Документ представляет собой сборник литературных произведений и комментариев, в которых отражены темы природы, любви, национальной истории и культуры. В нем упоминаются как современные авторы, так и забытые поэты, чьи работы вновь вспоминаются и анализируются. Также подчеркивается важность восстановления исторических и культурных памятников в России.

1. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 1
Слетают стайкой
листья с тополей.
И с высоты,
где отгремели грозы,
Серебряные трубы журавлей
Напомнили, что близятся морозы.
И где-то далеко-предалеко,
Откуда тучи движутся устало,
Как будто с неба льётся молоко,
Которое в полёте снегом стало...
Евгений Кохан.
Россия.
Что мне судьба ни готовь, Ветер взъерошил листву,
Вынесу беды любые: Дождик закапал – откуда?
Вера, Надежда, Любовь – Этим дышу и живу -
Птицы мои голубые... Это же сущее чудо!
Как подобрел чернозём!.. Я и грущу и смеюсь
Выбросил первые всходы. Меж перелесков и пашен.
Золотобоким язём Смерти – и то не боюсь,
Солнце упало на воды. Вот до чего я бесстрашен!
Никнут колосья во ржи – Пусть ежегодно терплю
Каждый росою обрызган. Я за потерей потерю,
И молодые стрижи Если я что-то люблю –
В небо врезаются с визгом. Значит, надеюсь и верю...
Журнал «Сестра» 1998 г., Россия. Николай Старшинов.
Отрывок из письма Н.В. Спирс, (д-р Васильева), Новая Зеландия, ноябрь 2006 г.
«...В канун 500-летия некогда знаменитого Александро-Свирского монастыря, что
под Петербургом, произошло настоящее чудо...
На его территории когда-то находился, среди других храмов, храм Святых му-
чениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии. За годы советской власти мона-
стырь и храм превратились в груды развалин и мусора. Некогда славная обитель стала
местом запустения, полного забвения, местом помойки и надругательства над святы-
нями. Но вот нашлись люди, которые своим жертвенным трудом - полуголодные, без
помощи Епархии или каких-либо спонсоров - быстро и качественно восстановили и
обустроили этот дом Божий. Ещё несколько лет назад никто не верил, что можно
поднять такую махину из полнейшей разрухи. Все работы велись вручную, даже
кирпичи люди изготовляли сами. Сейчас в эту обитель вернулась былая красота. Сюда
съезжаются не отдельные паломники, а целые приходы с настоятелями и туристы, -
сейчас их становится всё больше и больше. Поэтому появилась возможность устано-
вить в иконостасах новые иконы, написанные известными иконописцами. Над храмом
вознеслись золотые купола и кресты. В общем, свершилось действительное чудо бла-
годаря вере народной. И вот сейчас над этим храмом и над монастырём время от
времени происходят непонятные свечения, - эти удивительные явления, небесные
знамения, были отмечены многими людьми.
Хочется надеяться, что и наша Россия в конце концов выйдет из тьмы...»

2. 2 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
В парке, где над озером белые мосточки,
Осень ходит медленно в жёлтеньком платочке...
Из ведёрка с краскою брызнет на деревья,
И – узор затейливый, прямо загляденье!
Тронет бледным золотом листья на берёзке;
И осине горестной все осушит слёзки;
И добавит красного - так же, как и клёну, -
Примелькался осени их наряд зелёный...
Кончит, полюбуется акварелью новой,
И остатки выплеснет на лужок ковровый;
Но пройдёт, не трогая горделивых сосен,
Лёгкою походкою золотая осень...
Галина Соболева.
Сборник «Лирная Пристань», Сидней 1984 г.
О
дни из этих песен теперь уже забыты, но в своё время были излюбленными; другие до
сих пор живут и пользуются широкой популярностью и в наше время, но живут
большей частью анонимно – в песенном быту имя автора легко забывается. Именно
здесь, в области авторства тех или иных песен, читателя ждут многочисленные сюрпризы.
Сюрприз относится порой не только к имени автора, доселе читателю неизвестного, но и ко
времени написания песни – к её «возрасту». Вот, например, незатейливая песенка, памятная
многим из старшего поколения ещё из детских лет: «Пчёлка златая, что же ты жужжишь, Всё
вокруг летая, прочь не летишь...» Мало кто из распевавших её, знал, что написана она была в
1796 году Гаврилом Романовичем Державиным.
А вот другая песенка, гораздо более распространённая и сохранившаяся в песенном
обиходе до наших дней (её, между прочим, поёт гармонист Иван Грачёв в бунинском рассказе
«Речной трактир»): - «Я вечор в лугах гуляла, Грусть хотела разогнать, и цветочки там
искала, Чтобы милому послать...». Оказывается, написана она была ещё раньше – в 1793 году –
Г.А. Хованским, малоизвестным поэтом 18-го века.
Песня «Стонет сизый голубочек...» относится к тому же времени (1792 г.) и написана И.И.
Дмитриевым. Но кто был автором столь популярной песни, как «Выйду ль я на реченьку...»?
Кто знает в наши дни, что она была написана тоже в 1790-х годах и что автором её был поэт
Юрий Нелединский-Мелецкий (1752-1829)..?
Кто не помнит излюбленной песни студенческих пирушек и летних лагерных вечеров
«Среди долины ровныя»? Все мы распевали её, вернее говоря, её первые два четверостишия:
мы не знали, что это довольно длинное стихотворение в двенадцать строф, написанное в 1810-х
годах профессором Московского университета, поэтом и критиком А.Ф. Мерзляковым. Книжка
его ранних стихов «Песни и романсы А. Мерзлякова» вышла в 1830 году, в год его смерти.
Другому педагогу, инспектору Казанской гимназии, а позже адъюнкт-профессору
Казанского университета Н.М. Ибрагимову принадлежит столь же популярная песенка «Во
поле берёзонька стояла...»
А кто знает, что чувствительный романс (многократно издававшийся в виде текста к
лубочной картинке) – «Под вечер осенью ненастной» - является одним из ранних лицейских
стихотворений Пушкина (правда, невключённых им в собрание стихотворений)..?

3. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 3
Ещё несколько примеров забытых авторов: «Тройка мчится, тройка скачет» - стихо-
творение П.А. Вяземского, написанное в 1834 г. Музыку на него писал П. Булахов. «Не шей ты
мне, матушка, красный сарафан» принадлежит перу Н. Цыганова, предшественника Кольцова.
Музыку написал А.Е. Варламов. «Было дело под Полтавой» - слова и музыка И. Молчанова,
управлявшего в 1840-х годах народным хором. Л. Трефолев, совершенно забытый сейчас поэт
некрасовской школы, написал «Песню о Камаринском мужике» (Ах ты, милый друг, голубчик
мой Касьян! Ты сегодня именинник – значит, пьян...»). Детская песенка «Ах попалась птичка,
стой! Не уйдёшь из сети...» написана в шестидесятых годах 19-го века А. Порецким, издателем
первого в России дешёвого народного журнала «Воскресный досуг».
Революционная песня «Вихри враждебные веют над нами» является переводом с польского
(другое её название – «Варшавянка»). Автором польского текста является В. Свенцицкий
(1883). На русский язык её перевёл, сидя в 1897 году в Бутырской тюрьме, старый револю-
ционер Г. Кржижановский.
Вероятно, нет ни одного бывшего студента, который не распевал бы в своё время за
кружкой пива песню - «Из страны, страны далёкой, С Волги-матушки широкой, Ради славного
труда, Ради вольности высокой Собралися мы сюда...». Вероятно, многие помнят до сих пор
весь текст этой песни, заканчивающийся призывом: «Вперёд, вперёд, вперёд!..» Напомним им
(или, может быть, сообщим то, чего не знали), что автором этой любимой песни русской
молодёжи, написанной в 1827 году, является один из пушкинской «стаи славных», Н.М.
Языков, и что на музыку положена она А.С. Даргомыжским (отметим попутно, что Языков
является автором и другой популярной студенческой песни «Нелюдимо наше море», поло-
женной на музыку К. Вильбоа и Э. Направником).
Строфы песни, пользующейся и сейчас исключительной популярностью – «Вечерний звон»
- написаны И.И. Козловым (1779-1840), поэтом-романтиком, последователем Жуковского. Это
стихотворение его, написанное в 1827 году, является вольным переводом из Томаса Мура. Оно
было положено на музыку А. Алябьевым, А. Гречаниновым и др.
Не менее популярна песня «Накинув плащ, с гитарой под полою», написана была в 1830-х
годах беллетристом В.А. Сологубом, в бытность его студентом дерптского университета. Перу
этого же Сологуба принадлежит и знаменитая кавказская песня «Аллаверды», написанная им
по случаю приезда Александра II на Кавказ.
Известную студенческую песню «Быстры, как волны, дни нашей жизни» написал молодой
поэт А.П. Серебрянский, умерший от чахотки в 1838 году в возрасте 28 лет.
Слова знаменитого цыганского романса «Мой костёр в тумане светит» принадлежат Я.
Полонскому.
Знаменитая «Дубинушка» известна в трёх вариантах – В. Богданова, Л. Трефолева и А.
Ольхина. Именно этот последний вариант, с некоторыми изменениями, исполнялся Шаля-
пиным.
Известно, какой популярностью даже заграницей пользуется песня о Стеньке Разине «Из-за
острова на стрежень...» Песня эта сравнительно недавнего происхождения: написана она была
в 1883 году Д.Н. Садовниковым, поэтом и этнографом, автором книг «Загадки русского
народа» и «Сказки и предания Самарского края». Стихотворение его «Из-за острова на
стрежень...» в народной переделке стало одной из самых популярных русских песен.
История песни о «Варяге» - одной из новейших русских песен, относящейся к ХХ веку –
весьма любопытна. Песня начинается словами «Наверх, вы товарищи, все по местам, Послед-
ний парад наступает», и описывает все фазы героического боя «Варяга» с японцами в первый
день русско-японской войны 1904 года. Автором этой песни является некая Е.М. Студенская.
Биографическая справка о ней сообщает несколько неожиданную подробность: подвиг «Варя-
га» 9 февраля 1904 года, – говорится в ней, - произвёл огромное впечатление в разных странах.
Немецкий поэт Р. Грейнц (1864-1942) поместил 25 февраля в одном из немецких журналов
стихотворение, посвящённое гибели русского крейсера. Это стихотворение было перепечатано
в России в «Новом журнале иностранной литературы» в апреле; тут же был помещён русский
перевод, сделанный Е.М. Студенской.
Е. ХОХЛОВ.
Верх наглости: играть одним пальцем «Чижика» и
писать в программе – «Песни балканских славян».

4. 4 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
укромном уголке сердечного мирка
Мы прячем только самое родное,
Как в книге лепестки засохшего цветка,
Что трогаем задумчиво рукою...
Но нет в них остроты, ни счастья, ни тоски
Давно минувших бурь и потрясений.
Романтику души хранят те лепестки –
Ушедшего причудливые звенья:
Один знакомый жест, смягчённый лаской взгляд,
Одно незабываемое слово...
О самом дорогом они нам говорят.
И бережно их в сердце прячем снова.
О.В. Софонова.
Сборник «Лирная Пристань», Сидней 1984 г.
Только сокровища ума действительны. Ими можно делиться,
ничего не теряя; они даже умножаются, когда ими делятся. Чтобы
приобрести такое богатство, надо трудиться. Демофил.
Сухие листья срывает ветер,
Разбой творится на белом свете.
Душой я рада любой погоде,
Но год текущий уж на исходе. Дул север. Плакала трава
И ветви о недавнем зное,
Что изменил он своим движеньем? И роз, проснувшихся едва,
Свершил ли в сердце преображенье? Сжималось сердце молодое.
К чему стремилась? Искала ль правду?
Тропу торила к какому граду? Стоял угрюм тенистый сад,
Забыв о пенье голосистом;
В молитве ль пылкой свечой горела? Лишь соловьихи робких чад
Добром сподвигла какое дело? Хрипливым подзывали свистом.
Родным и ближним несла ли радость? Прошла пора влюблённых грёз,
Чью утешеньем согрела старость? Зачем ещё томиться тщетно?
Но вдруг один любовник роз
Вопросов много. Ответов нет.
Запел так ярко, беззаветно.
Застили листья весь белый свет.
Летят в забвенье – их не вернёшь. Прощай, соловушко! И я
В глазах прозренье, а в сердце дрожь... Готов на миг воскреснуть тоже,
И песнь последняя твоя
Евгения Гуцева. Всех вешних песен мне дороже...
Россия, д.Горелово.
А. ФЕТ.

5. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 5
(1800-1844).
Баратынский Евгений Абрамович родился в 1800 году
в Тамбовской губернии, Кирсановского уезда, в селе Вяж-
ле, где у его отца было поместье. Его отец, Абрам Бара-
тынский, был генерал-адьютатнтом Императора Павла, а
мать, - в девичестве Черепанова, - по выходе из института,
состояла фрейлиной при Императрице Марии Фёдоровне.
Мальчику было всего лишь десять лет, когда умер его
отец. Воспитанием ребёнка занялась мать, а также преста-
релый дядька-итальянец по имени Боргезе. Невозможно
было тогда предугадать, какое огромное влияние окажет
этот старик на развитие одарённого ребёнка. Так прошло
два года.
И вот в 1812 году, когда Жене исполнилось двенадцать
лет, его повезли в С.-Петербург, определять в немецкий пансион. Однако, прошло совсем
немного времени, и мальчика перевели в Пажеский корпус. Казалось, лучшего нельзя было
пожелать.
Но через три года, когда Жене было уже 15 лет, он и его товарищи оказались замешанными
в какой-то крупной шалости. За провинность Женю исключили из Пажеского корпуса; более
того, по достижении возраста ему запрещено было поступать на какую-либо службу, так что ни
о какой карьере, кроме военной, мечтать уже не приходилось, и на военной службе, кстати
сказать, ему разрешалось быть только рядовым. Молодой Баратынский был потрясён, в отчая-
нии он едва не наложил на себя руки - только мысль о горячо любимой матери остановила его
от этого страшного шага. Он уехал в деревню.
Только через два года, в 1818 году Баратынский снова вернулся в Петербург. Немало
хлопот потребовалось, чтобы он смог поступить в лейб.-гв. Егерский полк – рядовым, конечно.
Но жизнь в северной столице всё же принесла ему какое-то утешение: Баратынский познако-
мился с Пушкиным и Дельвигом, вошёл в их лицейский кружок, и вот там, в лицейском
кружке, жизнь свела его с Жуковским и Плетнёвым. Пушкин высоко оценил поэзию Баратын-
ского, - его стихотворение «Разуверение» было даже положено на музыку Глинкой.
Как знать, оттого ли, что именно Дельвиг первым открыл творческие способности Баратын-
ского, или оттого что, не предупредив друга, Дельвиг опубликовал в 1819 году его первые
стихи в журналах «Сын Отечества» и «Благонамеренный» и тем самым признал за ним
незаурядное поэтическое дарование, но молодые люди стали близкими, неразлучными друзь-
ями. Так или иначе, но именно Дельвиг побудил Баратынского настойчиво работать, развивать
свой творческий талант...
В 1820 году Баратынского произвели в унтер-офицеры и перевели в Финляндию, где
располагался Нейшлотский полк.
Пять долгих лет провёл Баратынский в Финляндии. Эти годы не прошли для молодого
поэта без следа: дикая северная природа наложила неизбежный отпечаток почти на всё его
творчество, придав стихам оттенок задумчивой грусти.
Вскоре после того, как в 1825 году Баратынского произвели в офицеры, молодой поэт
вышел в отставку и поселился в Москве. Там, в Москве, Баратынский встретил и полюбил дочь
генерала Энгельгардта. Чувство было взаимное, молодые люди обвенчались и зажили своим
домом. Так Баратынский нашёл своё счастье в семейной жизни и, будучи в отставке, занялся
литературой, поэтическим творчеством.
Связи свои с Пушкиным и Дельвигом, а также с Плетнёвым и Жуковским, Баратынский не
терял. Только теперь он познакомился ещё и с другими московскими литераторами – с Хомя-
ковым, Языковым и Киреевским. Но вот Баратынский написал свою первую поэму «Эду», в
которой ярко отразились его впечатления жизни в Финляндии, и кроме того, создал целый ряд
стихотворений. Мог ли он предполагать, что стихи - «Цыганка», «Пиры», «Бал» - прославят его
имя? Затем последовали стихи - «На смерть Гете», «Последний поэт», «Череп», «Последняя

