная. Не успела просо-
литься. Отрезаю всем по кусочку. Сегодня по восемьдесят, по сто грамм. С завтрашнего дня -
меньше.
Все внимательно следили, как Алёшин делил перо- Неудачники никогда не опаз-
чинным ножом рыбу и распределял по кучкам сухарей. дывают, но всегда приходят не
- Маляныч, отвернись. Коль, покричи. вовремя. Дон Аминадо.

31. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 31
- Кому? Кому? Кому? - перечислял Николай.
- А Дружку? - спросил Алик.
Алёшин взглянул на Алика.
- Дружка с сегодняшнего дня переводим на подножный корм, - непреклонно произнёс он. -
Пусть мышей ищет. Птиц ловит. Гнёзда зарит. Может быть, гусей изловит.
Все жадно ели.
- Теперь как раз тот случай, - проговорил Алёшин, - чем тщательнее пережевываете пищу,
тем дольше не испытываете голода. Запомните это.
Жевать стали медленнее.
- Я прикинул, - продолжал Алёшин, - что мы можем съедать в день по два ломтя сухарей и
по кусочку рыбы. В блокаду в Ленинграде меньше выдавали. Если сухари не замшеют, а рыба
не протухнет, то при таком рационе, нам хватит их на три, может четыре недели. До пятнад-
цатого, даже двадцатого сентября. Будем надеяться, что до этого времени нас вывезут.
- Да раньше вывезут! - выкрикнул Артур. - До десятого, точно. Можно и по три ломтя в
день есть!
- Только по два!
Последние слова Алёшина заглушил гром. И в тот же миг на палатку обрушился ливень.
- Ого! - воскликнул Алёшин. - Лодки хорошо закрепили?
Он выглянул наружу, откинув полог палатки. При свете распоровшей небо молнии Алёшин
заметил, как вздулась река. Вода уже подступала к палатке. Вероятно, в верховье дождь шёл
уже давно. Понтон метался на натянутой веревке. Маленькой лодки не было.
С криком «помогите вытащить лодку», Алёшин кинулся к понтону. К нему поспешили
Алик и Маляныч.
- Давайте, повыше! В овраг! За ветер! Сейчас река снесёт палатку... Быстро соберите
сухари! Всё тащите под понтон!
Они торопливо перекидали в мешок сухари, уронили палатку и потащили наверх. Туда же,
в расщелину, оттащили тюки, пакеты, мешки. Дождь хлестал лавинный. Река ревела, вспу-
чивалась. Стремительно поднималась. Через несколько минут место, где недавно стояла палат-
ка, залила мутная вода. Люди отступали и отступали под обрыв, спасаясь от наступающего
потока воды. Темень стояла чернильная. И лишь при ярчайших вспышках непрерывно рассека-
ющих небо молний, члены отряда успевали рассмотреть друг друга. Инстинктивно угадывали
направление к расселине, куда они оттаскивали сохранившиеся вещички.
- Кажется, всё? - прокричал Алёшин. - Идёмте к понтону! Садитесь на него теснее друг к
другу, и накройтесь палаткой!
Они уселись на лодку. Укрылись палаткой. Все дрожали. И только сейчас почувствовали,
каким ледяным был дождь.
Часа через два дождь утих. Вода не добралась до понтона. Люди, измотанные борьбой со
стихией, заснули кто где. Маляныч с Аликом уснули прямо на резиновом днище понтона в
луже воды. Николай с Артуром спали рядом, откинувшись спиной и головой на бок понтона.
Алёшин похрапывал, засунув голову под понтон. Мокрая палатка была их одеялом.
Уже угадывался скорый рассвет, когда первым очнулся Алёшин. Под боком у него, свер-
нувшись калачиком, пристроился Дружок. Долина реки была затянута плотным туманом,
сквозь него неба было не разглядеть.
- Ну, что, Дружок, надо жить! Двигаться надо, а то схватим воспаление лёгких. Давай
будить парней. Слышишь, как постанывают? Оледенели...
- Парни, подъём! Окоченеете.
Алёшин взглянул на русло реки и присвистнул. Там, где вчера был шумный порог и тор-
чало несколько крупных обкатанных валунов, сегодня бесшумно нёсся широкий, гладкий, как
мутное зеркало, поток воды. Река тащила древесный мусор, обглоданные, словно отполирован-
ные трупы деревьев. Пронесло стаю испуганно гогочущих гусей, безуспешно пытавшихся при-
биться к берегу. Мелькали и исчезали за поворотом недавно вырванные с корнями, ещё живые
берёзы, осины, ели. Они, будто стараясь вырваться из стремительного потока, размахивали вет-
вями, как пловцы рвущиеся к финишу, к берегу. Но равнодушная река мяла их, переворачивала,
била о чёрные камни, обдирала и уносила прочь.
Сколько так простоял Алёшин, любуясь и леденея от ужаса перед стихией, он не знал.
Очнулся он, когда кто-то кашлянул: рядом стояли все члены отряда. Они дрожали в своей
мокрой одежде от холодного рассвета, ватного тумана, страха от увиденного. Все смотрели на
него, будто он мог совершить чудо. Вернуть утонувших людей. Запалить печурку, создать
теплый уют палатки, воскресить беззаботную атмосферу смеха и лёгкого весёлого трёпа.
Алёшин посмотрел на небо. Туман начал расходиться.

32. 32 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
- Светает. Через полчасика солнце появится. Сегодня будет жарко, обсохнем. К обеду вода
схлынет. А к вечеру и посветлеет. Ну, что ж, други, давайте суетиться!
Все подошли к понтону. Оттащили и растянули на камнях мокрую большую палатку. Суха-
ри под понтоном не намокли, но были волглыми. Они вытащили из тюка ещё одну палатку,
сухую, двухместную, и разложили на ней сухари. Рядом с сухарями оставили Алика, стеречь их
от собаки. Бочонок с рыбой накрыли мешком и оставили в тени. Раскидали на каменистом
склоне всё, что вчера удалось обнаружить и спасти от прожорливой реки. Оказалось, не так уж
и мало. У их ног стелился плотный туман.
- Ну что, подобьём бабки ещё раз, - предложил Алешин: - имеем две палатки, большую и
маленькую; спальные мешки есть у всех, даже один… - он помолчал, и добавил: - запасной;
один понтон, полуспущенный... Хорошо, что насос не отсоединяли от него. Сохранился. Так
что понтон всегда подкачаем. Маленькую лодку унесло. Ну да ниже по реке где-нибудь её
встретим. Нам около ста пятидесяти километров ещё предстоит сплавиться - до точки, где нас
должны снимать по плану...
- Я в лодке больше не поплыву! - вдруг заявил непреклонно Артур.
- И я, пожалуй, тоже, - тихо проговорил Николай.
- Страшно? - как бы проверяя на вкус это слово, задумчиво спросил Алёшин. - Да, конечно,
страшно. Хорошее чувство. Оно убережёт нас от последующих необдуманных поступков.
- Каких это ещё необдуманных? - вызывающе спросил Артур.
- Как знать, как знать, - загадочно пробормотал Алёшин. - Ладно, пошли дальше...
- Алик, смотри: Дружок сухарь схватил! - закричал Маляныч.
- Я морду ему сейчас набью! - зло прошептал Артур, привставая.
- Алик, внимательнее! А ты, Артур, не кипятись! Нам всем теперь надо свои эмоции в узде
держать. Давай, Арт, тащи рыбку, перекусим. А ты, Алёк, приготовь пять кучек сухариков - по
паре половинок каждому.
Туман оседал, уплотнялся. У возвращавшего Артура из-за плотного тумана была видна
только голова. И лишь, когда он подошёл совсем близко, стало видно, что он принёс бочонок с
рыбой.
Небо внезапно очистилось, и все увидели яркое, уже с утра горячее солнце. От мокрой
одежды повалил пар. Члены отряда перестали дрожать. Сумрачные лица разгладились. Алик
даже заулыбался, показывая пальцем на Дружка.
- Смотрите, слюну глотает: думает, его сейчас кормить будут.
- Фу, Дружок, мышей ищи! Мы тебя теперь кормить не сможем.
Дружок переступал лапами, поскуливал, и переводил жадные взгляды с исчезающих кусоч-
ков сухарей и ломтиков рыбы. Скудный завтрак закончился.
- Время? Так... восемь утра.
- Думаю, - заговорил Алёшин, - мы вставать будем попозже. Скажем, часов в десять. Тогда
же и завтракать. Ужин, может быть, в шесть часов вечера, или в семь? Хорошо, в шесть. Два
раза в день. Остальное время лежать или медленно двигаться. Будем экономить силы. Собирать
подножный корм. Ягода почти созрела: красная и чёрная смородина; пониже спустимся, мали-
ну встретим; черёмуха попозже пойдёт. Грибы после дождя появятся. С грибами осторожнее:
можно отравиться. Перед тем как есть, обязательно показывать мне. Тут у меня опыта больше.
- Мы что, здесь и стоять будем? Тут же на реку гидрач не сядет. А вертолётов в Суре нет.
- Здесь мы пробудем трое суток, - ответил Алёшин Артуру. - Слышал… - он помолчал,
затем обратился к Алику: - Алёк, следи за сухарями! Опять Дружок подбирается! Слышал, -
уже увереннее продолжал Алёшин, - что трупы через три дня всплывают...
- А если они зацепились за топляк? - высказал сомнение Артур.
- Могло и валунами завалить. Вон река как озверела, какие камни ворочает! - добавил
Николай.
- Стоять будем тут три дня, - жестко отрубил Алёшин. - Сегодня двадцать третье. Утром
двадцать шестого начинаем сплавляться. В любом случае - всплывут ребята, или нет. Хотелось
бы как-то захоронить их... Зверьё может растащить, рыбы обгложут! - жалобным, сдавленным
голосом добавил он.
- Теперь о живых надо думать! - пробормотал Артур.
- Чтобы остаться нам всем живыми, прежде о мёртвых не след забывать, - Алёшин внима-
тельно посмотрел на Артура.
- Конечно, надо подождать, - хлипкий Алик виновато посмотрел на могучего Артура.
- Ну, что ж, давайте обживаться. Маляныч, помоги мне палатку поставить! Я буду в
маленькой располагаться. Вы, четверо, в большой. Дружок будет со мной.

33. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 33
Члены отряда, не торопясь, выбрали места для палаток и растянули верёвки растяжек на
валунах. Затем достали спальные мешки, надувные матрацы. У Алика матраца не оказалось.
Он, как обычно, забыл его засунуть в мешок вместе со спальником, и матрац затонул.
- Посмотри мешок Марианны, там должен быть матрац, - предложил Алёшин. - Она была
девушка аккуратная.
Матрац там был. Ребята накачали насосом от лодки матрацы, занесли их в палатку и
бросили на них спальные мешки. Натянули над мешками полога от комаров. Быт был налажен.
- Хорошо бы, - обращаясь ко всем, попросил Алёшин, - от палаток далеко не отходить. Ну,
метров на сто, сто пятьдесят. В пределах видимости и слышимости. Ходить только вдвоём, и
чтобы видеть друг друга! С ягодами, грибами ясно?
После страшного последнего ливня и грозы в ночь после трагедии, установилась сухая и
жаркая погода. Река мелела и светлела на глазах. Члены отряда вели однообразный образ жиз-
ни. Утром получали по сухарю с кусочком рыбы, запивали их ледяной водой из родника и зава-
ливались в полога. Изредка Артур и Николай после сна отправлялись полазить по кустам,
чтобы собрать красной или чёрной смородины. Однако без мази от комаров долго там продер-
жаться не могли - они с проклятиями бежали к палатке и залезали под полога. Алик и Маляныч
собирали ягоды по утрам, когда солнце только-только собиралось всходить. В это время, как
это бывает в северных широтах, было ещё прохладно и комар досаждал не так сильно. К
Алёшину комарье и гнус не приставали в любое время суток: он спокойно набирал две-три
двухлитровые банки ягод и делился с ребятами. Вокруг него роилось плотное облако комаров и
мошек, но на лицо и руки не садились.
- Я несколько лет назад, - рассказал как-то, усмехаясь Алёшин, - с большого бодуна глотнул
утром из чайника, по ошибке, с пол-литра наверное, антикомарийной жидкости, диметила!
Жажда страшно мучила. К счастью, не отравился. Но, вероятно, с тех пор потею диметилом, и
гнус меня не трогает.
Шутка, конечно, но, факт: Алёшин никогда не пользовался средствами от комаров.
Заканчивался третий, последний день стоянки на месте трагедии. Алёшин и члены отряда
внимательно осматривали реку, берега, следили за поведением чаек, воронья. Всё было как
обычно. Река не возвращала утонувших ребят...
Продолжение следует. Геннадий Гончаров.
(Россия) Канберра.
Честные люди всегда проигрывают в жизни оттого,
что поступают с подлецами, как с честными людьми.
Бродят по небу тучи, Ах, к кому ты стремишься?
Мрачные чёрные клочья. Ах, зачем ты сверкаешь?
Оголённые сучья – Белой тенью томишься,
Точно демоны ночью. Белой точкой мелькаешь...
И уныло, и сыро, Маяком серебристым
И томит ожиданье Светишь слабому духу.
В этом сумрачном мире – Крыл торжественным свистом
Вдруг над пенистым морем, Чайка, белая чайка,
Там, где волны как стайка Тучи чёрные режет.
Рыб, в кипящем просторе - Крепка странная спайка
Белым крестиком – чайка. Между ней и надеждой.
Спайка правды упорной
Над всемирным проклятьем,
Между якорем чёрным
И – белым Распятьем...
«Рубеж» 1938 г. Харбин. Василий Логинов.

34. 34 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
(Воспоминания) Г.Н. Доценко.
*Печатается впервые. Брисбен, 2005 г.
Все знают, что девятый вал, это - самая большая волна в море, которая с огромной силой
смывает всё на своём пути. Но что мне пришлось испытать тогда, в 1959 году, в Бразилии?
По приезде в Бразилию наша семья обосновалась в Сан Паоло. Старшая дочь устроилась на
работу в большой страховой компании, которая держала для своих служащих дачу в Итанаиме.
Это был другой город, очень красивое место для отдыха. Дочь уговорила нас поехать туда, про-
вести свой отпуск, и вот мы отправились в путь...
Сан Паоло расположен высоко в горах, над морем. Поэтому нам нужно было спуститься
вниз, в морской порт Сантос, и затем ехать по красивой дороге вдоль берега. Как далеко это
было, не знаю, но наша поездка заняла два часа. Городок Итанаим нам очень понравился; там
была также дача униатского конвента для мальчиков. Но вот, в один из пригожих дней моло-
дёжь решила отправиться по речке на лодке в глубь леса, чтобы посмотреть, как живут бра-
зильские индейцы. А нас младшая дочь уговорила пойти в горы, расположенные недалеко от
городка, и найти пещеру португальского святого Аншиета, который жил там в конце века.
Пещера носила его название «Cama de Anchieta», то есть, «кровать Аншиета», так как он спал
на большом камне заменяющим ему кровать. Подниматься на скалы было довольно трудно, но
мы всё-таки добрались до самого верха. А когда взошли наверх, то перед нами открылся вол-
шебный вид: до самого горизонта - морской простор, тишина и безоблачное небо. Это так пора-
зило меня, что я решила там остаться и подождать возвращения мужа с дочерью. Вокруг не
было ни души, - впрочем, туда редко кто-нибудь приходил. Внизу на скале, недалеко от верха,
я увидела выступ большого камня с острым концом в виде утюга, который был так хорошо
отточен водой, что походил на хороший стул. И вот, по выступам скалы я спустилась вниз и
уселась на этот «стул». Яркое солнце и блеск воды ослепляли. Я закрыла глаза и предалась бла-
женству. Сколько времени я так просидела? Только вдруг, совершенно неожиданно, волна
накрыла меня с головой, чуть повернула меня вбок, и потащила вниз! Всё это случилось так
внезапно, что я потеряла все чувства. Только одна мысль жгла сознание: «Ну, вот и всё! Мои
вернутся и меня не найдут!» Но тут, видимо, волна потеряла свою силу: протащив меня вниз
какое-то расстояние, вода схлынула, оставив меня висеть на камнях! И в этот же самый миг
точно какая-то сила подхватила меня и повернула прямо лицом к скале: я быстро взобралась по
мокрым камням наверх. И только тогда подумала: - «Да что же это было? Господи, что это
было?» Вскоре вернулись муж и младшая дочь. Увидав меня мокрой с головы до ног и с каким-
то странным видом, они спросили, что случилось. Узнав, в чём дело, пришли в ужас. Между
тем, у меня не было никакого чувства страха, именно оттого, что всё произошло так быстро. Но
если бы я испугалась... или подумала о том, как мне взобраться наверх... Тогда я сразу же
пошла бы вслед за волной!
Говорят, что в наше время нет чудес. Но они были, есть, и будут. Ведь, только чудо спасло
меня! На всё Господня воля...
Карта
Бразилии. Семья на отдыхе в Итанаиме.

35. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 35
(Быль)
Недавно мне вспомнился этот необычный случай и пришло желание написать о нём.
В 1970-х годах семья наша, состоящая из папы, мамы, бабушки, дедушки и двух маленьких
мальчуганов, приобрела дом в старинном районе Брисбена Норсгэйт. В то время все дома на
нашей улице были старой постройки, но хозяева привели эти красивые и добротные дома в
такое состояние, что сейчас эта улица считается самой главной и самой дорогой по стоимости
домов.
Австралийцы очень дружелюбно приняли нас, русских, и всякими путями старались выра-
зить к нам своё уважение, особенно к малышам. Хозяйка лавки, где я делала свои покупки, уго-
щала детей мороженым, а однажды даже купила им детскую книжку с картинками и велела
мне, маме, учить их английскому языку. Наша соседка, которая была учительницей, тоже пред-
ложила свою помощь.
Жизнь наша была не лёгкой: мне приходилось смотреть за детьми, помогать родителям и
немного подрабатывать. Но вот, как-то раз, когда я сидела на автобусной остановке, ко мне
подсела красиво одетая дама и, показав на свой дом, сказала:
- Если Вам нужна передышка, захочется с кем-то поговорить, то заходите ко мне, - я
живу одна и буду очень рада встрече.
Прошло некоторое время и я решила воспользоваться приглашением этой
радушной австралийки. Звали её Мона. Я постучала к ней в дверь. Она пригласила
меня войти в её очень красиво обставленный дом, предложила сесть. Так началось наше
необычное знакомство...
И вот мы с ней сидим, любезно разговариваем, пьём чай, и вдруг я вижу: из спальни Моны
выходит чёрная птица! Птица обходит меня кругом, потом, подходит ближе и - клюёт меня в
ногу! Я вскрикнула и от боли, и от неожиданности, увидев дикую птицу, так свободно
гуляющую по новым коврам богато обставленной квартиры. На меня это произвело
неприятное впечатление. Но Мона сказала:
- Вы её не бойтесь, она у меня ручная! – и, погладив птицу, ласково назвала её
«Магги».
Сороки, magpies... Как мы знаем, это - дикие австралийские птицы; бывают случаи,
когда они, нападая на людей, причиняют им ранения. Я с Магги была очень осторожна:
всякий раз, когда я навещала старушку, то надевала длинные брюки и туфли, чтобы
птица не прокусила мне ногу. Похоже, что я тоже не понравилась птице - всеми силами
она старалась мне показать, что это её территория, и что она здесь хозяйка. Мона
заметила, что Магги со мной не дружелюбна и, когда я приходила, стала выгонять её из
комнаты.
Старушка, видно, рада была нашему знакомству - она изредка стала заходить к нам,
и мы сидели и рассказывали друг другу о своей жизни. Оказалось, Мона недавно поте-
ряла брата; с мужем разошлась давно; теперь жила одна, в обществе своей любимой
Магги. На ночь Магги оставалась в доме, - по утрам птица заходила в комнату Моны и,
клюнув слегка в руку, будила её: так Магги велела хозяйке вставать и кормить её. День
птица предпочитала проводить в саду.
Родни у Моны не было, разве что какие-то родственники её бывшего мужа, но из-за
дальности рассстояния они приезжали к ней очень редко. Все соседи любили и уважали
Мону; когда узнали, что она серьёзно больна, хотя старушка и скрывала это, старались
ей помочь. Мы с соседкой, по очереди, тоже навещали её и, как могли, старались
отвлекать от грустных мыслей. Не знаю, почему это должно было случиться именно со
мной...
Однажды, когда я была очень занята работой по дому, мне как будто кто-то подска-
зал мысль... и я говорю нашему дедушке:
- Пойду, проведаю Мону!
И, бросив всё, пошла. Я знала, что в это время время Мона обычно бывает дома.
Я подошла к её дому. Смотрю - двери закрыты, а Магги сидит на веранде и в окно
смотрит. Я обошла дом вокруг, позвала Мону, но мне никто не ответил. Тут я заметила,
что окно её спальни было открыто. Не зная, что мне делать дальше, я вернулась домой.
Часа через два я опять решила пойти, посмотреть, как Мона... Та же картина. Тогда
я догадалась позвать соседку, которая жила напротив и у которой оказался номер теле-
фона дальних родственников бывшего мужа Моны. Стараясь не поднимать тревогу, я
объяснила им причину моего звонка.
К вечеру родственники приехали. Мой муж и сосед вошли вместе с ними в дом, -

36. 36 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
они нашли Мону мёртвой в её спальне. И вдруг они закричали, чтобы мы, женщины, не входи-
ли в её комнату...
- Кто же это мог сделать? - кричал сосед, выскакивая из комнаты Моны с побледневшим
лицом,.
И тут вспомнили про Магги. Стали её искать. А Магги - она сидела и смотрела на всё
происходящее без всякого участия. Видно, это она, Магги, исклевала бедную Мону, пробуя
разбудить её. Да только Мона была уже мёртвая. Сколько дней просидела Магги таким образом
без воды и пищи, никто не знал. Неизвестно и то, как долго бы Мона ещё так пролежала: какое-
то время у нас с ней не было контакта. Печально, но, к сожалению, такое случается в нашей
повседневной жизни...
На следующий день появились ещё какие-то многочисленные «далёкие родственники». Не
дождавшись даже похорон Моны, они стали разбирать её вещи. А Магги отправили в такое
место, где у нас держат никому не нужных птиц и животных.
Все соседи собрали деньги на цветы для Моны: увы, это всё, что мы могли сделать этой
милой женщине. А «наследники» - они даже забыли поблагодарить соседей, которые сообщили
им о смерти старушки.
Л. Мартин.
*Печатается впервые. Брисбен 2005 г.
Тополь.
Как я вспомню с тоской и укором, Годы шли, мы растратили время,
Так рассыплются мысли вразброс: Уж конец приближался зимы.
Там, в саду, за высоким забором Нам нелёгкое выпало бремя:
Мною тополь посаженный рос... Той весною рассталися мы.
И он стал мне родным и знакомым, Я ношу незажившую рану:
И он пел, волновался листвой, С моим другом мы вместе росли;
Он – как зонт был зелёный над домом, Взять не мог его в дальние страны,
Возвышаясь своей головой. Вынуть корни его из земли...
И он был всех милее и ближе, Не нужны мне ни парус, ни шлюпка,
А теперь – не погладишь рукой... Я пешком перейду по воде,
Может, где-то я тополь увижу, Чтоб позор смыть такого поступка:
Но не тот, и уже не такой... Я товарища бросил в беде!
Где бы я ни ходил, ни скитался,
Мои думы всё только о том:
Я уехал, а тополь остался
Сторожить мой покинутый дом.
Из сборника «России лик нерукотворный», 2002 г. И. Бочкарёв.
Джилонг, шт. Виктория.
Почему мы так говорим?
«Чудо-Юдо» - это название большей частью придаётся мифическому змею (дракону-туче).
Это имеет основание: слово «чудо» (чоудъ, щудъ, чудовище=диво, дивище) в старину означало
великана (Слов. Цер.-слав. яз. Востокова II, 570); а известно, что в давнюю эпоху развития
религиозно-поэтических воззрений на природу все её могучие силы (вихри, буря и гроза)
олицетворялись в титанических образах великанов. Предания о змеях и великанах стоят в
самом тесном и близком сродстве, и, по свидетельству сказки, морской царь принимает на себя
образ змеи. Юдо=Iуда, имя, которое в период христианства стали придавать нечистому и
другим демоническим существам.
«Полный Церковно-Славянский Словарь», Москва, 1899 г.
(сост. священник магистр Григорий Дьяченко, бывший преподаватель русского языка и словесности)

37. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 37
БОСОНОЖКА
За вечно смеющийся рот и за презрение к обуви дачники прозвали её Босоножкой. А имени
её почти никто в этом модном дачном местечке не знал, да, правду сказать, и не интересовался
ни её именем, ни социальным положением. Почти всегда в одном и том же сильно поношенном
платье, загорелая, босоногая, с весёлой озорной улыбкой на лице, она появлялась то в парке, то
на пляже, внося своим видом диссонанс в чудесное сочетание прекрасных пижам, кимоно,
шляп и холёных рук. Появлялась, разсматривала новыя лица, новые костюмы...
По вечерам, когда садилось солнце и его красные лучи протягивались по всему небу,
Босоножка отправлялась в аллею, где по вечерам собирался весь бомонд, высший свет. Обычно
с нею были два мальчишки, сыновья хозяина дома, в котором она жила. Они сидели на скамье,
болтали ногами, разглядывали гуляющих. Знакомых у девушки не было, но она не горевала: её
сердце готово было поздороваться с каждым - столько в ней было радости и избытка жизни.
Олег с Алёшкой спорили, болтали, загадывали тут же сочиняемые загадки, вроде того, что у
Тани сильнее блестит - зубы или глаза.
- Ты ведь, Таня, похожа на негра, - добавлял Алёшка, и все громко хохотали.
В парке было, что понаблюдать... Вот, например, около берёзового мостика стоит человек в
каком-то необыкновенном пятнистом костюме, и с ним – пять огромных пятнистых догов. Он
явно претендует на внимание к себе всего мира и ждёт от судьбы изысканных приключений.
Стройная блондинка с очень белыми, неуспевшими загореть икрами вызывающе прогуливается
в распахнутом кимоно, накинутом на красный купальный костюм. Модные колышки красных
коблучков стойко подпирают ея пятки. Вчера, валяясь на пляже, она небрежно бросила
Босоножке:
- Я - сторонница свободной любви: только она даёт смысл жизни... Как вы думаете?
Таня ответила, что о любви она не думает никак.
- Как это скучно! - пропела блондинка и тоскующе устремила свои прозрачные глаза вдаль.
Теперь, сидя на зелёной скамейке парка, Босоножка с интересом наблюдала, как приближа-
лась блондинка к берёзовому мостику, как остановилась около пятнистого молодого человека с
пятью догами, и как затем, видимо, снизойдя друг к другу, все семь фигур удалились в боковую
аллею. Но самое главное, в этот вечер случилось позднее...
Перед глазами восседавшей в парке тройки неожиданно предстал совершенно новый в этих
краях джентльмен. Сияющий вензель на студенческой фуражке сразу же ослепил их. Складки
его белоснежных брюк были безукоризненно заглажены. Три оскала зубов с готовностью отве-
тили на его приветствие.
- Не видали-ли брата? - спросил студент, и пояснил: - у него пять псов.
- И все в пятнах, вместе с братом? - хихикнул Алёшка, швыркая вздёрнутым носом.
Ослепительный студент удивлённо поднял брови, но сразу не решился присоединиться к
весёлой компании. Поддёрнул складки брюк...
- Вы разрешите?
Алёшка вскочил и отвесил галантный поклон.
- Что за вопрос, сэр! Сделайте одолжение! - и тут же прибавил: - серый хвост последняго
дога только что скрылся вот на той дорожке.
Но студент не обратил внимания на его слова. Он сел и сказал:
- Вы знаете, я только вчера приехал?
- Нет, - хором ответила тройка, - мы не знали.
- А я уже знаю, что вы - здешняя Босоножка... Мадемуазель Босоножка! Ха-ха-ха...
- Ну, что ж, если будете с нами дружить... вашу руку!
Студент покосился на траур под ногтями и осторожно пожал протянутые пятерни.
- Только вы здесь живо свои штаны запачкаете, - сочувственно заявил Алёшка. - Вы их
лучше снимите и ходите, как мы...
- Под низом-то, поди, есть вторые? - полюбопытствовал Олег.
Студент вдруг вспыхнул и, поднявшись, взял Таню под локоть.
- Мадемуазель Босоножка, что за компания! Разрешите вас проводить?
- Он уже втюрился в тебя, Танюшка! - заявил вдруг Олег. - Я не буду тебя возить на аэро-
плане!
- Ну, скажите же, ради Бога, где я увижу вас завтра? - взмолился студент, теряя терпение от
такой прямоты назойливых мальчишек.
Девушка полувопросительно смотрела в его глаза.
Слёзы, вызванные смехом, имеют то преимущество,
что о них нельзя сказать, что они фальшивые.

38. 38 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
- Это он тебе свидание назначает, - подсказал всеведущий Олег.
- Ах, не огорчайтесь, сеньор, - кривлялся Алёшка, - мы все трое приходим сюда с каждым
закатом солнца.
Студент повернулся и, раздраженно пожав плечами, стал удаляться по тропинке.
Но через короткое время случилось так, что Шура, студент, отодвинул мальчишек на зад-
ний план. Кто же может поспорить с сияющей кокардой студенческой фуражки? Как и когда
случилось, что столь блестящая личность могла подружиться с Босоножкой и сделаться её
неизменным спутником, - для всех осталось неизвестностью. В том числе - и для самой Тани,
которая вдруг своё серое платье переменила на белое, к большому удовольствию своей тётки.
Теперь иногда случалось, что Таня до полуночи бродила со своим новым спутником по лунным
аллеям, и ей ничуть не хотелось спать. Болтая разные пустяки, они смотрели на лунные струи
воды, сидели на опрокинутых лодках и говорили страшное об утопленниках. Иногда он забот-
ливо снимал пиджак и укрывал её плечи: - "Босоножка простудится". Иногда звонко смеялись,
нарушая тишину уснувшего парка. Забавный способ загадывать загадки:
- Что такое? - начинал Шура, тыча себя указательным пальцем в грудь.
Таня забывала всё на свете и превращалась во внимание. Она знала, что этот жест означает
"Я". Дальше он показывал на рот - понятно: "ем".
- Бе-бе, - вдруг говорил он, прикасаясь к её лбу. Потом изображал, что сыплет что-то и с
любопытством, ожидающе уставлялся на Таню.
Таня громко смеялась.
- Ха-ха-ха! Я знаю, это означает: "Я ем бараньи мозги с гарниром..." Да?
- Нечестно! Вы знали раньше!
Таня с жаром уверяла, что нет. Оба не верили друг другу, лукавили и смеялись. Но было во
всём этом лёгком и светлом что-то тревожное, что заставляло с настороженным любопытством
следить за Шурой... Не то, чтобы что-либо изменилось, или мир вдруг расцвёл особенными
красками. Нет, но всё стало почему-то значительнее, сердце - радостнее. Таня с лукавым любо-
пытством ждала каждый следующий день. Однажды Шура низко наклонился, смотря в девичьи
глаза с какой-то особой лаской:
- Вы знаете... - он запнулся и, переведя дыхание, сказал совершенно неожиданно для себя: -
Моя мама... э-э... Она хочет видеть вас. Пойдёмте?
Поднимаясь с прибрежного камня, Таня почувствовала, как он коснулся губами её затылка.
И все десять минут, пока они шли, Шура задумчиво молчал. Его же спутница исподтишка лука-
во косила на него глазом, силясь угадать его мысли.
По пёстрым коврам чужой квартиры Таня ступала осторожно. Всё кругом было
такое ослепительное, как сам Шура.
- Мама, вот - Босоножка...
Седая дама подняла голову от книги и слегка улыбнулась девушке.
- Но, Боже мой, какая вы грязная! - вдруг ужаснулась она.
И немудрено: Таня только что скатилась в своём белом платье в речку.
- Нет, только немножко. Это - вода, и край платья... - попробовала оправдаться она, но дама
улыбнулась ещё ласковее и перебила её, пригласив к чайному столу.
- Ты, что же, жениться собираешься, а? - с усмешкой взглянув на сына, справилась седая
дама.
Таня испуганно уставилась на Шуру и изумленно замотала головой: "Говорите, мол, не
хочу. Что вы! Что вы!"
- Нет, зачем жениться... А просто я её люблю. Она славная, Босоножка, - запинаясь, заметил
кандидат в женихи и от смущения принялся намазывать сухарик маслом.
- А-а, "просто"... ну, это не страшно, - улыбнулась дама. - Он у меня часто чудит.
Вдруг дама задержала свой взгляд на Тане, потом взглянула на неё ещё, и ещё. Девушку
охватило беспокойство.
- Читали ли вы, милая, семь золотых правил, ведущих к спасению души?
- Нет, - робко ответила Таня, еле проглатывая кусок.
- Дитя моё, но я вижу у вас мудрые, старые глаза!
"Господи, почему же старые?" - испуганно удивилась Таня про себя, и даже перестала есть.
- Да, дитя моё! Подойдите ко мне... Вы должны были чувствовать, как перерождалась ваша
душа. Вы, наверное, жили 300 лет тому назад?
- Да, кажется, - пролепетала Таня, чтобы не казаться глупой. - Кажется, жила.
- Я так и знала! - восторженно умилилась дама. - У вас необыкновенно старые глаза, много
видевшие в прошлом.
Таня чувствовала, как на её "старых глазах" навёртываются слёзы испуга и недоумения.

39. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 39
- Да! - безаппеляционно подтвердила дама, поднимая пальцем её подбородок. - Вы прожи-
ли много жизней.
«Господи, да что же это такое?» Но дама была - Шурина мама, такая же торжественная, как
и вся обстановка, и потому не согласиться было нельзя.
- Да, конечно, жила, - смиренно согласилась Таня.
Тогда её подвели к столику, убранному филейной старинной скатертью. На столике была
навалена уйма толстых и тонких книг. Седая дама стала отбирать книги и нагружать Танины
руки.
- Прочитайте, дитя моё! Вы узнаете свой путь. Вы - из области наших миров.
Тане не приходилось противоречить, и она только беспомощно покосилась в сторону
Шуры: что он думает теперь, когда узнал о ней такие странныя вещи? Шура низко склонился
над чашкой. Лицо его было пунцово от еле сдерживаемаго смеха.
- Моя мама увлекается теософией, это её конек, - пояснил он, с шумом отодвигая стул и
вставая из-за стола.
- Те-о-со-фи-я? - по складам повторила Таня. Но это, очевидно, не так страшно, если Шура
смеётся.
С этих пор у девушки завязалась крепкая дружба с милой седой дамой. А Шура с каждым
днём озадачивал её своим непонятным поведением. Однажды он поцеловал Танюшину ладош-
ку. Она с любопытством посмотрела на неё. Он расхохотался и вдруг, обняв её, звонко чмокнул
в кончик носа.
- Ужасно вы милая, Танюша! Вы ещё до сих пор пребываете в раю... Однако, что мы будем
делать завтра?
И вот на рассвете этого "завтра" в розовых красках зари растаяло легкое летнее счастье
Танюши, и в память о нём остался ивовый браслет...
С общего согласия, решили идти за цветами. Тане захотелось обязательно в болото: там
такие чудесные цветы. Они потому там и растут, чтобы люди не могли их достать, а вот она,
Таня, всё равно достанет их! И Шура такой милый, что согласится предпринять это путеше-
ствие в трясину!
Всю ночь, разметавшись во сне, Таня видела, как расцветали необыкновенные, яркие цве-
ты; больше всего было белых с огромными желтыми тычинками. Тычинки росли, росли, прев-
ращаясь в огромные мётлы. Они качались, распуская одуряющий аромат. Аромат стал щеко-
тать в носу, Таня чихнула - и проснулась. Где-то пели предрассветные петухи. В открытое
окно, вместе со свежестью, проникал горьковатый аромат тёмной зелени черемухи. Её ветки
смотрели в окно. Стёкла были сияющие, холодные, а на самом верху, над черёмухой, стоял
жёлтый серп месяца. Соскочив с постели, Таня низко поклонилась утреннему месяцу: за это он
даст счастье. Но после этой церемонии, добавила: - «Ты, месяц, дурак: уже утро, уходи!» Зев-
нула, потянулась от утренней свежести. Потом подобрала полы длинной рубашки и села на
подоконник, обняв колени: спать ей больше не хотелось. Когда петухи запели второй раз, Таня
была уже одета в своё обычное, самое рваное и старое из всех, серенькое платье. Собрав
растрёпанные локоны под белую косынку, она вытянула шею и разглядывала соседний балкон.
Шура, как всегда, в безукоризнненых белых брюках, чистил свой пиджак, осторожно сни-
мая двумя пальцами какие то невидимые волоски и соринки. Таня даже растерялась: о, тщесла-
вие мужчин! Она не знала, негодовать ей или смеяться: за болотными цветами - в белых брю-
ках и фуражке! Она с опаской посмотрела на своё платье. М-да... сочетание неважное! Инте-
ресно, заметит ли он? И как - ничего это, или чего? Но Шура, увидев её, уже спешил на раннее
свидание. Конечно же, он заметил! И, очевидно, никак не мог приноровить свою блестящую
личность к такой спутнице. Костюмы часто создают почву солидарности между людьми и
нередко являются главным базисом взаимности. Но всякая житейская мудрость познаётся опы-
том: вопрос резко обострился, когда они дошли до болота.
- Ну? - сказала Таня, вопросительно взглядывая на Шуру и подтыкая юбку у талии.
Шура неопределённо потоптался на месте, делая попытки поддёрнуть брюки. Он даже
мужественно коснулся носком ослепителных ботинок болотной кочки.
- Ну, куда вы, право! Ну, подверните же брюки, да снимите пиджак! - тоном сожаления
командовала Таня. - А ну вас! - махнула она рукой и звонко рассмеялась, увидев, как его лицо
краснело от раздражения.
"Вот же нелепая городская фигура! - думала она, ловко пробираясь среди низких зарослей.
Она уже отошла сажени две от берега, вытаскивая ноги из чвакающей глины, потом вспрыг-
нула на большую кочку и обернулась. Шура, наклонив голову, нервно похлопывал себя веткой
по согнутому колену. Вся фигура его выражала непреодолимое пренебрежение ко всему миру.
Балансируя на кочке около расцветшего бархатного ириса, Таня решила, что им не понять друг

40. 40 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
друга. Самое страшное и трудное в жизни, это - решить. Тогда всё остальное станет ясно. И
потому, прнимаясь за прерванный мотив песенки, Таня, не оборачиваясь больше, двинулась
дальше и скоро исчезла за густыми зарослями камыша. Он был ещё влажен от росы и блестел,
как стальные полоски. Издали до неё донёсся негодующий голос:
- Бог мой, зачем в болото?! Зачем обязательно в грязь?! Возвращайтесь!
Но это был глас вопиющего в пустыне: на заре юности, когда сердце ещё не хватил холо-
док жизни, так легко отказываться от счастья, он нежных человеческих слов и глаз. И девичий
голос особенно радостно звенел, рассыпаясь по болоту...
Минут через сорок - растрёпанная, раскрасневшаяся - она выбралась из-за болотных кочек
с огромной охапкой лиловых и жёлтых цветов, закрывавших её голову. Более грязной и сча-
стливой, чем она, не было никого в то утро: от колен до щиколоток густо стекала грязь, а сзади
была такая картина, что лучше не показывать! Когда Таня немного застенчиво подняла глаза от
своих ног, она увидела тёмно-синюю студенческую спину Шуры, медленно удалявшегося в
своём оскорбленном величии.
В тот же вечер Алёшка примчался с запиской: "Татьяне Николаевне Барицкой. Прошу Вас,
Танюша, прийти к берёзовому мостику без Вашей дикой свиты и в более приличном виде".
Никогда больше Таня не получала более оригинальной любовной записки. "Интересно, мой
блестящий друг что-то затевает..." - подумала она. Но стоит ли тратить время на догадки, когда
в жизни каждую минуту столько интересного?! А здесь ещё Алёшка принёс аршинного ужа и
обещал подарить, если она позволит обвить его вокруг своей шеи.
- Ну уж и плата! - возмутилась девушка. - Ай, ведь, он же укусит! Обязательно укусит! –
кричала она с азартом.
- Ничего, я тебя вылечу. Зато будешь бесстрашная.
Ужа Алёшка взял у студента на время, за пять речных перламутровых ракушек, и должен
был вернуть его вечером в парке.
- Какой-то новый студент, ходит просто в рубахе - не такой сахарный...
К вечеру, тщательно умывшись, Таня надела белое платье, к волосам приколола белый
тюльпан, со стеснённым сердцем натянула даже башмаки на ногу: пусть будет доволен! Жаль,
что брошки нет или кулона, чтобы так же блестели, как его кокарда на лбу. О, она ему докажет!
Через полчаса Таня с Алёшкой должны быть уже у берёзового мостика, но пока они помча-
лись решать участь ужа. "Змеиный студент" сразу попал в поле зрения - на руке у него чёрным
браслетом лежал другой уж. Он стоял в стороне от шумливого кружка дачной молодёжи и
равнодушно поглядывал на проходивших. Алёшка представил свою спутницу и здесь же сооб-
щил об оригинальном пари.
- В таком случае, я дарю вам этого... Он лучше!
- Почему лучше? - холодея, справилась Таня, чувствуя, как уж студента стал переходить с
его кисти на ея руку.
Она затаила дыхание, пока змея ползла на её плечо и обвивалась холодным кольцом вокруг
шеи. Глаза её в ужасе остановились на лицах Алёшки и студента. Но так как смерти в это время
не последовало, то она для храбрости решила рассмеяться.
- Молодец! - похвалил студент. - Первый раз такую девушку встретил. Не жаль и змеи
отдать...
Алёшка хвастливо выпятил грудь и встал рядом с Таней, как соучастник.
От умиления, студент в синей рубашке разорился на гривенник, взял лодку и повёз "храбре-
ца", змею и Алёшку кататься по зеркальной поверхности пруда. Чёрные глаза его весело
играли. Он просто и живо рассказывал о своих приключениях в тайге, откуда только что прие-
хал. Розовыя краски заката давно погасли, серыя сумерки затягивали берег. По-вечернему шур-
шали камыши. И, как всегда, предночная тишина заставляла утихать сердца и души. Но челове-
ческая память обладает внезапностью электрическаго тока: Таня вдруг неожиданно подско-
чила...
- Скорее гребите к берегу! Что? Нет, я не могу ждать! Знаю, вечер чудесный, вы могли бы
проводить меня... Да, да, но мне нужно! Завтра, завтра!
Алёшка исподлобья испытующе посмотрел на Таню.
- Гребите, лучше! - сказал он, - все равно в воду прыгнет, она такая... Змеи не боится!
Это был слишком веский аргумент, против которого все доводы были бессильны.
Через несколько минут Таня неслась на другой конец парка, к берёзовому мостику. "Вот
ещё, дурища, как несусь... - упрекала она себя, - ещё вообразит, что тороплюсь лицезреть его
светлость! Но я же опоздала... Как быть?" Повернув за угол, запыхавшаяся и раскрасневшаяся,
она с разбега попала в объятья Шуры, который, чтобы не слететь с ног, уцепился за её плечи.
- Бог мой! Откуда вы сорвались? - укоризненно произнёс он.

41. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 41
- О, я боялась опоздать!
Шура горько усмехнулся.
- Я могу снова прийти! - с жаром поспешила заявить Таня. - Подождите... - и, не дав ему
опомниться, скрылась в обратном направлении.
Там, присев на траву у белеющего ствола берёзы и отдышавшись, она придумала гениаль-
ный план. "Несомненно, Шура будет очарован: неужели я не смогу быть прекрасной, как подо-
бает героине романа? Бедный Шура пыхтит там, на мостике, как обиженный гиппопотам. Нет,
так нельзя..." Прижав руки к груди и устремив очи в прозрачную высь ночного неба, Таня мед-
ленно поплыла к мосту.
- Не подходите! - угрожающе крикнула она, заметив издали попытку Шуры приблизиться к
ней. - Вы испортите встречу! Я сама сейчас приду...
Из облаков выглянула круглая луна и осветила её белое платье, которое казалось особенно
воздушным. Где-то над ухом висел остаток тюльпана украшавший её голову. Таня подумала,
что у неё бледный, печальный вид, и сама умилилась над собственной особой. Парк стоял
тихий, насторожившийся. Луна сеяла своё серебро. С озера тянуло сыростью, в воздухе стоял
неумолкающий звон кузнечиков и лягушек. Ветка ивы задела лицо - на минуту открыв глаза,
Таня вдруг заметила, какие прозрачные и голубые её ветки. На минуту, она забыла обо всём,
ночное очарование охватило её. Сжав на груди руки и опустив голову, она вся отдалась власти
ночных шорохов и совсем не заметила, как с упоённым видом лунатика проплыла мимо своего
возлюбленного, к которому спешила на свидание.
- Танюша! - шепнул Шура, останавливая её.
Но Таня уже не могла остановиться: её внезапно проснувшейся романтической душе захо-
телось самых бурных объяснений, на которые способен человек; она влюбилась в свою роль...
- Смотрите, смотрите, - с азартом зашептала она, сбрасывая его руки и не поднимая головы,
- удачно получается? Забегите вперёд, упадите скорее на одно колено и воскликните.... ну, что-
нибудь воскликните!
Она сделала движение вперёд, но руки Шуры грубо схватили её за плечи. Откинув голову,
Таня с изумлённым видом уставилась на своего героя.
- Дрянная вы девчонка! Дьяволёнок! И на чёрта я увидел вас! Да, вот только такой нежной
девушкой я любил бы вас... эта хрупкость так подкупает! И вдруг - не парнишка, не девчонка:
хулиган какой-то! Я не могу любить вас, понимаете? А вы - почти мой идеал...
Голос Шуры с грубого перешёл на задушевныя нотки и стал нервно срываться. Тане не на
шутку стало интересно.
- А это замечательно, когда любишь? Да? А вы Нине-блондинке скажите: она тоже хочет
любить...
- Да не в Нине дело! - раздраженно ответил он. - Ну, вот и поговори с вами! В общем, я не
могу! Такой разлад, такой разлад... это невозможно: вы - и... Алёшка. Вы - и болото, и грязь, и
какие-то рваные платья! Мой идеал...
- Должен прясть у окна?
- Да, уж это лучше!
И в этот момент Таня почувствовала, что в душе её поднимается такая бездна лукавства,
как будто тысячи бесов захихикали и заиграли в ней на разные голоса. Она молча стояла у
перил в тени ивы, чтобы луна не выдала предательской лукавой улыбки, которая растягивала её
губы. Таня едва сдерживала поднимавшийся, клокотавший в груди смех. Пели лягушки. Шура
молча смотрел на белое платье, полускрытое листвой.
- О! - вдруг нежно сказала Таня, - я могу вас даже Жена: - Милый, завтра испол-
обнять... нтся десят лет со дня нашей
- Да не в объятиях дело! - мрачно ответил Шура. свадьбы. Хочешь, я велю заре-
Они молча смотрели друг на друга. зать индейку?
Муж: - Нет, зачем же! Она
- Прощайте, белая девушка! Я сохраню ваш образ
тут вовсе не причём...
таким, каким вижу сейчас!
Он нежно обнял Таню и привлек к своей груди. Таня почувствовала то, что чувствует
лошадь, когда на неё в первый раз надевают хомут: студенческая грудь оказалась удивительно
неподходящим местом для её головы! И пока Танина голова неловко покоилась на Шуриной
груди, он сорвал ветку ивы, свесившую над ними свой прозрачный лунный газ. Заплетая
ивовый браслет вокруг запястья Тани, он тихонько целовал её руку. Таня терпеливо ждала, ког-
да он перестанет сетовать на свою судьбу и уговаривать её превратиться в чудное созданье. И
ещё ждала чего-то, затаив дыхание в предчувствии надвигавшихся событий...
Вдруг резкий вопль огласил тишину:

42. 42 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
- Змея! Змея! - орал Шура не своим голосом; он подскочил и стал в ужасе хвататься за
чёрные кольца, обвивавшиеся вокруг его шеи. - Тысяча чертей! Что это? Откуда это? - от стра-
ха голос его прерывался и переходил на писклявыя ноты.
На перилах мостика, трясясь от охватившего её смеха, висела Таня. Коленки её подгиба-
лись. Она махала одной рукой, силясь что-то произнести.
- Да не орите же вы, Тарзан! - сквозь всхлипы смеха еле произнесла она. - Вы даже поцело-
вать меня без рёва не можете! Ну, какой вы жених?! Ха-ха-ха... ох, не могу! - стонала она
сквозь слёзы, наблюдая дикую пляску студента со змеёй.
Но когда первый приступ хохота прошёл, она увидела, что роли переменились: теперь
Шура яростно нападал на ужа.
- Ой, ой, не троньте моего змея! - заволновалась Таня и, отняв его у Шуры, перекинула че-
рез своё плечо. - Ну, поцелуйте же меня, бедненький! Опасность прошла: змей теперь съест
меня! - она встала на носки и потянулась к Шуре...
- Дрянная девчонка! - тяжело дыша, пролепетал герой романа.
- Ну, давайте поженимся! - ласково уговаривала его Таня.
Но у Шуры, видимо, ещё дрожали колени. Он прислонился к перилам мостика.
- Да проваливайте вы, вместе со своей змеёй! - яростно прохрипел он.
Для дальнейших диалогов время было неподходящее, и потому полог тёмной ночи
скрыл мелькающее белое платье и неожиданную развязку романа...
А утром Шура уехал в город, не вынеся такого потрясения.
В солнечный час живут радости. А в сумерках тишина открывает свои лиловые глаза. И
каждый, вглядываясь в них, читает свои предвечерние тихия мысли. Всё просыпается в своё
время...
Сухой ивовый браслет, смятый между страниц старой толстой книги, таит в себе много
солнца. И потому заставляет меня улыбаться, хотя это случилось давным-давно, в то время,
когда ещё могли жить сказочные короли и принцы...
«Рубеж» 1937 г. Харбин. Вера Рычкова.
Любовь уничтожает смерть и превращает её
в пустой призрак; она же обращает жизнь из Самое плохое в жизни – то,
бессмыслицы в нечто осмысленное, и из что она проходит.
несчастья делает счастье.
Вернись домой! В томительной тревоге В прихожей скинешь свой багаж несложный,
Проходят дни. И ждать мне всё трудней. Войдёшь на кухню, чайник вскипятишь,
Какие увлекли тебя дороги? И скажешь: «Я совсем вернулась, можно?
Как можешь ты не подавать вестей? Я виновата... Но ведь ты простишь?»
Ты дом покинула так просто и беспечно, И я вздохну, как будто бы от ноши
Махнув рукой, сказала на ходу: Не ты, а я освободилась вдруг.
«Ты, мама, жди, я появлюсь, конечно, Как может не простить в тот день хороший
Как только жизнь в порядок приведу». Твой самый близкий, бескорыстный друг?
И вот я жду знакомый скрип калитки, Я жду. Молчание, как тяжесть ощутимо.
Твои шаги и повор ключа... Вот день минул, ненужный и пустой...
Я жду конца невыносимой пытки, И все шаги прошли куда-то мимо,
Я жду, как ты с усталого плеча Но я всё жду, что шаг услышу твой.
18.3.1987 Елена Якупова.
Сидней.

43. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 43
(Воспоминания)
Это было в далёком Харбине, зимой 1940 года. Мне тогда было 18 лет, я училась на курсах
Мариинской Общины сестёр милосердия. Мы с мамой и моим 16-летним братом жили в
Нахаловке.
Наша мама была нездорова; ещё в молодости она перенесла суставной «летучий» ревма-
тизм, из-за этого у неё были повреждены сердечные клапана. Много лет её лечил доктор Н.П.
Голубев. Мы привыкли, что каждую зиму маме становилось хуже, но не думали, что Крещение
Господне будет её последним праздником - с пирогом, с чаепитием, с Натальей Кузьминичной
в гостях.
Наталья Кузминична Петрова была хорошей приятельницей мамы, она жила в нескольких
кварталах от нас и посещала Св.-Петро-Павловскую церковь, обычно раннюю Литургию, а
после - приходила навестить маму. Посидев за столом, мы с братом отправились в тот день на
Сунгари. А мама... оставшись наедине с Натальей Кузьминичной, она рассказала ей свой сон,
который видела перед самым Крещением, незадолго до своей смерти. И вот, снится маме, что
она где-то идёт, идёт... и вдруг - проваливается в яму! Она старается уцепиться за пару голубей,
которые летают над ней... Наталья Кузминична, в этом сне, тоже где-то рядом и мама зовёт её
на помощь, но та – вдруг куда-то исчезает... Мама решила, что этот сон к смерти и потому
просила теперь Наталью Кузьминичну присмотреть за нами, детьми.
Вскоре после этого дня маме опять стало очень плохо. Врачи созвали консилиум и затем
объявили, что, увы, в этот раз они нашей маме ничем помочь не могут и что через день-два её
не станет. Родственники посоветовали мне попросить маму благословить нас с братом. Но я не
смогла этого сделать... Вместо этого, я предложила маме исповедоваться и причаститься. Так
она и поступила. И вот, в возрасте 39 лет, мама в больнице умерла. Это было в 1940 году.
Конечно же, мама и мне говорила что-то про свой необычный сон, говорила что-то о
Сретенье Господнем. Но я тогда плохо слушала, может, не поняла и поэтому не запомнила. Но
теперь, когда в этот праздник, Сретенье, маму хоронили, я вспомнила. Как хорошо, что наш
отец, который в то время служил на станции Яблоня, сумел приехать на похороны! Как
хорошо, что в тот грустный день мы не остались одни в пустом доме, что все собрались у нас
на поминки...
Как это принято в православной церкви, на 9-й день мы опять служили панихиду по
усопшей. Конечно же, с нами была Наталья Кузьминична. Когда все гости ушли, Наталья
Кузьминична сказала, что в эту ночь она сама видела необыкновенный сон. Снилось ей, что
приходит к ней наша мама и просит её пойти в наш в дом и благословить детей, то есть, меня с
братом... просит её пойти - ну, хотя бы вместе с ней, - потому что, как сказала она в этом сне,
«дети могут меня испугаться...». Сон был очень подробный: Наталья Кузьминична ясно помни-
ла, как они с мамой во сне куда-то шли; когда приблизились к нашей квартире, то увидели, что
над домом кружит группа голубей (действительно, у моего брата одно время были голуби). И
вдруг одна голубка спрашивает маму: «Ну, как ты себя чувствуешь теперь, когда твои дети
остались сиротами? Ведь, ты это делала с моими...» Тут мама повернулась к Наталье Кузь-
миничне и сказала: «Наташа, скажи Тасе (мне, то есть), чтобы она никогда больше не ела
голубей!»
«Боже мой! - подумала я, слушая Наталью Кузьминичну, - ведь об этом никто не знал!» В
самом деле, это был наш с мамой секрет: когда голубей становилось слишком много, мама
старших с сокрушённым сердцем употребляла в пищу; при этом она говорила, что это грех, и
потому делать это нужно было как-то особенно - так, как это делала когда-то её собственная
мать; мама просила меня никогда не говорить об этом брату, да и вообще, никому! Между тем,
Наталья Кузьминична рассказывала дальше: в этом сне мама нас с братом, спящих, благослови-
ла; пожалела также папу, которому было всего-то 43 года; и ещё сказала, чтобы мы о ней не
беспокоились, потому что там ей лучше, чем на земле...
Мама снилась Наталье Кузьминичне потом ещё один раз, звала к себе. Однако Наталья
Кузьминична умерла уже в Австралии. Я узнала об этом от её сына, который был монахом и
жил в Джорданвилле, в Св.-Троицком монастыре.
Февраль 2005 г. USA. Таисия Холл.
Два величайшие блага даны природой
человеку: сон и неведение будущего.

44. 44 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
(начало в № 23)
Т рёхречье... Цветы, цветы, с весны до глубокой осени, и всё разные. Красивое, живое лето!
Когда мы приехали в Австралию, то всё здесь показалось нам мёртвым...
За последние годы многие из наших трёхреченцев сумели побывать в родных местах. Езди-
ли в Якеши, Драгоценку. Рассказывают, что теперь в наших посёлках остались одни китайцы.
Говорят, что китайцы понастроили себе саманные дома, а все наши большие дома увезли в
центр. Помню, они ещё при нас начали строить себе губернию, вот и позабирали все наши
брёвна. Правда, китайцы и раньше строили себе дома из самана. Но тогда, при нас, они жили
сами по себе. Редко случалось, чтобы кто-то из них селился в нашем посёлке. И всё же как-то
раз весной к нам приехал китаец. Мы думали: «Как же он будет жить?» А он – он сразу начал
копать-рубить саман. Саман, это - крепкое дерно с травой; китайцы рубили его толстыми кир-
пичами, выкладывали из него стены и потом замазывали глиной - так, что с них потом всё
скатывалось. И вот, китаец построил себе домик на две комнаты, да такой тёплый, уютный! - в
одной комнате, где вся его семья спит, - каны, то есть, печи.
Конечно же, все печи у нас выкладывались из кирпича. Был у нас в селе один кирпичник –
он сам делал кирпичи, сам и обжигал: печи-то нужны были всем, а кирпич достать негде.
Помню, у этого кирпичника были накопаны глиняные ямы. Он доставал глину и месил её с
помощью коня - вот так: набросает глины, песка, воды нальёт и - гоняет коня. Лошадь ему всё
и перетопчет. Что ж, умело: не надо месить лопатой! После этого он набивал глиной формы,
каждую - на 2 кирпича. Когда кирпичи подсохнут, он их раз-другой тряхнёт и - полусухие
вынет. И только потом уже, когда они высыхали совсем, начинал обжигать. Мы тоже брали у
него кирпич.
Как видно, на юге страны китайцам жилось очень трудно: население всё-таки большое,
земли мало, а если у кого-то две жены... Так или иначе, но со временем китайская беднота
начала перебираться в наши края. Много их тогда приезжало. И неудивительно: у нас китайцы
устраивались очень быстро. Наши посёлки были небольшие, но земли вокруг было много; и
землю мы не покупали, хотя каждый год пахали новые поля и строили, где хотели; даже я,
когда отделился от отца, поставил себе хороший дом там, где мне понравилось.
Был в нашем посёлке случай... Приехала китайская семья - муж с женой, да ещё двое ребят
и девочка. Отцу-китайцу было лет 45. Оказалось, что у него две жены. Да только одна жена
осталась на юге, потому что вместе им трудно было бы прожить. Вот и приехал китаец к нам,
чтобы зарабатывать и помогать своей второй семье. В посёлке это всех очень забавляло,
дескать, китаец, а две семьи! Подумать только! - удивлялись мы: - там, на юге, у него дети, и
здесь, в нашем посёлке, тоже дети! Однако, жили эти две семьи дружно и отец постоянно
посылал своей второй жене деньги. Когда китаец приехал в наш посёлок, то сказал, что он
кузнец. А в деревне у кого-то из русских была своя кузница. Китайцу сразу предложили: «Ну,
раз ты кузнец, так давай, куй!» Так китаец начал работать, ковать, - народ приносил ему всякие
хозяйственные вещи. Сыновья его тоже сразу пошли работать к русским и, как только начали
зарабатывать, они также стали посылать деньги второй семье; вот только сестрёнка у них вско-
ре умерла. Сам китаец слабо говорил по-русски, но работал он очень хорошо. Почти сразу же
развёл огород, - конечно, наши русские помогли ему распахать поле, и потому очень скоро
китаец смог продавать овощи. А через несколько лет, когда он и сыновья подкопили денег, то
купили двух лошадей, пару хороших быков и - занялись хлебопашеством.
Одному из сыновей китайца было лет 16, другому - 18. Ребята быстро выучились сноровке
в работе. Правда, тот, что постарше - по прозвищу «лосян», т.е. «земляк», с виду чистый китаец
- был какой-то вялый, он даже по-русски слабо понимал. Но зато второй... Этот, младший, был
стройный, красивый, и очень способный: русский язык он одолел почти что сразу. Звали его -
Гошка-китаец, но походил он вовсе не на китайца, а, скорее, на полукровца. Интересно, что
наши китайцы знали все православные праздники: русские уезжают с работы, и они уезжают; а
ударят в колокол - младший Гошка идёт в церковь! Правда, в церковь он не заходит, а садится
подле церкви. И сидит так всю службу! Посидит, посидит, а когда все выйдут из церкви, он с
друзьями поздоровается, всех поздравит и - идёт домой. Когда старший брат Гошки женился -
он взял себе невесту из Драгоценки - то ушёл к жене, вернее, к тестю, у которого была своя лав-
чонка, и стал там торговать приказчиком. Гошка-китаец остался один. Ему в ту пору было лет
18-19, он ухаживал за русской девушкой, даже хотел жениться. Что и говорить, интересный
был Гошка, стройный такой! И в церковь со временем стал приходить, какой бы ни был празд-
ник: Пасха ли, или ещё что-то. И до того же он был компанейский: вместе с русскими везде
ходил: сколько они гуляют, столько и он гулял! И всё-таки Гошка на русской не женился...

45. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 45
Может быть, он и женился бы, но, как видно, его отцу и матери очень хотелось свою, кита-
янку. Они сговорились со своей второй семьёй и отправили Гошку в Чифу, к другой отцовской
жене. И та, другая жена, сама выбрала Гошке невесту. Красивую. Но, ведь, он и сам был краси-
вый... И вот Гошка вернулся, привёз жену. Мы все ходили и просто любовались этой китаяноч-
кой: какая же она была красивая, чистоплотная, аккуратненькая!
Между тем, Гошка-китаец до того сдружился с русскими, что они считали его почти что за
русского. Во всяком случае он считал себя русским. И действительно: этот чистой воды китаец
вёл себя, как самый настоящий русский: у него даже хватка, жесты были как у русского. Ещё
бы! Ведь, он с детства общался с ними, работал у них. Везде гулял с ними, по-свойски вместе с
ними ходил на праздники из дома в дом. У нас в Драгоценке была Олимпиада - он и туда ездил,
спортом занимался. Частенько говаривал: «Вот, наши русские…» Зато «наши» добродушно
посмеивались над ним: «Ну! Русский нашёлся!» Так Гошка-китаец работал среди русских лет
пять. Когда достаточно заработал, начал своё дело. И всё было бы хорошо. Но однажды произо-
шёл такой случай...
Отец с матерью у Гошки уже умерли, и сам он был женатым. Пришёл как-то Гошка на
гулянье. А на этом же гулянье находился также наш приятель, большой шутник, который в те
годы был совсем ещё молодым. Очень уж любил этот приятель подшутить над Гошкой, да так
колко... А тут, на гулянье, все выпили. Пили-то хану, а она вроде самогона. Мы сами хану
гнали, из всего - из картошки, хлеба... Никогда не очищали. Хотя, известное дело, хана бывает
ядовитой; но мы её - просто так, лишь бы только выпить! И вот, сильно подвыпив, все вышли в
ограду. Тут наш приятель опять над Гошкой остро подшутил. И вдруг у Гошки, у этого смирно-
го парня, под пьянку-то в голове что-то не так сработало: его шутка страшно задела; он отошёл
в сторону, взял палку, потом зашёл сзади злополучного шутника и ударил его по голове так,
что сразу содрал ему с затылка всю кожу. Конечно, мы Гошку тут же, сразу смяли, дали ему
как следует, чтобы почувствовал! К счастью, в 10 километрах от нас был доктор, мы сразу увез-
ли приятеля к нему в Верх-Ургу. Там ему натянули кожу, пришили, и потом всё было в поряд-
ке. А приятель-шутник - что? Он хоть бы что! Даже в суд не подал. Не пожаловался. Ничего!
Как были с Гошкой друзьями, так друзьями и остались. Но вот самому Гошке после этого слу-
чая было очень неприятно, просто неудобно, он боялся смотреть на людей: ведь, он всегда со
всеми дружно жил! Да и мы с ним вместе росли: он прожил у нас в семье год или два, потом - у
других людей. Через 2 года наш Гошка-китаец уехал на станцию Якеши и там остался. Кузне-
цом стал работать. Я его потом видел, - он всегда со мной приветливо здоровался, но ему было
явно неудобно...
Р усские семьи в Трёхречье были большие, дружные, – все наши деды, дяди, тётки и дети,
когда женились, жили вместе. И работали в семье тоже все вместе. Тяжкий труд почти
никому не оставлял свободного времени, но всё же традиции и праздники мы, трёхреченцы,
хранили свято.
Самым почитаемым событием в нашем селе был Престольный праздник 3 июня - день
памяти царя Константина и матери его Елены. В этот день мы все собирались в мужском мона-
стыре, который был основан в честь Владимирской иконы Божьей Матери.
Монастырь раскинулся в небольшой долине, что называлась «Солонечная падь» по прозви-
щу большой горы, которая вся состояла как бы из мелких плиток, то есть, из камня солонец,
или сланец, как его называли в деревне. Говорили даже, что в районе Солонечной горы води-
лись медведи. Место, где располагался мужской монастырь, было очень красивое. Церковь сто-
яла над самым Ганом. От церкви шли кельи, а дальше был общий сарай, где держали монастыр-
ские сельскохозяйственные машины. К реке шёл небольшой спуск - сначала как бы бугор, а
потом ровное место - там была пасека; дальше - тихая протока, где ловили рыбу, в монастыре
имелась даже своя лодка и сети; а ещё дальше - виднелась заводь, там стояла баня.
Монахов в монастыре было немного, всего человек 5 или 6, и все из Харбина. Своего свя-
щенника у них не было. Поэтому к ним в монастырь, а также и к нам в Усть-Ургу привозили, а
иногда и сам пешком приходил батюшка из Верх-Урги, посёлка, который находился в 10-и
километрах от нас. За исключением одного или двух семейных священников в Трёхречье, все
были харбинскими монахами. Все они были ещё бодрыми, и всегда с удовольствием служили.
Из Верх-Урги в монастырь приходили также одинокие старики; эти не были монахами, они
просто работали в монастыре, помогали монахам; старики эти тоже были ещё здоровыми и
крепкими, и потому занимались пчеловодством, сеяли хлеб, был у них и свой огород.
К Престольному празднику по обеим сторонам Гана начинал собираться крестный ход. В
Трёхречье было 22 посёлка, и пройти нужно было около 60-и километров. Поэтому, вначале
народ собирался из дальних посёлков - по 3-4 человека из каждого. Шли иногда по 2 дня, в
пути отдыхали, ночевали. Постепенно к ним присоединялось всё больше и больше народу. С

46. 46 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
другой стороны Гана происходило то же самое. Когда народ был уже недалеко от монастыря,
всех перевозили через реку Ган в посёлок Шерфовое, что раскинулся в 4-5 километрах. И вот,
как только все эти люди, почти что одновременно, подходили к стенам монастыря, в церкви
ударял колокол...
Монастырская церковь была маленькая. А народу к празднику собиралась масса - одних
только священников из всего Трёхречья было много. Когда в храм вносили иконы, хоругви,
когда все эти священники выходили из алтаря, - это было изумительно красиво, приятно, но
совсем не оставалось места...
Понемногу народ начинал расходиться, чтобы отдохнуть до начала вечерни. Расходились -
кто куда, потому что места возле монастыря уже не было, а солнце давно поднялось и стояла
жара. Некоторые спешили укрыться в «наволок» - так у нас называли кусты черёмухи и яблони
вдоль реки. Но проходило время, опять ударял колокол, созывая молящихся к вечерне, и опять
народ устремлялся в церковь. А народу было... Не только в храме всё было забито, даже в цер-
ковной ограде негде было повернуться! Но вот отошла вечерня, а наутро обедня, и опять в
храме и вокруг него - то же самое. Только теперь в храме ещё прибавились причастники. После
обедни в монастыре бывала трапеза. Готовили всё сами монахи. Но самое главное, что они
делали, это - квас и мёд. Квас делали бочками, потому что всегда собиралось множество наро-
ду. А пили его так: монахи вёдрами разносили квас на плечах - один разливает, а люди только
подставляют ему свои кружки. Когда после трапезы, после отдыха, снова раздавался удар коло-
кола, народ поднимал иконы и - крестный ход возвращался обратно в свои посёлки.
Кроме Престольного праздника, в больших посёлках отмечался также Алексеев день, кото-
рый приходился на 30 марта. Это был наш, казачий праздник. Организатором его бывал посел-
ковый атаман, - казаки надевали форму, медали, ходили по улицам с русским флагом и пели
«Взвейтесь соколы орлами». В некоторых посёлках бывали даже бега. Однако, празднование
«Алексея - человека Божия» всегда выпадало Великим постом, поэтому главные бега и прочие
игры у нас устраивали на Масленицу. Японцы поощряли наши старые русские обычаи, потому
что сами были против коммунистов. Но когда пришли советские, трёхреченцы - то ли из бояз-
ни, то ли в угоду им, - стали постепенно отходить от своей казачьей традиции, и скоро она
совсем заглохла.
Вся наша жизнь была - сплошной тяжкий труд, и никакого свободного времени. И только
на такие праздники, как Рождество или Пасха мы старались выкроить хоть немного времени
для себя. Правда, Пасха часто выпадала в такое время, когда начинались посевы. Тогда мы
праздновали самое большее 3 дня, а после этого - сразу на посев. На Пасху у нас везде устраи-
вались застолья, игры, а в больших посёлках - бега. Помню, к этому событию все съезжались со
своими беговыми конями, - у нас в посёлке их всегда тренировали...
Очень весело праздновалось у нас Рождество. Пожалуй, это было единственное, действи-
тельно свободное от работы время. В первый день мы, мужчины-визитёры, христославили, то
есть, ходили из дома в дом со звездой. Потом катали бабки, мужчины играли в карты. А потом
начинались Святки, - вот это было уже настоящее празднество. В каждом посёлке устраивались
вечеринки. Молодые парни запрягали лошадей и отправлялись по посёлкам присматривать,
выбирать себе невест. Бывало так: приезжают, а там уже девчата ждут. Парни смотрят, знако-
мятся. Если девушка подходящая, и если она была согласна, то её «сговаривали», то есть «уво-
зили». А если нет - парни ехали дальше. Так уж у нас повелось: наша молодёжь в это время
часто женилась. Вот как проходили в Трёхречье свадьбы...
Вначале полагалось сватовство, законное. Вот как-то раз, вечером, - это было ранней
весной - приезжает в наш посёлок незнакомый парень со своей матерью. Оба заезжают к своим
родственникам. А я был маленький, и очень любил везде всё доглядеть - от меня ничего не
ускользало! И вот, смотрю я: моя двоюродная сестра Вера куда-то засобиралась! Я за ней
«глаз»: вижу - молодёжь пошла на реку Ган! Я быстренько сбегал на реку, посмотрел: ага,
жених с невестой идут! Прибежал я домой, а там уже мать жениха, и ещё с ней бабушка при-
шла, это - от тех людей, куда мать с сыном заехали...
Сваты вошли в дом и остановились в дверях. Родители Веры, дядя Миша с тётей Нюрой,
говорят им: «Проходите, проходите!» Сваты проходят, но не садятся, а сразу заявляют: «Мы
пришли с добрым делом. Свататься пришли!» А родители уже всё знали, Вера им рассказала.
Поэтому, делать нечего, родители сватам отвечают: «Пожалуйста, садитесь!» Ну, раз такое
дело, раз родители согласны, сваты ставят на стол своё вино: они с вином пришли, это - «от
жениха». Родители невесты ставят на стол только закуску. И сразу договариваются о дне
свадьбы.
И вот, подошло Фомино воскресенье. У невесты устраивают девичник. А завтра - все собе-
рутся и поедут в Верх-Кули: жених с невестой захотели там венчаться. Конечно, есть и своя

47. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 47
церковь, но там - большая! И ведь, главное им, что: проехаться на тройках километров этак
10... Это же, как говорится, «гудит»... ужас, как хорошо!
На следующий день жених и невеста отправляются в церковь порознь: только после венцов
они поедут вместе. Они так устроили, что возвращаться из церкви будут под вечер. А в это вре-
мя мы с тёткой Веры должны отвезти приданное невесты. Для этого нам запрягают пару лоша-
дей, ставят ящик с постелью и прочими вещами. И вот, мы подъезжаем к дому жениха...
Старший брат жениха встречает нас, в руках он держит поднос, на нём - рюмки. Он говорит
нам с тёткой: «Выпейте!» По традиции мы должны выпить, и тогда семья жениха забирает
приданное. Но тётка дёргает меня за рукав и шепчет: «Не пей!» Тогда брат жениха вытаскивает
из кармана и кладёт на поднос рубль: «Выпейте!» Тётка опять меня тычет: «Не пей!» Я опять
не пью. Тогда брат жениха шутит: «Да что же вы? Что вам надо? У меня и денег-то нет!» Но я
всё равно не пью. В конце концов он набросал мне на поднос 29 рублей. Тогда тётка тихонько
говорит мне: «Ну, теперь пей!» Я выпил. Брат жениха забирает всё приданное, берёт наших
коней, а нас с тёткой проводят в дом, садят за стол. Пока мы ели, родственники жениха приго-
товили молодым их собственный угол, постель. Вот так мы «продали» невесту. Хорошая была
шутка. Ведь, нужно доставить постель. Но как это сделать? Невеста же не повезёт. Значит, кто-
то из родственников её «продаёт». И для меня, мальчика, это были деньги! А вечером, когда
приезжают молодые, все садятся за стол. Этим заканчивалась свадьба.
Вторая свадьба проходила по-другому. Жил у нас в доме некий Пешков, - когда-то в Верх-
Урге осиротели дети и мы взяли его к себе мальчуганом лет 7-8. Хороший вырос парень,
скромный такой, стеснительный; отслужил в Асано. Как-то мои родители сказали ему: «Же-
ниться надо!» А у Пешкова уже была невеста. Да только её родители не захотели отдавать дочь
за него: считали, что он, Пешков, хоть и хороший человек, но всё же «принятый»; что, может
быть, приёмные родители его просто «вытолкнут» и он уйдёт от них «без ничего!» Всякое
думали. И потому выдали свою дочь, невесту Пешкова, за другого, богатого. Не знали эти
люди, что мои родители оделили Пешкова, чужого нам человека, так же, как и остальных
братьев.
- Ну, что, Прокопий, жениться будем? – сказал как-то дядя Миша, средний брат отца.
- Да... но как? Я же.. То есть, у меня же ничего нет! – смутился Пешков.
- Ладно! – сказал дядя Миша. - Бабушка, кто у тебя есть знакомый?
Бабушка была родом из посёлка Ключево, это - по Дербулу километров в 40-а от нас; мы
эту бабушку тоже приютили, когда умер Богомягков и она осталась одна. С тех пор бабушка
жила с нами и чувствовала себя как дома, почти что хозяйкой: всё только чай пила, да спала,
как барыня. Вот так, именно, у нас и было: живёт бабушка с нами, как своя, да и всё. И вот дядя
Миша говорит ей:
- Кто у тебя, бабушка, в Ключево? Есть знакомые? Барышни есть?
Бабушка отвечает:
- Да, были девчонки вот у таких-то, да у таких... Хорошие.
- Запрягаем завтра коней! Поезжайте!
Это было на Святках. Помню, дядя Миша дугу, сбрую на лошади поправил, кнопок краси-
вых набил. Потом запряг пару лошадей. Бабушку хорошо одели и - посадили. Прокопий взял
вожжи и они поехали...
В Ключево бабушка привела к Прокопию знакомого, - она у этих людей раньше жила.
Скоро она выяснила, что есть в Ключево некие Калмогоровы и что это - «хорошая семья». Вот,
ведь, куда у нас смотрели: прежде выясняли, «какая семья?» и «как там себя ведут?» И только
потом уже бабушка спросила:
- А девчата есть? Наряд соколий, а
- Есть! походка воронья.
- Ну, и как девчата... в порядке?
Они пошли знакомиться. Невесту вызвали из дома и сразу предупредили:
- Жених приехал!
Девчоночка была лет 17-и, ничего из себя - рыженькая такая. Её вызвали и стали «сговари-
вать». Её сговаривают, но родители её ничего об этом не знают: до поры, до времени, никто
ничего не должен знать, потому как её «воруют». А то ведь родители могут ещё запротестовать
и невесту отобрать: скажем, жених им не понравился! Между тем, невеста видит жениха в
первый раз. Он её - тоже. Но бабушка советует, дескать, хороший парень. И она в конце концов
соглашается.
Невесту увозят. И вот, когда она уже в нашем в доме, от нас - опять же бабушка, и ещё один
человек - сразу едут к её родителям просить «бумагу», то есть, их согласия. Если родители
невесты согласны, они эту «бумагу» подписывают. Тогда молодую пару венчает священник. А

48. 48 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
вот если бы родители не согласились, невеста должна возвращаться домой. Или же, если сама
невеста сообщит родителям, что она раздумала, не согласна венчаться. Впрочем, если девушка
согласна выходить замуж, она всё равно от родителей уходит. Они потом смирятся - деваться-
то некуда! - и всё равно «бумагу» дадут. И вот тогда, когда родители, наконец, согласны, сваты
ставят на стол своё вино и гуляют «на бумаге» и день, и два... Затем, как только отгуляли, они
сразу договариваются о свадьбе. Но это уже без всяких девичников, потому как невеста уже
«украдена» и домой больше не едет, разве что потом она съездит к родителям погостить. А
пока они сами должны приехать на свадьбу. А уж свадьбы у нас праздновали всем посёлком...
Бывали у нас и такие случаи: невесту, как говорится, «сговаривают» за одного человека, но
тот увозит совсем другую... Приехал как-то раз в наш посёлок женишок из Драгоценки. И
«сговорил» одну из девушек, некую Веру, с ним бежать. Но девушка не хочет с ним ехать одна,
ей надо обязательно «провожатку», то есть, ещё какую-нибудь девушку. Тогда упросили под-
ружку Веры, Нину, поехать с вместе с ними. И вот, доехали они до Верх-Кулей, а жених-то
Вере и не понравился! И так случилось, что по дороге, в одном из посёлков, жених решил зайти
в магазин. Вот тут Вера и говорит своей «провожатке»:
- Знаешь, что: он мне не нравится! Скроюсь от него! Когда придёт, скажи, что не хочу за
него... - и ушла.
Жених вернулся. «Провожатка» объясняет ему, что вот, мол, так и так: «не понравился ты
Вере, не хочет она за тебя замуж; потому и ушла...» А жених, что: не долго думая, он начал
«сговаривать» Нину, «провожатку». Та согласилась. И он увёз Нину! А своим родителям, кото-
рым пришлось поехать в дом Нины за «бумагой», сказал:
- Если по дороге увидите Веру, подвезите её: она пешком идёт домой...
Сваты догнали Веру - она действительно шла домой пешком, а расстояние было вёрст 20.
- Ты куда?
- Да вот, я прислугой работала, - обманывает их Вера, - теперь вот закончила, домой иду...
- Ну, садись! – крикнули сваты, и вскоре доставили её домой.
Б ыл у нас в Трёхречье выдающийся парнишка. Юрой Виршич звали. В Хайларе родился. В
10 лет он уже хорошо говорил по-японски - у японцев научился. Китайские иероглифы знал,
даже писать мог. И ещё по-английски говорил. Очень способный паренёк был, и очень музы-
кальный. В школе учительница удивлялась: Юра почти совсем не делает ошибок! Так ведь, что
ж тут такого: его мать была учительницей. Я познакомился с Юрой, когда «сбежал» в школу,
хотя всё равно опоздал к началу учебного года и потом навёрстывал. А то, что я «сбежал» - вот,
как это получилось...
Отец хотел, чтобы я работал, потому что у нас было хозяйство, а в Трёхречье хозяйство, это
- всё. Но я очень хотел и любил учиться. В нашем селе я прошёл 4 класса. Потом уже, в Драго-
ценке, я закончил семь классов. А тогда, после начальной школы, я пристроился с рабочими и
работал всё лето. Но вот, прошло лето. Приехал я как-то домой с поля. Отца не было... Спраши-
ваю мать, где он. Она говорит, что отец поехал братишку навестить, увезти ему в Верх-Кули
продукты, - там тоже была семилетка, и брат уже учился. Тогда я сказал матери:
- Я тоже поеду учиться!
Мать не была против ученья и потому не стала со мной спорить.
- Что ж, поезжай! – ответила она.
Как раз в это же самое время мой двоюродный брат ехал в Драгоценку; я попросил его
взять меня с собой. Вот он меня и увёз...
По дороге к нам подсел какой-то незнакомый паренёк. Сказал, что он из Хайлара, что зовут
его Юрой Виршич, что он хочет учиться, но у него нет квартиры.
- Пустите меня на квартиру! – стал просить он.
Я сказал, что у меня самого ещё нет квартиры - дядю просить буду. А тут мы проезжали
мимо школы, - ребята увидели меня и закричали: «Сашка, Сашка едет учиться!»
- Ну, пока! - сказал на прощанье Виршич, - ещё увидимся!
Мы приехали к дяде Пяткову, двоюродному брату отца, когда уже было поздно.
Так же, как и дядя Паша, Пятков окончил при Нерченском заводе среднюю школу; потом
они оба пошли в юнкерское училище; затем оба окажутся в Белой гвардии. Теперь, вспоминая
прошлое, они очень любили вместе выпить. Но вот, я снял у дяди Пяткова квартиру. Дядя сразу
же велел мне разгружаться; напомнил, чтобы я захватил с собой всё необходимое; а всё осталь-
ное - он был в этом уверен - отец привезёт мне следом: дескать, раз я уехал, то отец увидит, что
это уже безоговорочно, что всё равно со мной ничего не поделать!
Как только я устроился, ко мне приехали двоюродные сёстры и братья. И вдруг, совсем уже
поздно вечером, пришёл Юра Виршич. Представился дяде. Потом говорит:
- Мне нужна квартира.
Это был не столько человек долга,
сколько человек задолженности...

49. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 49
Я смотрю на него и думаю: - «Ведь, я тебя знать не знаю!» Говорю ему:
- Спать-то где будешь? Квартира маленькая: одна спальня, да кухня, и это всё. А у нас и так
четыре девочки, да ещё мы с братом.
Виршич говорит:
- На полу.
- Мы же через тебя ходить будем...
Он отвечает:
- Ну, ходите!
Вот так он к нам и переехал. Ведь, у нас всё было п р о с т о: раз пришёл парень - жить
негде! - тут даже и думать не о чем! И несмотря на то, что никто из нас его не знал – ни я, ни
девчата, - мы с ним зажили дружно, по-свойски, мы были, как одна семья.
Почти сразу же Юрке понадобилась музыка. Хотя, когда девчата пошли вечером танцевать,
он даже не мог разобрать, что такое фокстрот, а что вальс. Тогда он попросил девочек научить
его танцевать. Потанцевал Юрка, потанцевал, а потом опять говорит:
- Давай музыку!
Я говорю:
- Какую тебе ещё музыку? Ведь, не разбираешь!
- Ну, гармошку... двухрядку...
- Да где взять-то?
Но тут я вспомнил, что в школе учились Какухины ребята – один в десятом, другой в девя-
том классе. У них было две гармошки-двухрядки. Я и говорю Юрке:
- Пойдём к Какухиным!
Пришли мы. Какухины приняли нас свободно, просто. Мы стали говорить, зачем пожалова-
ли. Ребята переглянулись:
- Ну, чего там... Берите! – засмеялись они и дали нам гармошку.
Мы забрали гармошку и пошли домой. С тех пор Юрка пилил её каждый вечер. Всё на
слух: сам дошёл! А вскоре он уже заиграл совсем хорошо.
Время шло. Юрке было уже лет 15-16. Вдруг в один прекрасный день он заявляет мне:
- Давай оркестр делать!
- Из чего? – удивился я - И кто будет играть?
- Ты, Ипатий-брат, да я...
- А на чём же мы играть-то будем? - удивился я, зная, что Юрка был бедный, потому что
отца у него забрали советские... и ничего-то, ничего у него не было.
Юрка отвечает:
- Покупай инструмент!
Я решил спросить нашего старого знакомого, который был председателем в кооперативе.
Сам он был из Харбина, когда-то жил в нашем посёлке, потом из нашего дома попал в Дра-
гоценку - сначала учительствовал, затем поступил в Железнодорожный кооператив. Вот к нему
мы и пришли. Всё рассказали. Тот нас выслушал. Подумал. И пошёл с нами к Чурину. Юрка
выбрал себе там инструмент, да не один, а - балалайку, гитару, мандолину... А потом и говорит:
- Плати!
И что же? Этот наш знакомый за всё Чурину заплатил! А мы с Юркой забрали инструменты
и пошли домой.
Дома Юрка опять сел пилить. Когда всё подобрал, подаёт мне гитару, брату – балалайку:
- Давайте, играйте втору: «раз-два-два...» лада, да ещё тут: «два-три...» Нет, нет, давайте
снова: сначала на одной, потом на другой...
А сам он уже на мандолине вытягивал. Вот, что главное-то: всё - сам! Если бы он ходил
куда-то учиться, было бы другое дело. Но он - вот тут, за столом, при нас - сидит и пилит! Да
так хорошо у него стало получаться! И меня научил что-то «дёргать». В конце концов Юрка
Виршич потом в Кудэхане оркестром управлял. Кудэхан - это был индустриальный пригород,
вернее, город, в 3-4 километрах от Хайлара. Между Кудэханом и Хайларом тянулись огороды.
Но там, в самом Кудэхане, стояли кирпичные заводы, и всё было или японское, или китайское.
После того, как у Виршич забрали отца, кажется, Юрка хотел уезжать за границу. Но потом
что-то случилось и он решил ехать в Союз. К тому времени Юрка знал уже 4 языка...
С приходом советских в Трёхречье у нас в школе сразу изменили программу. Почти сразу
стали менять учителей и в школе завели чисто советские порядки, даже книги стали при-
ходить из Союза. Правда, книги были почти что бесплатные, но их было так мало, что мы
постоянно писали конспекты. Потом книги начали присылать в магазин Чурина, затем их
направляли в нашу школу. А скоро всё перешло в китайские руки, даже жалованье нам уже
платили китайцы.

50. 50 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
Так мы, русские, стали полностью зависеть от китайцев. А они, помимо всего прочего,
начали перетасовывать всех наших учителей: старых, заслуженных, которые работали у нас по
несколько лет, которые обосновались у нас и уже имели хозяйство, - всех их назначили в Верх-
Кули. Правда, бывало так, что изредка они оставляли на какое-то время самых хороших препо-
давателей. Но потом всё равно их перемещали. Остальных учителей сразу отправляли в отда-
лённые посёлки, а на их место присылали новых - так, чтобы они друг друга не знали! Эти
новые порядки вызвали тогда среди стариков-преподавателей настоящий переполох. Кроме
того, все наши учителя должны были в обязательном порядке сдавать «историю партии». А у
нас был очень хороший преподаватель литературы, Калугин, бывший офицер. И вот, что ни
скажут ему коммунисты, он им сразу отвечает: «Лжёте! Это было вот так и так!» Конечно же,
Калугин не смог сдать «истории партии», у него просто не получалось! Это не нравилось ки-
тайцам, они старались его всячески притеснять, хотя совсем уволить не могли, так как он,
действительно, был ценным преподавателем. В конце концов они перевели его из Драгоценки в
Верх-Кули - подальше, чтобы не «заражал» своими «старыми» взглядами других...
Вообще с приходом советских вся наша жизнь изменилась. После того, как многие русские
уехали на целину, китайцы начали притеснять тех, кто ещё оставался. Начали создавать колхо-
зы, хотели нас туда загнать, и сразу заставили работать молодёжь. Стали отбирать у населения
хозяйство, короче - «раскулачивать». Помню, как в нашем посёлке заставляли людей сдавать
скот, причём, «добровольно». Многие из нас отказались от таких «добровольных» начал, дес-
кать, «берёте - берите, дело ваше!» Но коммунисты настаивали: «Подпишите, что вы сдаёте
добровольно!» Некоторые не подписали документа. Тогда их, и меня в том числе, посадили за
это в карцер. Конечно, были у нас и такие, что подписывали, и за это им оставляли больше ко-
ров. Но тем, кто наотрез отказался подписывать, досталось всего лишь по одной животине - по
корове, коню... и больше ничего. Впрочем, советские всё равно потом весь скот у нас угнали...
В карцере нас караулил некий Петров, который работал детективом. Караулил нас днём. А
вечером вдруг приходит к нам и говорит:
- Сидите ребята... не сдавайтесь! Всё равно вас отпустят!
Оказалось, что он сам был богатый.
Действительно, китайцы ничего не могли с нами сделать. На следующий день нас отпусти-
ли. А вскоре после всех этих событий трёхреченцы стали подавать на выезд за границу. Был у
нас такой Остроумов - он уже поселился в Австралии и всех нас тогда выручил: помог выхло-
потать визы. И вот, через 10 лет почти все мы приехали в Австралию...
Я назван в честь своего пра-прадеда Александра Константиновича. У нас в семье все знали
своих предков. Да только теперь от них и следов не осталось...
Наш родственник Овчинников, тот, что он женат на Богомягковой, живёт теперь в России.
Он что-то вёз на грузовике, проезжал через Чашино. Решил заехать в село и поинтересоваться,
есть ли там Богомягковы. Спросил одного: не знает. Спросил другого: тоже не знает. Потом
какая-то женщина ему говорит:
- А ты вот иди туда... У нас тут старик есть - он ещё с тех времён...
Овчинников пошёл к этому старику. А старик и говорит:
- Как же... помню, помню! Но их уже давно нет: всех увезли, расстреляли! Всех, кто имел
золотые прииски, всех их большевики кончили! А детей, тех - по приютам, в детдомы отдали.
Жёны разошлись. Так что Богомягковых – ни одной такой фамилии не осталось...
Но осталась память. О семье. О родном Трёхречье. Какой же был в Трёхречье народ! Про-
стой, дружный, честный... и такой труженик! Там и в жизни всё было просто: люди верили друг
другу на слово. Потому что слово для них было законом. Контрактов никто не подписывал и
подряд брали на словах: сказал, значит, делай, - деньги тебе заплатят! Ведь, если кто обманет...
как потом смотреть на народ?! Точно так же русские всегда относились и к китайцам: во всём
была простота, дружба, доверие.
Эти правила жизни русские привезли с собой в Трёхречье из России: как они жили у себя в
Забайкалье, так жили и на китайской земле.
*Печатается впервые. КОНЕЦ
(Записала и составила по звукозаписи рассказа А.К. Богомягкова – Т.Н. Малеевская)
Где начинается искание истины, там всегда начинается жизнь; как только
прекращается искание истины, прекращается и жизнь. Дж. Рескин.

51. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 51
Листья
Мы, лёгкое племя, Так что же нам даром
Цветём и блестим, Висеть и желтеть?
И краткое время Не лучше ль за ними
На сучьях гостим. И нам улететь?
Всё красное лето О, буйные ветры!
Мы были в красе, Скорее, скорей,
Играли с лучами, Скорей нас сорвите
Купались в росе... С докучных ветвей!
Но птички отпели, Сорвите, умчите,
Цветы отцвели, Мы ждать не хотим, -
Луга побледнели, Летите, летите!
Зефиры ушли... Мы с вами летим...
Ф.И. Тютчев.
(Из сочинений «Император Николай I, его жизнь и царствование»)
С 14 июня (1831 г.) в Петербурге открылась холера*, которая через несколько дней приняла
угрожающие размеры. Страшная болезнь привела в трепет все классы населения и в особен-
ности простонародье*, которое все меры для охранения его здоровья, усиленный полицейский
надзор, оцепление города и даже уход за поражёнными холерою в больницах начало считать
преднамеренным отравлением. Стали
собираться в скопища*, останавливать
на улицах иностранцев, обыскивать их
для открытия носимого при себе мни-
мого яда, гласно обвинять врачей в от-
равлении народа. Напоследок, 22-го
июня, чернь*, возбуждаемая толками и
подозрениями, столпилась на Сенной
площади и, посреди многих других бес-
чинств, бросилась с яростью рассвире-
певшего зверя на дом, в котором была
устроена временная больница. Все эта-
жи в одну минуту наполнились этими
бешеными, которые разбили окна, вы-
рис. В.В. Спасского.
бросили мебель на улицу, изранили и
выкинули больных, приколотили до полусмерти больничную прислугу и самым бесчеловечным
образом умертвили нескольких врачей. Полицейские чины*, со всех сторон теснимые, попря-
тались или ходили между толпами переодетыми, не смея употребить своей власти. Наконец,
военный генерал-губернатор, граф Эссен, показавшийся среди сборища, равномерно не успел
восстановить порядок и также должен был укрыться от исступлённой толпы. В недоумении,
что предпринять, городское начальство собралось у графа Эссена, куда прибыл и командовав-
ший в Петербурге гвардейскими войсками князь Васильчиков. После предварительного сове-
щания последний привёл на Сенную площадь батальон Семёновского полка с барабанным
боем. Это хотя и заставило народ разойтись с площади в боковые улицы, но нисколько его не
усмирило и не заставило образумиться. В ночь волнение несколько стихло, но всё ещё город
был далёк от обыкновенного порядка.
Князь Меншиков в дневнике своём пишет: «Принуждены были двинуть войска, которые,
не видя государя, показали недоверие к начальству, но магическое для русских слово всё
переменило. Граф Закревский сказал, что поляки подбивают народ, и мигом преображенцы*
зарядили ружья. 23-го июня государь поехал в Петербург водою, на пароходе «Ижора», взял
меня и доктора Арендта; мы пристали к Елагину острову, который заперт для охранения от

52. 52 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
холеры. Здесь государь узнал о положении города от военного генерал-губернатора и других
лиц, призванных для свидания и объяснения. Сел в коляску и, взяв меня с собою, отправился на
Преображенское парадное место, где лагерем стоял батальон сего полка. Государь объявил им,
что есть злоумышленные люди, подбивающие народ к беспокойству, что войска вчера восста-
новили порядок, что он войска благодарит и уверен, что впредь они так же будут действовать.
Солдаты отвечали восклицаниями преданности и криком «ура!». Государь проехал на Сенную
площадь, где собрано было до 5,000 народу. Встав среди коляски и обратившись к толпе,
государь сказал:
«Вчера учинены были злодейства, общий порядок был нарушен. Стыдно народу русскому,
забыв веру отцов своих, подражать буйству французов и поляков. Они вас подучают! Ловите
их, представляйте подозрительных начальству! Но здесь учинено злодейство, здесь прогневали
мы Бога... Обратимся к церкви! На колени... и просите у Всемогущего прощения!»
Вся площадь стала на колени и с умилением крестилась, и государь тоже. Были слышны
некоторые восклицания: «Согрешили, окаянные..!» Продолжая потом речь свою к народу,
государь объявил толпе, что, «...Клявшись перед Богом охранять благоденствие вверенного ему
Промыслом народа, он отвечает перед Богом и за беспорядки, а потому он их не попустит»,
повторяя ещё: - «...Сам лягу, но не попущу, и горе ослушникам!» В это время несколько
человек возвысили голос. Государь воскликнул к народу:
«До кого вы добираетесь? Кого хотите? Меня ли? Я никого не страшусь! Вот – я!» (Пока-
зывает на свою грудь).
Народ в восторге и слезах кричал «ура!». После сего государь поцеловал одного старика из
народа и воротился на Елагин и в Петергоф.
Порядок был восстановлен.
«Историческая хрестоматия», Сост. В.П. Авенариус, Москва, 1915 г. Н. ШИЛЬДЕР.
Холера – epidemic, cholera Чин – rank
Чернь – простонародье – mob скопища – gathering, crowd
преображенцы – officers of a regiment called Преображенский полк (relig.: Transfiguration, Преображение)
Рассказ.
Осип Абрамович, парикмахер, поправил на груди
посетителя грязную простынку, заткнул её пальцами
за ворот и крикнул отрывисто и резко:
- Мальчик, воды!
Мальчик, на которого чаще всего кричали, назывался Петькой и был самым маленьким из
всех служащих в заведении. Петьке было десять лет. Когда не было посетителей и Прокопий,
днём спотыкавшийся от желания спать, приваливался в тёмном углу за перегородкой, Петька и
Николка беседовали. Николка всегда становился добрее, когда они оставались вдвоём, и объяс-
нял «мальчику», что значит стричь под польку, бобриком или с пробором.
Петькины дни тянулись удивительно однообразно и были похожи один на другой, как два
родные брата. И зимой и летом он видел всё те же зеркала, из которых одно было с трещиной, а
другое – кривое и забавное. И утром, и вечером, и весь Божий день над Петькой висел один и
тот же отрывистый крик: «Мальчик, воды!» и он всё подавал её, всё подавал... Праздников не
было. По воскресеньям, когда улицу переставали освещать окна магазинов и маленьких лавок,
парикмахерская бросала на дорогу яркий сноп света, и прохожий видел маленькую, худую
фигурку, сгорбившуюся в углу на своём стуле и погружённую не то в думы, не то в тяжёлую
дремоту. Петька спал много, но ему почему-то не хотелось спать и часто казалось, что всё
вокруг него не правда, а длинный неприятный сон. Он часто разливал воду или не слышал
резкого крика «Мальчик, воды!» И всё худел. А на стриженой голове у него пошли нехорошие

53. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 53
струпья. Даже нетребовательные посетители с брезгливостью смотрели на этого худенького
мальчика, у которого глаза всегда сонные, рот полуоткрыт и грязные-прегрязные руки и шея.
Около глаз и под носом у него прорезались тоненькие морщинки, точно проведённые острой
иглой, и делали его похожим состарившегося карлика.
Петька не знал, скучно ему или весело, но ему хотелось в другое место, о котором он ниче-
го не мог сказать, где оно и какое оно. Когда его навещала мать, кухарка Надежда, он лениво ел
принесённые сладости, не жаловался, а только просил взять его отсюда. Но затем он забывал о
своей просьбе, равнодушно прощался с матерью и не спрашивал, когда она придёт опять. А
Надежда с горем думала, что у неё один сын – и тот дурачок.
Много ли, мало ли жил Петька таким образом, он не знал. Но вот однажды в обед приехала
мать, поговорила с Осипом Абрамовичем и сказала, что его, Петьку, отпускают в Царицыно на
дачу, где живут её господа. Сперва Петька не понял. Потом лицо его покрылось тонкими мор-
щинками от тихого смеха, и он начал торопить Надежду. Но ей нужно было, ради вежливости,
поговорить с Осипом Абрамовичем о здоровье его жены. Петька тихонько толкал её к двери и
дёргал за руку. Он не знал, что такое дача, но думал, что это то самое место, куда он так
стремился...
Вокзал с его разноголосой сутолокой, грохот поездов, свистки паровозов - то густые и сер-
дитые, как голос Осипа Абрамовича, то визгливые и тоненькие, как голос его жены, и тороп-
ливые пассажиры, которые всё идут и идут... – всё это впервые предстало перед оторопелыми
глазами Петьки и наполнило его чувством возбуждённости и нетерпения. Вместе с матерью он
боялся опоздать, хотя до отхода дачного поезда оставалось целых полчаса. А когда они сели в
вагон и поехали, Петька прилип к окну. Только стриженая голова его вертелась на тонкой шее,
как на палочке...
Петька родился и вырос в городе. В поле он был первый раз в своей жизни. Всё здесь было
для него удивительно ново и странно: и то, что можно видеть так далеко, что лес кажется трав-
кой, и что небо в этом новом мире удивительно ясное и широкое, точно с крыши смотришь.
Петька видел его со своей стороны, а когда оборачивался к матери, это же небо голубело в про-
тивоположном окне, и по нему плыли, как ангелочки, белые радостные облака. Петька то вер-
телся у своего окна, то перебегал на другую сторону вагона, доверчиво кладя плохо отмытую
ручонку на плечи и колени незнакомых пассажиров, отвечавших ему улыбками. Но какой-то
господин читал газету и всё время зевал - то ли от усталости, то ли от скуки; он раза два непри-
язненно покосился на мальчика. Надежда поспешила извиниться:
- Впервой на чугунке едет... интересуется...
- Угу! – пробурчал господин и уткнулся в газету.
Надежде очень хотелось рассказать ему, что Петька уже три года живёт у парикмахера, и
тот обещал «поставить его на ноги», и это будет очень хорошо, потому что она - женщина оди-
нокая и слабая, и другой поддержки на случай болезни или старости у неё нет. Но лицо у госпо-
дина было злое, и Надежда только подумала всё это про себя...
Направо от пути раскинулась равнина, тёмно-зелёная от постоянной сырости, и на краю её
были брошены серенькие домики, похожие на игрушечные; а на высокой зелёной горе, внизу
которой блестела серебристая полоска, стояла такая же игрушечная белая церковь. Когда поезд
со звонким металлическим лязгом взлетел на мост и точно повис в воздухе над зеркальной
гладью реки, Петька даже вздрогнул от испуга и неожиданности и отшатнулся от окна; но сей-
час же вернулся к нему, боясь потерять малейшую подробность пути. Глаза Петькины давно
уже перестали казаться сонными, и морщинки пропали...
В первые два дня Петькиного пребывания на даче богатство и сила новых впечатлений,
лившихся на него и сверху, и снизу, смяли его маленькую и робкую душонку. Всё здесь было
для него живым, чувствующим и имеющим волю. Он боялся леса, который спокойно шумел
над его головой: он был тёмный, задумчивый и такой страшный... А полянки – светлые, зелё-
ные, весёлые - он любил и хотел бы приласкать их как сестёр. А тёмно-синее небо звало его к
себе и смеялось, как мать. Петька волновался, вздрагивал и бледнел, улыбался чему-то и сте-
пенно, как старик, гулял по опушке и лесистому берегу пруда. Тут он, утомлённый, задыхаю-
щийся, разваливался на густой сыроватой траве и - утопал в ней... только его маленький нос в
веснушках поднимался над зелёной поверхностью. В первые дни он часто возвращался к мате-
ри, тёрся возле неё, и когда барин спрашивал его, хорошо ли на даче, конфузливо улыбался и
отвечал: «Хорошо!» И потом снова шёл к грозному лесу, к тихой воде, и будто спрашивал их о
чём-то...
Но прошло ещё два дня, и Петька вступил в полное согласие с природой. Это произошло
при содействии гимназиста Мити из «старого Царицына». У гимназиста Мити лицо было смуг-
ло-жёлтым, как вагон второго класса, волосы на макушке стояли торчком и были совсем белые

54. 54 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
- так выжгло их солнце. Он ловил в пруду рыбу. Когда Петька увидал его, он бесцеремонно
вступил с ним в беседу и удивительно скоро подружился. Митя дал Петьке подержать одну
удочку и потом повёл куда-то далеко купаться. Петька очень боялся идти в воду, но когда во-
шёл, то не хотел вылезать из неё и делал вид, что плавает: поднимал нос и брови кверху, захлё-
бывался и бил по воде руками, поднимая брызги. В эти минуты он был очень похож на щенка,
впервые попавшего в воду. Когда Петька оделся, то был синий от холода, как мертвец, и, разго-
варивая, лязгал зубами. По предложению того же Мити, неистощимого на выдумки, они иссле-
довали развалины дворца, лазали на заросшую деревьями крышу и бродили среди разрушен-
ных стен громадного здания. Там было очень хорошо: всюду навалены груды камней, на кото-
рые с трудом можно взобраться, а между ними растут молодая рябина и берёзки; тишина стоит
мёртвая и чудится, что вот-вот выскочит кто-нибудь из-за угла или в растрескавшейся амбразу-
ре окна покажется страшная-престрашная рожа.
Постепенно Петька почувствовал себя на даче, как дома, и совсем забыл, что на свете суще-
ствует Осип Абрамович и парикмахерская.
- Смотри-ка, растолстел как! Настоящий купец! - радовалась Надежда, сама толстая и крас-
ная от кухонного жара, как медный самовар.
Она приписывала это тому, что много его кормит. Но Петька ел совсем мало. Не потому,
чтобы ему не хотелось есть, а некогда было возиться. Если бы можно было не жевать, глотать
сразу... А то нужно жевать, а в промежутки болтать ногами, так как Надежда ест дьявольски
медленно, обгладывает кости, утирается передником и разговаривает о пустяках. А у него дела
было по горло: нужно пять раз выкупаться, вырезать в орешнике удочку, накопать червей, - на
всё это требуется время! Теперь Петька бегал босой, и это в тысячу раз приятнее, чем в сапогах
с толстыми подошвами: шершавая земля ласково то жжёт, то холодит ноги. Свою подержан-
ную гимназическую куртку, в которой он казался солидным мастером парикмахерского цеха,
он также снял и изумительно помолодел. Надевал её он только вечерами, когда ходил на плоти-
ну смотреть, как катаются на лодках господа: нарядные, весёлые, они со смехом садятся в
качающуюся лодку, и та медленно рассекает зеркальную воду, а отражённые деревья колеб-
лются, точно по ним пробежал ветерок.
В конце недели барин привёз из города письмо, адресованное «куфарке Надежде», и когда
прочёл его адресату, адресат заплакал и размазал по всему лицу сажу, которая была на перед-
нике. По отрывочным словам, сопровождавшим эту операцию, можно было понять, что речь в
письме идёт о Петьке... Это было уже вечером. Петька на заднем дворе играл сам с собой «в
классики» и надувал щёки, потому что так прыгать было значичительно легче. Гимназист Митя
научил этому глупому, но интересному занятию, и теперь Петька, как настоящий спортсмен,
совершенствовался в одиночку. Вышел барин и, положив руку на плечо Петьки, сказал:
- Что, брат, ехать надо!
Петька конфузливо улыбался и молчал. «Вот чудак-то!» - подумал барин.
- Ехать, братец, надо!
Петька улыбался. Подошла Надежда и со слезами подтвердила:
- Надобно ехать, сынок!
- Куда? – удивился Петька.
Про город он забыл, а другое место, куда ему всегда так хотелось уйти – уже найдено.
- К хозяину, Осипу Абрамовичу.
Петька продолжал не понимать, хотя дело было ясно, как Божий день. Но во рту у него пе-
ресохло и язык двигался с трудом, когда он спросил:
- А как же завтра рыбу ловить? Удочка... вот она...
- Что же поделаешь? Требует! Прокопий, говорит, заболел - в больницу свезли. Народу,
говорит, нету. Ты не плачь, гляди, опять отпустит... Он добрый, Осип Абрамович.
Но Петька и не думал плакать, он всё не понимал: с одной стороны был факт - удочка; с
другой стороны - призрак, Осип Абрамович. Но постепенно мысли Петькины стали прояснять-
ся и - произошло странное перемещение: фактом стал Осип Абрамович, а удочка, ещё не успев-
шая высохнуть, превратилась в призрак. И тогда Петька удивил мать, расстроил барыню и
барина, и удивился бы сам, если бы он был способен к самоанализу: он не просто заплакал, как
плачут городские дети, худые и истощённые; он закричал громче самого горластого мужика и
начал кататься по земле. Худая ручонка его сжималась в кулак и била по руке матери, по земле,
по чём попало, чувствуя боль от острых камешков и песчинок, но как будто стараясь ещё
усилить её...
На другой день, с семичасовым утренним поездом, Петька уже ехал в Москву. Опять перед
ним мелькали зелёные поля, седые от ночной росы, но только убегали не в ту сторону, что
раньше, а в противоположную. Подержанная гимназическая курточка облекала его худенькое

55. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 55
тело, из-за ворота её выставлялся кончик белого бумажного воротничка. Петька не вертелся и
почти не смотрел в окно, а сидел такой тихий и скромный, и ручонки его были благонравно
сложены на коленях. Глаза были сонливы и апатичны, тонкие морщинки, как у старого челове-
ка, ютились около глаз и под носом. Вот замелькали у окна столбы и стропила платформы, и
поезд остановился. Толкаясь среди торопившихся пассажиров, они вышли на грохочущую ули-
цу, и большой жадный город равнодушно поглотил свою маленькую жертву.
- Ты удочку спрячь! – сказал Петька, когда мать довела его до порога парикмахерской.
- Спрячу, сынок, спрячу! Может, ещё приедешь.
И снова в грязной и душной парикмахерской прозвучал отрывистый голос:
- Мальчик, воды!
Л.Н. Андреев.
«Живое слово» 2-ая часть, 1908 г., сост. А.Я. Острогорский
(из библ. Российской гимназии, Тяньцзин)
Верх неприличия - занять у ученика
карандаш, чтобы поставить ему двойку.
Длиннохвостая шинель. А в карманах – целый склад:
На щеках румянец. Мох, пирог с грибами,
За щекою карамель, Перья, ножик, мармелад,
За спиною – ранец. Баночка с клопами.
Он – учёный человек, В переменку он, как тигр,
Знает, что ни спросим: Бьётся с целым классом.
Где стоит гора Казбек? Он зачинщик всяких игр,
Сколько трижды восемь? Он клянётся басом.
В классе он сидит сычом, Возвращается домой:
И жуёт резинку. Набекрень фуражка,
Головёнка куличом, Гордый, красный, грудь кормой
Уши, как у свинки. В кляксах вся мордашка...
Саша Чёрный.
«Между уроками» Н. Богданов-Бельский.
Самый глухой тот, кто слышать не хочет.

56. 56 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
Оля Махова, шк. 64, 8 кл.
Добро означает что-то хорошее. То, чего бы хотелось, чтобы было больше. Ну, а зло
означает что-то плохое, холодное, грубое. Хотелось бы, чтобы этого было меньше или вообще
не было...
В нашем мире жизнь без добра и зла невозможна. Везде можно встретить эти силы. В
русском языке добро и зло, это – антонимы, то есть, слова противоположные по значению. В
математике добро и зло, это – положительное и отрицательное. В литературе эта тема раскрыта
очень хорошо в стихах, рассказах. Добро и зло мы встречаем в сказках. Даже есть поговорка
«Добро побеждает зло». И ещё есть стихотворение «Что такое хорошо и что такое плохо».
Маленький кроха задаёт такие вопросы своему папе. Написал это стихотворение В.
Маяковский. Добро и зло – основные понятия. Каждый день нашей жизни, это – поединок
добра и зла, светлых и тёмных сил.
Артём Королёв, 7 лет.
Зло, это - гадость. Это, когда обманываешь, а
тебе верят, когда зверей убиваешь, когда у чело-
века злые планы. Зло иногда побеждает в жизни.
Добро, это - чудеса, улыбка, радость, когда
человек ко всем хорошо относится, это – спасе-
ние. Это - научить хорошему других. Добро по-
беждает в сказках.
Вика Гаврилова, 7 лет.
Добрый человек, это - мама. Добрый человек ис-
правляет плохие дела. Злой – человек, который всё под-
жигает...
Ваня Кислуха, 7 лет.
Добро - когда мальчик катает малыша на санках, рож-
дение ребёнка. Зло - жадность, когда дети обижают друг
друга.
Лена, 7 лет.
Добро - когда люди понимают друг друга, общаются друг
с другом и не выдают секреты.
Зло - когда обижают маленьких людей, ругаются, поджи-
гают дома.
Дорогие ребята! Со временем, все ваши письма будут обязательно опубликованы.

57. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 57
УГОЛОК РОДИТЕЛЕЙ Дорогие родители!
Как объяснить малышам, в каком виде можно приходить в храм Божий, и в каком нельзя?
Учитывая современные нравы молодёжи, каждому ясно, что это - задача не из лёгких. Но как
обычно, иногда бывает легче показать детям наглядный пример, чем что-либо говорить.
Поэтому предлагаем вам в помощь картинки, где достаточно ясно показано, как приблизи-
тельно должны выглядеть девочки, подростки или взрослые девушки. А вот примеров того,
что в храме попросту недопустимо, мы даже не приводим: к сожалению, такое безобразие
встречается на каждом шагу...
Почти что все де-
Даже самые малень-
вочки красивые или по-
кие девочки не должны
крайней мере славные.
надевать в церковь слиш-
Но Богом-данная красо-
ком короткие юбки или
та в человеке должна
кофточки с очень боль-
быть скромной. От это-
шим вырезом, или пока-
го красота ничего не
зывать свои голые бока,
теряет. А вот бесстыд-
животики и спинку (в та-
ство, напротив, – оно не
ком виде даже взрослым
только сводит красоту
нельзя приходить в храм).
на нет, оно сплошь и
Кроме того, одежда не
рядом делает девочку
должна быть прозрачной,
или женщину уродли-
иначе под такие блузки
вой, а со временем –
или юбки нужно что-то
и просто скучной.
надевать...
Мальчики-подростки также должны приходить в храм в длинных брюках. В
самом деле, они уже не малыши, которым ещё простительно, идя в церковь, наде-
вать коротенькие штанишки. И ещё: к счастью, это бывает редко, но всё же нет-нет,
да приходится видеть, что мальчики лет 8-10 приходят в храм, простите, не всегда
опрятные - с пятнами на «майках» и в «тонгах», то есть, в уличных шлёпанцах. Вероят-
но, кто-то из них гонял утром мяч, а потом, выходя из дома, очень спешил...
Дорогие маленькие футболисты! Это хорошо, что вы занимаетесь спор-
том. Но если вы, возвращаясь ранним утром с футбола, идёте потом к Литур-
гии, то постарайтесь помнить, что в храм надо приходить аккуратными.
Поэтому - проверяйте, чтобы на вашей одежде не было следов мяча. Дру-
гими словами: если нужно, берите с собой в запас выходную одежду, или
хоть как-то приведите себя в порядок. И пусть о ваших победах в спорте
рассказывают наградные ленты, грамоты, кубок или - ваш счастливый вид...
Кто из вас, ребята, видел русского богатыря в неряшливом виде? Такой бы не одолел Змея
Горыныча, уж будьте в том уверены! А о том, что ни одна принцесса не пошла бы за него
замуж, и говорить не приходится... Кстати, о принцессах. Кто из вас, девочки, видел Золушку с
безобразно-голыми боками или животом, модно-лохматую? Или Марью-Моревну, или
Василису Прекрасную? А Красная Шапочка? Вы никогда не думали, что бы могло с ней
случиться, если бы она в таком виде подошла в лесу к Волку? Он бы её съел! Да, да, - тут же, на
месте! И Медведь в сказке не стал бы с Машенькой разговаривать, а взял бы, да отшлёпал её
как следует... А потом велел бы ей пойти и одеться прилично!
Посмотрите, как давным давно - в очень старые времена - одевались люди... Посмотрите,
какими красивыми были даже самые бедные из них... И всё только потому, что они всегда
старались выглядеть прилично и скромно – так, как им велел Бог...
А теперь, дорогие ребята, для вас есть серьёзное занятие: возьмите и сами нарисуйте, как
нужно одеваться, когда идёте в храм. Раскрасьте свои картинки. И потом пришлите своё
художество в редакцию (не забудьте написать свой адрес), потому что в награду вы получите
маленький таинственный сюрприз. А пока, за ваши старания, предлагаем вам чудесную сказку
«Маленькая тучка» на стр. 60.

58. 58 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
Тузик и его друзья
«На ярмарку...»
Дедушка Помахайкин всегда держал своё слово. И потому,
когда первые лучи солнца брызнули весёлыми золотыми каплями
на зелёное кружево Леопарда, старый гном почистил свою синюю
курточку, потом сдул с такой же синей шапочки соринки и сухие
листья, и стал будить Говорилку и Бублика:
- Просыпайтесь, сорванцы, уже утро! Идём на ярмарку!
Что тут поднялось... Услышав слово «ярмарка», не только
сороки, но и вороны, и попугаи, подняли радостный шум на весь
район Мэнсфилд. Громче всех кричал, конечно, Базлан.
В общей суматохе никто сразу не заметил, что сороки успели
надеть шляпки и почистить пёрышки. Ясно было, что они что-то
затеяли...
- А вы куда собрались? - подскочила Матильда Леопольдовна
к Леопарду, норовя поймать одну из них за хвост.
- Мы тоже хотим на ярмарку: будем помогать дедушке выбирать пуговицу! – заверещали
все сороки сразу.
«Ярмарка! Ведь, там много красивых, блестящих вещей! Для наших сорок, это - слишком
большой соблазн!» - подумал Тузик и в ужасе посмотрел на Матильду
Леопольдовну:
- А вдруг они не устоят? – р-р-ав! р-р-ав! - что будем тогда делать?
Белая кошка только головой покачала. Потом подошла к Тузику и тихонько
шепнула ему на ухо:
- Как, что делать? Мы с тобой тоже пойдём на ярмарку: будем следить за
поведением сорок.
- А если эти несносные птицы всё-таки напроказничают, и потом захотят
спасаться на моих ветках, то я их... - тут Леопард громко скрипнул и так тряхнул
листьями, что сороки, точно дождь, с шумом посыпались с его веток...
Всю дорогу Говорилка и Бублик приплясывали и болтали без умолку. Но
дедушка Помахайкин крепко держал малышей за руки: он понимал, что если
внучата будут отвлекать всех своими шалостями, Тузик и Матильда Леопольдовна не уследят
за сороками. И тогда... долго ли до неприятности?!
Всё-таки без неприятности на ярмарке не обошлось.
Матильда Леопольдовна считала, что всё произошло потому, что
гномики никак не хотели угомониться: пока Помахайкин
покупал внукам мороженое, малыши разбежались в разные
стороны и начали заглядывать на все столы, потом – под столы,
потом на прилавки и, конечно же, под прилавки! Правда, без
разрешения они ничего своими толстенькими ладошками не
трогали. Но их толстенькие пятки мелькали так быстро, что
бедный Помахайкин уже запыхался: он не мог за сорванцами
угнаться, устал, и хотел уже возвращаться на Шумный Двор без пуговицы. Тузик тихо
заворчал:
- Домой надо отправить хулиганов! И никаких им гостинцев!
Говорилка услышал это, и громко заревел. Бублик стал его утешать:
- Да мы же и в самом деле плохо себя вели! Не плачь... на, вот, возьми лучше это.. - тут он
достал из кармана самый большой и вкусный пряник и протянул его братишке.
Тузику стало совестно. Он подошёл и ласково лизнул Говорилку в нос.
- Не реви, малыш! Тут дело серьёзное: ведь, если сороки что-нибудь натворят... - но Тузик
не успел договорить, потому что как раз в эту самую минуту и
произошла неприятность - самая большая и главная неприятность...
Конечно, всё это время Тузик и Матильда Леопольдовна не
отходили от сорок ни на шаг: вместе с ними они обошли все
прилавки, вместе посмотрели на все пуговицы. Казалось, всё было
хорошо. Да только вдруг одна из сорок схватила с прилавка
маленькое блестящее зеркальце, подпрыгнула и - хотела с ним

59. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 59
взлететь! Но в эту самую минуту Матильда Леопольдовна ловко подскочила и, уже в воздухе,
поймала проказницу за хвост. Сорока стала бить крыльями и громко кричать. Зеркальце выпало
из её клюва. На крик птицы сбежались все посетители ярмарки. Подошёл продавец. Но
Матильда Леопольдовна ничего не могла ему объяснить: ведь, она крепко держала сороку.
Поэтому заговорил Тузик:
- Господин продавец, вот эта птица хочет вам что-то сказать, - сказал он, строго
глядя на провинившуюся сороку.
- Да, да, да, господин продавец! - опять закричала сорока, - я должна перед
вами извиниться! У нас на Шумном Дворе не позволяют брать чужое! Так вот, я
вам обещаю, что больше никогда этого не сделаю...
Продавец почесал за ухом. Подумал немного, и вдруг улыбнулся:
- Ну, хорошо. Если ты обещаешь впредь вести себя прилично, то – так и быть, я
тебя прощаю. И даже подарю тебе что-то на память... – с этими словами продавец протянул
сороке самую большую, самую блестящую пуговицу.
– А вам, друзья, - повернулся он к Тузику и Матильде Леопольдовне, - за то,
что вы такие молодцы и следите за порядком, вам я подарю по кусочку колбаски...
Бублику и Говорилке продавец протянул по большому медовому прянику.
- Слушайтесь деда, сорванцы, не отходите от него ни на шаг: ведь, на ярмарке
и заблудиться можно.
Весёлые и радостные друзья возвращались домой. Всю дорогу провинившаяся сорока
трещала о том, как она теперь сама станет следить за порядком, как будет объяснять своим
приятельницам, что без разрешения нельзя уносить чужие блестящие вещи.
Поэтому, если вы когда-нибудь услышите на Шумном Дворе невообразимый птичий крик,
то знайте: это сорока рассказывает своим друзьям о том, что она однажды натворила на
ярмарке; как потом извинялась; как обещала больше никогда не красть; и как ей за это
продавец подарил чудесную, сверкающую пуговицу. Свой рассказ сорока всегда заканчивает
словами: «Никогда, никогда не берите чужое!»
И, как всегда, её приятельницы хором повторяют:
- «Никогда! Никогда!» - и с криком разлетаются...

60. 60 Жемчужина № 24 октябрь 2005 г.
Здравствуйте, Тузик!
Как Ваше здоровье? Всё ли хорошо в Вашем дворе? В Сиднее
по утрам всё ещё холодно. А сегодня было пасмурно и, хотя я и
гуляла днём, я рано пошла в дом.
Вы, наверное, знаете, что феи на зиму прячутся под опав-
шими листьями, которые лежат под деревьями и куста-
ми. Там они спят всю зиму до тёплых весенних дней.
Наши жильцы спят под большой азалией, что растёт под моим любимым
окном.
Вчера было воскресенье, хозяйка выпустила меня погулять очень рано. Я сразу побежала
посмотреть, не проснулись ли Мая и Минта. Я очень обрадовалась, когда увидела, что Минта
сидит на ветке цветущей азалии. Она сказала, что Мая тоже проснулась и уже убежала к порт-
нихе заказывать себе новый наряд. Все феи шьют себе наряды в салоне у маленьких эльфов,
который находится в соседнем дворе. Эти эльфы часто приходят в наш сад собирать разные
листики и лепестки цветов, а кружева заказывают у паучихи Сони.
Я долго беседовала с Минтой. Потом предложила ей переночевать у меня в комнате, ведь,
температура воздуха по ночам всё ещё очень низкая, а феи не имеют тёплой одежды. Минта
согласилась. И вот, на закате они с Маей пришли ко мне в гости. Поэтому я заканчиваю пись-
мо: надо быть гостеприимной и накормить гостей ужином.
С уважением, Мурочка.
Сказка.
Маленькая тучка очень любила людей: где бы люди ни собира-
лись группой, она сейчас же туда спешила и поливала их дождиком...
Ососбенно тучка любила, когда люди отправлялись на пикник: как
увидит, что они славно расположились и жарят себе на дровяных печках
мясо, она сразу начинала громыхать, сверкать молнией, поливать дождём – чем больше людей,
тем больше дождя! Люди сердились, когда им приходилось прятаться под укрытие или уезжать
домой. Возмущались, что пикник был испорчен. И очень, очень ругали тучку...
Так продолжалось довольно долго. Конечно, тучке было обидно, что люди её не любят.
Однажды она повстречалась с ветерком. Тучка пожаловалась ветру на людей.
Ветерок долго думал, а потом сказал:
- Я знаю, как тебе помочь: давай, полетим в такую страну, где люди будут тебя любить и
очень, очень благодарить!
С этими словами ветерок сильно подул и погнал тучку в страну, где давно не было дождей,
где вся земля была высохшей, где деревья печально склонили свои кроны и головки цветов
поникли совсем. Даже птицы там не пели, так как давно не могли найти себе воды, чтобы
напиться. Даже люди ходили там хмурые и озлобленные, потому что запасы воды, предназна-
ченные для людей и их друзей, животных, уже почти что иссякли.
И вот, ветерок пригнал тучку в эту страну и сказал:
- Давай, тучка, начинай поливать всех дождиком!
Тучка громыхнула громом, сверкнула молнией и - пролила на землю силь-ный
дождь...
Дождь шёл три дня. Люди выбегали на улицу и радостными криками при-
ветствовали тучку. Дети прыгали под дождиком и пели песни. Птицы тоже
начали петь свои радостные песни, цветы подняли головки, а деревья заше-
лестели листьями...
Тучка была счастлива, и дождь полил ещё сильнее.
Наконец, тучка устала. Ветерок сказал ей:
- Вот, видишь, здесь ты принесла много пользы. А поливать людей, когда они
выезжают на пикник, не надо. Пусть люди отдыхают на природе!
В. Сморчевская.
Сидней.

61. № 24 октябрь 2005 г. Жемчужина 61
СОДЕРЖАНИЕ
Поэту (стих. И.С. Никитин) 1
От редакции 1
Устрица и Жемчужина (миниатюра, неизвестного автора) 1
Яков Петрович Полонский (биогр. очерк, Т.Н. Малеевская) 2
Холодеющая ночь (стих. Я.П. Полонский) 4
Орёл и змея (стих. Я.П. Полонский) 5
Отрочество (стих. Я.П. Полонский) 5
Осень (рассказ, О. и Т. Киреевы) 6
Тополь (стих. А.А. Фет) 7
«Обретение родины» (статья, И.А. Ильин) 8
«Чур» (Почему мы так говорим?) 12
Старая Москва пьёт чай (этюд, имя автора утеряно) 13
Книгоиздание в России (Т.Н. Малеевская) 17
Никогда не были мы богаты... (стих. Е. Гуцева) 17
Сенежское озеро (рассказ, К. Коровин) 18
Три встречи (повесть, И. Смолянинов) 20
Жизнь прожить... (стих. Э.Н. Анненкова) 27
Порог (рассказ, Г. Гончаров) 28
Чайка (стих., В. Логинов) 33
Что это было? (воспоминания, Г. Доценко) 34
«Магги» (быль, Л. Мартин) 35
Тополь (стих., И. Бочкарёв) 36
«Чудо-Юдо» (Почему мы так говорим?) 36
Босоножка (рассказ, В. Рычкова) 37
Ожидание (стих. Е.А. Якупова) 42
Харбинские сны (воспоминания, Таисия Холл) 43
Вспоминая Трёхречье (по расказу А.К. Богомягкова) 44
Листья (стих. Ф.И. Тютчев) 51
Холерный бунт (истор. очерк, Н. Шильдер) 51
Петька на даче (рассказ, Л.Н. Андреев) 52
Приготовишка (стих. Саша Чёрный) 55
«Добро и зло в сказках и жизни» (творческие размышления детей) 56
Уголок родителей 57
Тузик и его друзья (Т.Н. Малеевская, рис. автора) 58
«Письмо Мурки» (В. Сморчевская) 60
Маленькая тучка (сказка, В. Сморчевская) 60
Уважаемые читатели!
За неимением места, редакция вынуждена была временно перенести раздел
«Письма читателей» в следующий, 25-й номер журнала.
Над номером работали: редактор Т.Н. Малеевская, А.П. Кокшарова, З.Н. Кожевникова,
Е.А. Якупова.
Журнал можно приобрести в редакции «Жемчужины», в прицерковных киосках
Св.Николаевского Кафедрального Собора, Св.Серафимовского храма и Св.Владимирской
церкви (Рокли) в Брисбене, в киоске Покровского Кафедрального Собора в Мельбурне, а
также у следующих лиц:
Э.И. Городилова (02) 9727-69-87, З.Н. Кожевникова (02) 9609-29-87.
Рисунки на обложке и к избранным текстам (иниц.) – работы Т. Малеевской (Попковой).