6. 6 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
смерть». Это была полоса полного расцвета таланта Баратынского, когда он раз и навсегда
определил себя как поэт-лирик.
Ещё при жизни, стихи Баратынского вышли двумя изданиями: одно в 1827 году, другое – в
1835-м. Наконец, в начале 1842 года поэт собрал всё, что было им создано, начиная с 1835 года,
и выпустил сборник под названием «Сумерки».
И только незадолго до своей смерти Евгений Абрамович Баратынский сумел, наконец,
исполнить свою самую заветную мечту – отправиться в путешествие за границу.
Так он провёл зиму 1843 года с женой в Париже, где познакомился со многими знамени-
тыми литераторами Франции. А весной 1844 года чета Баратынских отправилась, морем, в
Италию. На борту судна Евгений Абрамович написал своё последнее, поистине замечательное
стихотворение «Пироскаф». Но увы, к тому времени, когда это стихотворение появилось в
печати в России, Баратынский скоропостижно скончался.
Это случилось в Неаполе. Говорили, что сильное потрясение - внезапная, серьёзная болезнь
его жены, которую Баратынский любил больше собственной жизни – явилось причиной его
смерти. Было поэту всего лишь 44 года от роду.
Евгений Абрамович Баратынский похоронен в Петербурге на Александро-Невском кладби-
ще, рядом с могилами Гнедича и Крылова.
Ушёл поэт. Но осталось его культурное наследие. Перечитывая стихи Баратынского,
невольно поражает в них изящество и лёгкость слога; почти вся его поэзия проникнута
сосредоточенной грустью - так, что невольно выступает образ самого поэта: образ лирика-
философа.
Оценивая незаурядный талант Евгения Абрамовича, Белинский сказал в своё время, что
Баратынский «...По натуре своей призван быть поэтом мысли»...
Т. Н. Малеевская.
У счастливого умирает недруг,
у несчастного – друг.
Дало две доли Провидение Но вы, судьбину испытавшие,
На выбор мудрости людской: Тщету утех, печали власть,
Или надежду и волнение, Вы, знанье бытия принявшие
Иль безнадёжность и покой. Себе на тягостную часть,
Верь тот надежде обещающей, Гоните прочь их рой прельстительный.
Кто бодр неопытным умом, Так доживайте жизнь в тиши
Лишь по молве разновещающей И берегите хлад спасительный
С судьбой насмешливой знаком. Своей бездейственной души.
Надейтесь, юноши кипящие! Своим бесчувствием блаженные,
Летите: крылья вам даны! Как трупы мёртвых из гробов,
Для вас и замыслы блестящие, Волхва словами пробуждённые,
И сердца пламенные сны. Встают со скрежетом зубов,
Так вы, согрев в душе желания,
Безумно вдавшись в их обман,
Проснётесь только для страдания,
Для боли новой прежних ран...
Е.А. Баратынский.
Ты любишь жизнь? Тогда не трать времени зря, так как из времени соткана жизнь.

7. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 7
ПОСЛАНИЕ К БАРОНУ ДЕЛЬВИГУ
Где ты, беспечный друг? Где ты, о Дельвиг мой,
Товарищ радостей минувших,
Товарищ ясных дней, недавно надо мной
Мечтой весёлою мелькнувших?
Ужель душе твоей так скоро чуждым стал
Друг отлучённый, друг далёкий,
На финских берегах, между пустынных скал,
Бродящий с грустью одинокой?
Где ты, о Дельвиг мой! Ужель минувших дней
Лишь мне чувствительна утрата?
Ужель не ищешь ты в кругу своих друзей
Судьбой отторженного брата?
Ты помнишь ли те дни, когда рука с рукой,
Пылая жаждой сладострастья,
Мы жизни вверились, и общею тропой
Помчались за мечтою счастья?
«Что в славе? Что в молве? На время жизнь дана!» -
За полной чашей мы твердили,
И весело в струях блестящего вина
Забвенье сладостное пили.
И вот сгустилась ночь, и всё в глубоком сне –
Лишь дышит влажная прохлада, -
На стогнах тишина. Сияют при луне
Дворцы и башни Петрограда.
К знакомцу доброму стучится Купидон, -
Пусть дремлет труженик усталый! –
«Проснися, юноша, отвергни, - шепчет он, -
Покой бесчувственный и вялый!
Взгляни! Ты видишь ли: покинув ложе сна,
Перед окном, полуодета,
Томленья страстного в своей душе полна,
Счастливца ждёт моя Лилета..?»
Толпа безумная! Напрасно ропщешь ты!
Блажен, кто лёгкою рукою
Весной умел срывать весенние цветы
И в мире жил с самим собою;
Кто без уныния глубоко жизнь постиг
И, равнодушием богатый,
За царство не отдаст покоя сладкий миг
И наслажденья миг крылатый!
Давно румяный Феб прогнал ночную тень,
Давно проснулися заботы,
А баловня забав ещё покоит лень
На ложе неги и дремоты.
И Лила спит ещё, любовию горят
Младые свежие ланиты,
И, мнится, поцелуй сквозь тонкий сон манят
Её уста полуоткрыты.
И где ж брега Невы? Где чаш весёлый стук?
Забыт друзьями друг заочный...
Исчезли радости, как в вихре слабый звук,
Как блеск зарницы полуночной!
И я, певец утех, пою утрату их,
И вкруг меня скалы суровы,
И воды чуждые шумят у ног моих,
И на ногах моих оковы...
БАРАТЫНСКИЙ.
1820

8. 8 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
Том 2.
О Русской идее - 1.
Если нашему поколению выпало на долю жить в
наиболее трудную и опасную эпоху русской истории, то
это не может и не должно колебать наше разумение, нашу
волю и наше служение России. Борьба русского народа за
свободную и достойную жизнь на земле – продолжается.
И ныне нам более, чем когда-нибудь, подобает верить
в Россию, видеть её духовную силу и своеобразие, и
выговаривать за неё, от её лица и для будущих поколений
её творческую идею.
Эту творческую идею нам не у кого и не для чего
заимствовать: она может быть только русскою, нацио-
нальною. Она должна выражать русское историческое
И.А. ИЛЬИН 1883-1954 своеобразие и в то же время – русское историческое
призвание. Эта идея формулирует то, что русскому наро-
ду уже присуще, что составляет его благую силу, в чём он прав перед лицом Божиим и
самобытен среди всех других народов. И в то ж время эта идея указывает нам нашу
историческую задачу и наш духовный путь; это, что мы должны беречь и растить в себе,
воспитывать в наших детях и в грядущих поколениях, и довести до настоящей чистоты и
полноты бытия, - во всём, в нашей культуре и в нашем быту, в наших душах и в нашей вере, в
наших учреждениях и законах. Русская идея есть нечто живое, простое и творческое. Россия
жила ею во все свои вдохновенные часы, во все свои благие дни, во всех своих великих людях.
Об этой идее мы можем сказать: так было, и когда так бывало, то осуществлялось прекрасное;
и так будет, и чем полнее и сильнее это будет осуществляться, тем будет лучше...
В чём же сущность этой идеи?
Русская идея есть идея сердца. Идея созерцающего сердца. Сердца, созерцающего свободно
и предметно; и передающего своё видение воле для действия, и мысли для осознания и слова.
Вот главный источник русской веры и русской культуры. Вот главная сила России и русской
самобытности. Вот путь нашего возрождения и обновления. Вот то, что другие народы смутно
чувствуют в русском духе, и когда верно узнают это, то преклоняются и начинают любить и
чтить Россию. А пока не умеют или не хотят узнать, отвёртываются, судят о России свысока и
говорят о ней слова неправды, зависти и вражды.
1 - Итак, русская идея есть идея сердца.
Она утверждает, что главное в жизни есть любовь и что именно любовью строится совме-
стная жизнь на земле, ибо из любви родится вера и вся культура духа. Эту идею русско-славян-
ская душа, издревле и органически предрасположенная к чувству, сочувствию и доброте,
восприняла исторически от христианства: она отозвалась сердцем на Божие благовестие, на
главную заповедь Божию, и уверовала, что «Бог есть Любовь». Русское православие есть хри-
стианство не столько от Павла, сколько от Иоанна, Иакова и Петра. Оно воспринимает Бога не
воображением, которому нужны страхи и чудеса для того, чтобы испугаться и преклониться
перед «силою» (первобытные религии); - не жадною и властною земною волею, которая в
лучшем случае догматически принимает моральное правило, повинуется закону и сама требует
повиновения от других (иудаизм и католицизм), - не мыслью, которая ищет понимания и толко-
вания и затем склонна отвергать то, что ей кажется непонятным (протестантство). Русское
православие воспринимает Бога любовью, воссылает Ему молитву любви и обращается с
любовью к миру и к людям. Этот дух определил собою акт православной веры, православное
богослужение, наши церковные песнопения и церковную архитектуру. Русский народ принял
христианство не от меча, не по расчёту, не страхом и не умственностью, а чувством, добротою,
совестью и сердечным созерцанием. Когда русский человек верует, то он верует не волею и не
умом, а огнём сердца. Когда его вера созерцает, то она не предаётся соблазнительным галлюци-
нациям, а стремится увидеть подлинное совершенство. Когда его вера желает, то она желает не

9. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 9
власти над вселенною (под предлогом своего правоверия), а совершенного качества. В этом
корень русской идеи. В этом её творческая сила на века.
И всё это не идеализация и не миф, а живая сила русской души и русской истории.
О доброте, ласковости и гостеприимстве, а также и о свободолюбии русских славян сви-
детельствуют единогласно древние источники - и византийские и арабские. Русская народная
сказка вся проникнута певучим добродушием. Русская песня есть прямое излияние сердечного
чувства во всех его видоизменениях. Русский танец есть импровизация, проистекающая из
переполненного чувства. Первые исторические русские князья суть герои сердца и совести
(Владимир, Ярослав, Мономах). Первый русский святой (Феодосий) – есть явление сущей
доброты. Духом сердечного и совестного созерцания проникнуты русские летописи и наста-
вительные сочинения. Этот дух живёт в русской поэзии и литературе, в русской живописи и в
русской музыке. История русского правосознания свидетельствует о постепенном проникнове-
нии его этим духом, духом братского сочувствия и индивидуализирующей справедливости. А
русская медицинская школа есть его прямое порождение (диагностические интуиции живой
страдающей личности).
Итак, любовь есть основная духовно-творческая сила русской души. Без любви русский
человек есть неудавшееся существо. Цивилизующие суррогаты любви (долг, дисциплина, фор-
мальная лояльность, гипноз внешней законопослушности) – сами по себе ему мало свой-
ственны. Без любви – он или лениво прозябает, или склоняется ко вседозволенности. Ни во что
не веруя, русский человек становится пустым существом, без идеала и без цели. Ум и воля
русского человека приводятся в духовно-творческое движение именно любовью и верою.
2 - И при всём том первое проявление русской любви и русской веры есть живое
созерцание.
Созерцанию нас учило прежде всего наше равнинное пространство, наша природа, с её
далями и облаками, с её реками, лесами, грозами и метелями. Отсюда наше неутолимое взира-
ние, наша мечтательность, наша созерцающая «лень» (Пушкин), за которой скрывается сила
творческого воображения. Русскому созерцанию давалась красота, пленявшая сердце, и эта
красота вносилась во всё – от ткани и кружева до жилищных и крепостных строений. От этого
души становились нежнее, утончённее и глубже; созерцание вносилось и во внутреннюю
культуру – в веру, в молитву, в искусство, в науку и в философию. Русскому человеку присуща
потребность увидеть любимое вживе и въяве, и потом выразить увиденное – поступком,
песней, рисунком или словом. Вот почему в основе всей русской культуры лежит живая
очевидность сердца, а русское искусство всегда было – чувственным изображением нечув-
ственно-узренных обстояний. Именно эта живая очевидность сердца лежит и в основе русского
исторического монархизма. Россия росла и выросла в форме монархии не потому, что русский
человек тяготел к зависимости или к политическому рабству, как думают многие на западе, но
потому, что государство в его понимании должно быть художественно и религиозно воплоще-
но в едином лице, - живом, созерцаемом, беззаветно любимом и всенародно «созидаемом» и
укрепляемом этой всеобщей любовью.
3 - Но сердце и созерцание дышат свободно. Они требуют свободы и творчество их без неё
угасает. Сердцу нельзя приказать любить, его только можно зажечь любовью. Созерцанию
нельзя предписать, что ему надо видеть и что оно должно творить. Дух человека есть бытиё
личное, органическое и самодеятельное; он любит и творит сам, согласно своим внутренним
необходимостям. Этому соответствовало исконное славянское свободолюбие и русско-славян-
ская приверженность к национально-религиозному своеобразию. Этому соответствовала и
православная концепция Христианства: не формальная, не законническая, не морализующая,
но освобождающая человека к живой любви и к живому совестному созерцанию. Этому соот-
ветствовала и древняя русская (и церковная, и государственная) терпимость ко всякому инове-
рию и ко всякой иноплемённости, открывшая России пути к имперскому (не «империалисти-
ческому») пониманию своих задач (см. замечательную статью проф. Розова: «Христианская
свобода и древняя Русь» в №10 ежегодника «День русской славы», 1940, Белград).
Русскому человеку свобода присуща как бы от природы. Она выражается в той органи-
ческой естественности и простоте, в той импровизаторской лёгкости и непринуждённости,
которая отличает восточного славянина от западных народов вообще и даже от некоторых
западных славян. Эта внутренняя свобода чувствуется у нас во всём: в медлительной плавности
и певучести русской речи, в русской походке и жестикуляции, в русской одежде и пляске, в
русской пище и в русском быту. Русский мир жил и рос в пространственных просторах и сам
тяготел к просторной нестеснённости. Природная темпераментность души влекла русского
человека к прямодушию и открытости (Святославово «иду на вы»...), превращала его страст-
ность в искренность и возводила эту искренность к исповедничеству и мученичеству...

10. 10 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
Ещё при первом вторжении татар русский человек предпочитал смерть рабству и умел
бороться до последнего. Таким он оставался и на протяжении всей своей истории. И не
случайно, что за войну 1914 – 1917 годов из 1 400 000 русских пленных в Германии 260 000
человек (18,5 проц.) пытались бежать из плена. «Такого процента попыток не дала ни одна
нация» (Н.Н.Головин). И если мы, учитывая это органическое свободолюбие русского народа,
окинем мысленным взором его историю с её бесконечными войнами и длительным закрепо-
щением, то мы должны будем не возмутиться сравнительно редкими (хотя и жестокими)
русскими бунтами, а преклониться перед той силою государственного инстинкта, духовной
лояльности и христианского терпения, которую русский народ обнаруживал на протяжении
всей своей истории.
О Русской идее - 2.
Итак, русская идея есть идея свободно созерцающего сердца. Однако, это созерцание
призвано быть не только свободным, но и предметным. Ибо свобода, принципиально говоря,
даётся человеку не для саморазнуздания, а для органически-творческого само-оформления, не
для беспредметного блуждания и произволения, а для самостоятельного нахождения предмета
и пребывания в нём. Только так возникает и зреет духовная культура. Именно в этом она и
состоит.
Вся жизнь русского народа могла бы быть выражена и изображена так: свободно созер-
цающее сердце искало и находило свой верный и достойный Предмет. По-своему находило его
сердце юродивого, по-своему – сердце странника и паломника; по-своему предавалось религи-
озному предметовидению русское отшельничество и старчество; по-своему держалось за
священные традиции Православия русское старообрядчество; по-своему, совершенно по особо-
му вынашивала свои славные традиции русская армия; по-своему же несло тягловое служение
русское крестьянство и по-своему же вынашивало русское боярство традиции русской право-
славной государственности; по-своему утверждали своё предметное видение те русские пра-
ведники, которыми держалась русская земля и облики коих художественно показал Н.С.
Лесков. Вся история русских войн есть история самоотверженного предметного служения Богу,
Царю и отечеству; а, напр., русское казачество сначала искало свободы, а потом уже научилось
предметному государственному патриотизму. Россия всегда строилась духом свободы и пред-
метности, и всегда шаталась и распадалась, как только этот дух ослабевал, - как только
свобода извращалась в произвол и посягание, в самодурство и насилие, как только созерца-
ющее сердце русского человека прилеплялось к беспредметным или противопредметным
содержаниям...
Такова русская идея: свободно и предметно созерцающая любовь и определяющаяся этим
жизнь и культура. Там, где русский человек жил и творил из этого акта, - он духовно осуще-
ствлял своё национальное своеобразие и производил свои лучшие создания - во всём: в праве и
в государстве, в искусстве и в науке, в хозяйстве и в семейном быту, в церковном алтаре и на
царском престоле. Божии дары – история и природа – сделали русского человека именно таким.
В этом нет его заслуги, но этим определяется его драгоценная самобытность в сонме других
народов. Этим определяется и задача русского народа: быть таким со всей возможной полнотой
и творческой силой, блюсти свою духовную природу, не соблазняться чужими укладами, не
искажать своего духовного лица искусственно пересаживаемыми чертами и творить свою
жизнь и культуру именно этим духовным актом.
Исходя из русского уклада души, нам следует помнить одно и заботиться об одном: как бы
нам наполнить данное нам свободное и любовное созерцание настоящим предметным содержа-
нием; как бы нам верно воспринять и выразить Божественное – по-своему; как бы нам петь
Божьи песни и растить на наших полях Божьи цветы... Мы призваны не заимствовать у других
народов, а творить своё и по-своему; но так, чтобы это наше и по-нашему созданное было на
самом деле верно и прекрасно, т.е., предметно.
Итак, мы не призваны заимствовать духовную культуру у других народов или подражать
им. Мы призваны творить своё и по-своему: - русское, по-русски.
У других народов был издревле другой характер и другой творческий уклад: свой особый –
у иудеев, свой особый – у греков, особливый у римлян, иной у германцев, иной у галлов, иной у
англичан. У них другая вера, другая «кровь в жилах», другая наследственность, другая приро-
да, другая история. У них свои достоинства и свои недостатки. Кто из нас захочет заимствовать
их недостатки? – Никто. А достоинства нам даны и заданы наши собственные. И когда мы
сумеем преодолеть свои национальные недостатки, - совестью, молитвою, трудом и воспита-

11. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 11
нием, - тогда наши достоинства расцветут так, что о чужих никто из нас не захочет и
помышлять.
Так, например, все попытки заимствовать у католиков их волевую и умственную культуру
– были бы для нас безнадёжны. Их культура выросла исторически из преобладания воли над
сердцем, анализа над созерцанием, рассудка над всей его практической трезвости над совестью,
власти и принуждения над свободою. Как же мы могли бы заимствовать у них эту культуру,
если у нас соотношение этих сил является обратным? Ведь нам пришлось бы погасить в себе
силы сердца, созерцания, совести и свободы или, во всяком случае, отказаться от их преобла-
дания. И неужели есть наивные люди, воображающие, что мы могли бы достигнуть этого,
заглушив в себе славянство, искоренив в себе вековечное воздействие нашей природы и
истории, подавив в себе наше органическое свободолюбие, извергнув из себя естественную
православность души и непосредственную искренность духа? И для чего? Для того, чтобы
искусственно привить себе чуждый нам дух иудаизма, пропитывающий католическую куль-
туру, и далее - дух римского права, дух умственного и волевого формализма и, наконец, дух
мировой власти, столь характерный для католиков..? А в сущности говоря, для того, чтобы
отказаться от собственной, исторически и религиозно заданной нам культуры духа, воли и
ума: ибо нам не предстоит в будущем пребывать исключительно в жизни сердца, созерцания и
свободы, и обходиться без воли, без мысли, без жизненной формы, без дисциплины и без
организации. Напротив, нам предстоит вырастить из свободного сердечного созерцания – свою,
особую, новую, русскую культуру воли, мысли и организации. Россия не есть пустое вместили-
ще, в которое можно механически, по произволу, вложить всё, что угодно, не считаясь с
законами её духовного организма. Россия есть живая духовная система, со своими истори-
ческими дарами и заданиями. Мало того, - за нею стоит некий божественный исторический
замысел, от которого мы не смеем отказываться и от которого нам и не удалось бы отречься,
если бы мы даже того и захотели... И всё это выговаривается русской идеей.
Эта русская идея созерцающей любви и свободной предметности – сама по себе не судит и
не осуждает инородные культуры. Она только не предпочитает их и не вменяет себе в закон.
Каждый народ творит то, что он может, исходя из того, что ему дано. Но плох тот народ,
который не видит того, что дано именно ему, и потому ходит побираться под чужими окнами.
Россия имеет свои духовно-исторические дары и призвана творить свою особую духовную
культуру - культуру сердца, созерцания, свободы и предметности. Нет единой общеобязатель-
ной «западной культуры», перед которой всё остальное – «темнота» или «варварство». Запад
нам не указ и не тюрьма. Его культура не есть идеал совершенства. Строение его духовного
акта (или вернее – его духовных актов) может быть и соответствует его способностям и его
потребностям, но нашим силам, нашим заданиям, нашему историческому призванию и душев-
ному укладу оно не соответствует и не удовлетворяет. И нам незачем гнаться за ним и делать
себе из него образец. У Запада свои заблуждения, недуги, слабости и опасности. Нам нет
спасения в западничестве. У нас свои пути и свои задачи. И в этом смысл русской идеи.
Однако, это не гордость и не самопревознесение. Ибо, желая идти своими путями, мы
отнюдь не утверждаем, будто мы ушли на этих путях очень далеко или будто мы всех
опередили. Подобно этому мы совсем не утверждаем, будто всё, что в России происходит и
создаётся, - совершенно, будто русский характер не имеет своих недостатков, будто наша куль-
тура свободна от заблуждений, опасностей, недугов и соблазнов. В действительности мы
утверждаем иное: хороши мы в данный момент нашей истории или плохи, мы призваны и
обязаны идти своим путём, - очищать своё сердце, укреплять своё созерцание, осуществлять
свою свободу и воспитывать себя к предметности. Как бы ни были велики наши исторические
несчастия и крушения, мы призваны самостоятельно быть, а не ползать перед другими;
творить, а не заимствовать; обращаться к Богу, а не подражать соседям; искать русского
видения, русских содержаний и русской формы, а не ходить в кусочки, собирая на мнимую
бедность. Мы Западу не ученики и не учителя. Мы ученики Богу и учителя себе самим. Перед
нами задача: творить русскую самобытную духовную культуру – из русского сердца, русским
созерцанием, в русской свободе, раскрывая русскую предметность. И в этом - смысл русской
идеи.
<15-го февраля 1951 г.> И.А. Ильин.
Доброму – добрая память.

12. 12 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
Честное моё человеческое...
Ровный глуховатый голос завораживает, втягивая в глубь событий тех далёких лет. Я
внимательно слушаю Евгения Кирилловича Кохана, понимая, что, каждый раз, мысленно
возвращаясь в детство, он вновь и вновь переживает пройденное...
Ему было всего 7 лет, когда немецкие войска вошли в село Сураж. Факелами вспыхнули
дома тех, у кого родные и близкие были в партизанских отрядах. Самих же жителей, проведя
через тюрьмы Суража и Брянска, отправили в концлагерь в город Дершау (Польша), который
стал местом тяжёлых испытаний на долгие три года.
Их взяли троих: маму, сестру и его - маленького, худенького мальчишку.
Концлагерь... двухэтажный барак, на полу которого разбросано сено – подстилки. Евгений
Кириллович хорошо помнит бесконечно-сосущее чувство голода от пустой баланды и кусочка
хлеба, и электрическую печь, уносящую ежедневно 50 человеческих жизней и сделавшую его и
сестру сиротами.
Так остались одни два маленьких человечка в брезентовых робах, деревянных башмаках и
номерами на спинах. Его номер был «27». Взрослым же цифровое клеймо выжигали раскалён-
ной проволокой, запрещая кричать от боли под страхом смерти.
Там мучили детей и взрослых - Ах, как хотелось из барака,
Пытали, в ход пустив штыки. Где крысы рыскали в углах,
И свежий воздух – даже воздух! – На фрицев кинуться в атаку
Нам выдавали, как пайки... В своих проклятых кандалах...
1945 год... Русские войска вошли в Польшу. Но никто из заключённых не знал, чем
закончится их страшная трёхлетняя эпопея.
Это была поздняя ночь перед жестокой расправой. Тихий шёпот разбудил ребёнка:
- Женя, подползи ко мне! – еле слышно подозвал старик, сосед по бараку. – Слушай меня
внимательно: завтра будут уничтожены все уздники концлагеря; постарайся спрятаться сам и
помоги своей сестре...
«Я подполз к сестре и, подтолкнув к стене, засыпал её остатками соломы. А сам вернулся
на место... как вдруг неожиданно взрывным осколком снаряда выбило окно, сразив намертво
стоящего напротив немца. Я подполз к лежащему трупу и забрался под его шинель. Так проле-
жал весь день, слыша прощальные крики, вопли, стоны...
А потом наступила тишина. Я выбрался из своего страшного укрытия. В бараке было
пусто. Осторожно вышел на улицу, но и там никого не было, только вдали было видно, как шли
наши танки. Сделав подкоп, вышел к ним навстречу.
Мы вернулись в опустевший лагерь. Из пяти тысяч заключённых – в живых осталась
маленькая кучка измученных людей, включая и мою сестру...
- Честное моё человеческое, всё так и было! – продолжал свой рассказ Евгений Кирилло-
вич. – Домой вернулись на заросшее пепелище и сиротство, пустоту которого я пронёс через
всю жизнь...»
Стреляли в нас. Нас жгли, бомбили. Нам снились солнечные дали
А нам расти бы, да расти... Без боли, пепла, без войны...
Ну что ж вы, лебеди, забыли И не могли мы наглядеться
На крыльях счастье принести? На сень лесов, на ширь полей...
А мы вас ждали, долго ждали, Война, война, отдай нам детство!
Не зная за собой вины. Верни прекрасных лебедей!
Кохан Е.К. – член Союза Писателей России. Его детские стихи знают и читают, улыбаясь и
грустя вместе с ним. Серьёзными становятся детские лица, когда он приходит на встречи в
школы и библиотеки; внимательно слушает притихшая аудитория; они верят каждой строчке
его поэзии...
А это – большое счастье для поэта.
Ирина Лобода.
И правда тонет, коли Хабаровск.
золото всплывает.

13. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 13
НЕ УБЕРЁГ КРАСУ...
Зимний лес
притих, как спящий улей.
И когда нахлынет в сердце грусть,
С высоты усталою косулей
Тычется метелица мне в грудь.
Будто здесь,
в извечном царстве сказки,
Выжженной жестоко тут и там,
Не хватает ей душевной ласки,
Как природы не хватает нам.
А быть может, хочется такую
Красоту открыть моим глазам,
По которой вечно я тоскую,
Но её не уберёг я сам... Евгений КОХАН.
Поэзия А.А. Чернышёва.
Андрей Чернышёв родился в 1907 г. в Саратове,
в семье купцов старообрядцев. Христианское воспи-
*** тание и его приверженность к церкви явились при-
чиной многих лишений и жизненных трудностей.
В беспамятстве от тайного угара, Прошёл войну, затем путешествовал по стране.
В чаду безумных и мучительных страстей, Умер в Ашхабаде в 1977 г.
Действительность – кошмарнее кошмара,
И бытие – могильной тьмы темней. ***
Как море тёмное кипит отрава На береге Южного Буга,
Всесильной, но бесплодной суеты, В чужом неуютном краю,
Могущества людской неправоты, Я вспомнил, как лучшего друга,
Слепых страданий и бесчестной славы... Красавицу-Волгу мою.
Повсюду злобные преграды Я вспомнил быстрины и мели,
Для радостной сердечной тишины. И золото чистых песков,
И совесть шаткая в неволе безотрадной И вешние ночи, и трели
У прихотей, лишённых глубины... Влюблённых пернатых певцов.
А ВЕЧНОСТЬ смотрит в очи, как чужая Я вспомнил ветвей трепетанье
И безучастная к болезненным мечтам; В струях полноводной реки,
Дороги к ней не знает воля злая, И ночи весенней мерцанье,
Чужд МИР ИНОЙ невидящим сердцам. И томную ласку луны.
И мечутся желанья, словно волны, И всё, чем жила и дышала
Невольницы изменчивых ветров, Беспечности юной пора,
И разбиваются бесплодно и безвольно Так близко и дорого стало,
У скал чужих пустынных берегов. Как будто ушло лишь вчера.
И лишь когда молитвы миг летучий В объятиях чуждой природы
Касается души своим крылом, Мне стали понятными вновь
Мерцает тайный СВЕТ сквозь мрак могучий Безбрежная радость свободы,
И говорит о НЕЗЕМНОМ... А.А.Ч. К безбрежным просторам любовь.
(Ст. Затишье, Одесс. обл.) А.А.Ч.
Зачем ты мучаешь меня, Но слёзы на твоих глазах -
Моля глазами о пощаде? В тебе мне брата показали,
Ведь, разве люди – ты и я? И силу злобную в руках
Мы – демоны в кровавом аде!.. Рукой невидимой связали...
В твоих товарищах, в тебе – Как жить в жестоком мире этом,
Своих врагов я должен видеть, Чтоб не тонуть в людской крови?
Вас... не узнавши... ненавидеть, Каким путём идти за СВЕТОМ
И беспощадным быть в борьбе. Неиссякаемой ЛЮБВИ..?
Зачем ты мучаешь меня,
Моля глазами о пощаде?
Ведь, разве люди – ты и я?
Мы – демоны в кровавом аде!.. А.А.Ч.

14. 14 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
(рассказ)
Моего приятеля-архитектора, Василия Сергеевича Кузнекова, выбрали директором лите-
ратурно-артистического кружка в Москве.
Артисты его все знали и любили за его весёлый нрав, твёрдость характера и дородную
внешность. У Кузнекова был приятель и друг - композитор Юрий Сатковский. Такие были
друзья закадычные, что водой не разольёшь...
Москва жила: театралов много, артистов тоже; писателей, поэтов, художников - всего
много. После 12-и часов ночи, когда закроются театры, кружок был полон гостей. Ужин, дру-
жеская беседа, певцы, актёры, актрисы, словом, жизнь лилась. Лилось и вино, играли чувства...
В новом изящном фраке, при белом галстуке, явился серьёзный, с таким же серьёзным
лицом, новый директор Василий Сергеевич. В этот вечер он был впервые дежурным старши-
ной. Многие поздравляли его с назначением; был ужин, за столом сидели и другие директора
кружка, артисты - Сумбатов-Южин, Рыбаков, Правдин, Климов, Бакшеев, словом, много
народу. Поздравляли нового директора. На столе – холодный поросёнок и водка, потом шам-
панское; ужины в кружке шли долго – «не скоро пили предки наши...».
Ровно в 3 часа ночи приехал Юрий Сергеевич Сатковский. Директор Кузнеков, увидев
друга, на радостях расцеловался с ним. Шёл пир – холодная водка, балык, грузди, семга... чего
только не было! Но Василий Сергеевич посмотрел на часы и сказал Юрию Сергеевичу:
- Ты меня извини, Юрий: уже десять минут четвёртого, я должен тебя оштрафовать на три
рубля.
- За что?
- Правило: после трёх часов ночи вход для гостей закрыт.
- А ты не можешь снять с меня штраф? – спросил Сатковский.
- И рад бы, да не могу: я – директор.
- Хорошо, - согласился композитор, - я уплачу...
Встал и ушёл. Уплатил штраф. Но в штрафной книге написал: - «Плачу три рубля в удосто-
верение того, что директор Кузнеков дурак». При этом расписался полностью.
Кузнеков, уже уходя, с компанией, наскоро подошёл к кассе. Кассир дал ему штрафную
книгу. Кузнеков подписал: - «Скрепил, директор Кузнеков», и уехал со своей компанией гулять
дальше.
Прошло несколько дней. Было назначено очередное заседание директоров кружка. Предсе-
дателем был князь Александр Иванович Сумбатов – артист Южин. Поэт Брюсов, тоже дирек-
тор, говорит на собрании:
- Не в порядке дня должен сообщить, что шнуровая штрафная книга испорчена и дирекции
кружка нанесено оскорбление в лице директора Кузнекова.
Брюсов подал книгу Василию Сергеевичу. Тот прочитал, побледнел и рот сделал дудкой...
- Ах, какая скотина! – воскликнул он. – Вот животное!
- Да ведь, вы «скрепили», - заметил не без ехидства Брюсов.
- Да я его к барьеру! – закричал Кузнеков.
Директора успокаивали. Неприятно то, что эта книга, штрафная, поступит в Проверочную
Комиссию, а потом в Опекунский Совет об отчислении благотворительного сбора и т.д. – то
есть, все будут читать.
- Нельзя ли это.., - говорил, волнуясь, добрый председатель-Сумбатов, - ну, как-нибудь это
уничтожить? Ну, попросить Юрия Сергеевича, чтобы он поправил журнал, чтобы не так
заметно...
За «неблаговидный поступок» исключить из кружка Сатковского не могли, так как дирек-
тор сам подтвердил правильность его записи. Василий Сергеевич ходил мрачнее тучи.
- Вася, - говорил ему приятель Коля Курин, - неужели ты можешь застрелить Юрия на
дуэли? Подумай!
- Как собаку!
Но дуэль – не так-то просто: секундантов много, но никто не идёт. Обедают, пьют водку, а
потом говорят Кузнекову:
- Ты сам скрепил.
- Никак нельзя секундантов найти...
- Теперь я понял, что такое «друзья»! – говорил Кузнеков. По бороде Авраам, а по
- Да вот, секундантов нет! делам – хам.
- Да ведь, ты же скрепил его запись! – опять говорят ему.

15. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 15
- Что же, что скрепил? Что из этого?
- Тебе бы не скреплять... – советовали приятели. - Ты бы его тогда на месяц за оскорбление
личности посадил. Мировой судья присудил бы ему.
- Позвольте, - говорил приятель Коля, - я присяжный поверенный. Извините, но тут оскорб-
ления нет: это – личное мнение.
- Какое «личное мнение»! – сердился Кузнеков. – Что, «дурак» - не оскорбление?! Чего же
тогда ещё?
Шли дни в обсуждении прискорбного случая. Думали, как «смыть обиду». Вася Кузнеков
похудел и раздражался.
- Позвольте, - горячился он: - напиши он просто «дурак Кузнеков», это одно... А он написал
«директор Кузнеков», вот что! За это я его пристрелю или он у меня в кандалах по Влади-
мирской дорожке протанцует пешком тридцать тысяч вёрст в Нарым! Похудеет немножко.
- Он всё же был твоим другом, – уговаривают его. - Подумай...
- Мне нечего думать! – кричал Вася. – Или дуэль, или пускай прокурор подумает! Штраф-
ная книга-то шнуровая: прошнурована, и печать! Посмотрите-ка на печать: что там?
- А что там, Вася?
- Там – герб, вот что! Георгий Победоносец! Поняли, чем это пахнет?
- Это верно, - сказал адвокат, Коля Курин: – там он на коне топчет змея; верно, что герб...
- Ага, поняли! Это дельце-то какое? Политическое! – прищурил глаза Вася.
- Почему политическое? Ерунда.
- И что ты, Вася, так сердишься? Ведь, это просто бестактная выходка, спьяна. Брось
сердиться.
- А что, он не видел, куда писал? Это ведь, не на заборе писать!
- Да, это верно: на заборах - чёрт знает, что пишут, - согласился адвокат
Коля.
- Значит – или дуэль, или судиться будешь с Юрием?
- Обязательно. И дуэль, и судиться! – ответил Вася.
- Но когда ты убьёшь на дуэли Юрия... кого же тогда судить?
Архитектор Вася не ожидал такого вопроса и задумался.
- Действительно, выходит ерунда, - подтвердил Коля Курин.
- Я думаю дуэль после суда назначить...
- Да ведь, Юрий в кандалах уйдёт по Владимирской дороге: где же ты его догонишь?
- Это верно, - согласился Вася, - это надо взвесить. Вот ведь, какую историю устроил!
Выхода нет...
Тут кто-то и научил архитектора Васю написать письмо Льву Николаевичу Толстому,
«писателю земли русской». Вася очень обрадовался. Письмо писали – сам Вася и адвокат, Коля
Курин. А обсуждать написанное поехали к адвокату Гедиминову.
Гедиминов был другом артистов, хлебосолом и знаменитым адвокатом-оратором. Он
пригласил обиженного Васю и всех друзей к себе. Кудрявый брюнет, большого роста, с крас-
ной физиономией, Гедиминов принял запросто, в халате. За роскошным обедом обсуждался
вопрос, как писать Толстому. Прежде всего – писать ли «Ваше Сиятельство», граф, или как?
Вася достал из кармана черновик письма и прочитал: «Обращаюсь к светлому уму великого
писателя, поставленный в трудную минуту жизни ссорой с другом в сверхъестественное поло-
жение. Беру на себя смелость беспокоить Вас - дать совет. Хотя дело, о котором пишу Вам,
вышло по пьяной лавочке, но всё же...
- Нельзя, нельзя «по пьяной лавочке», - закричали кругом. - Он всё же граф!
- А почему? – протестовал Кузнеков. – Он сразу поймёт всё, он всю Россию насквозь видит.
В это время распахнулась дверь и появился композитор Юрий Сергеевич. На его круглом,
как блин, лице открылся маленький ротик, и он сказал, обращаясь к Васе:
- Дубина ты стоеросовая! Хорош, нечего сказать...
Гедиминов встал и, сверкая глазами, горячо заговорил:
- Прошу вас у меня... Я не позволю! Какое ты право имеешь писать в общественном
месте..? Это ведь, не дома! Степень обиды, как нарушение права, юриспруденция не
позволяет…
- Ну и завёл ерунду! – перебил его Юрий. – Я ничего не писал.
- Как, не писал?! – спросили все. – Как? А кто же?
- А чёрт его знает, кто! – ответил Юрий. – Должно быть, этот... сосед по ужину, которому я
предложил внести за меня штраф: он из Одессы, баритон, фамилия какая-то греческая. А где он
теперь – я не знаю.

16. 16 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
Вскоре друзья помирились и под руку ходили вечером в литературном кружке – чтобы
видели, что они помирились. Много пировали, много говорили, объясняли. Но кто же грек-
баритон из Одессы?..
Нашёлся один, который знал его.
- Я знаю: это – Ахвертино!
- Как, Ахвертино? Его здесь не было тогда. И он, хотя и поёт, но не баритон.
- Позвольте, - сказал кто-то, - вон он сидит: видите - за столом!
Сейчас же спросили. Вася прямо подошёл к компании, где сидел Ахвертино, и строго обра-
тился к нему:
- Это вы изволили писать в штрафной книге?
Тот быстро ответил:
- Да, я. А что?
- Как, «что»? Оскорбление!
Ахвертино стал уверять, что никакого «оскорбления» не было. Тогда все пошли смотреть
штрафную книгу. Читают: «Вношу три рубля в подтверждение того, что директор Кузнеков –
чудак». Видно было, что кто-то переправил слово «дурак» на «чудак». Кузнеков закричал:
- Я не позволю: это подлог, уголовщина! Под суд!
Тогда адвокат Ахвертино, серьёзно и деловито согласившись с ним «в вопросе о кримина-
ле», предложил, подав ему перо, написать слово, как оно было прежде. Директор Вася долго
держал перо, глядя на штрафную книгу; потом взглянул на Ахвертино и, наконец, быстро
написал: «Остаюсь при особом мнении». И расписался.
Все сказали:
- Вот это – умно. Молодец, Вася! Ловко ты это...
И Вася Кузнеков вновь повеселел. При встрече говорил:
- Что, взяли? Кто теперь в дураках-то ходит – кружок или я?..
КОНСТАНТИН КОРОВИН.
Выслушав доводы клиента, адвокат сказал:
- Если вы хотите знать моё честное мнение...
- Нет, нет, – перебил его клиент, - я хочу знать ваше профессиональное мнение.
Игрушечного дела людишки.
Заглавие сатирической сказки (1880) М.Е. Салтыкова-Щедрина.
Кукольный мастер Изуверов даёт «игрушечного дела людишкам» -
обывателям – такую характеристику:
«Ума у них – нет, поступков – нет, желаний – нет, а наместо
всего – одна видимость, ну и возьмёт тебя страх. Того и гляди,
зарежут… Взглянешь кругом: всё-то куклы! везде-то куклы! несть
конца этим куклам! Мучат! Тиранят! В отчаянность, в преступление
вводят! Верите ли, иногда думается: Господи! кабы не куклы, ведь
десятой бы доли злых дел не было против того, что теперь есть..!
Настоящий человек – он вперёд глядит. Он и боль всякую знает, и
огорчение понять может, и страх имеет. Осмотрительность в нём
есть. А у куклы – ни страху, ни боли… ничего! Живёт, как забвенная,
ни у неё горя, ни радости настоящей, живёт да душу изнимает – и
шабаш!»
(«Крылатые слова», Н.С.Ашукин и М.Г. Ашукина, Москва 1987 г.)

17. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 17
К
огда самая важная, самая несбыточная мечта Донышкова, нако-
нец, осуществилась, и многомиллионное наследство было им
получено, - этот тихий, застенчивый и послушный человек
стал творить сказку. Счастье было так огромно, что Донышкову за-
хотелось этим счастьем озарить весь мир и заключить в свои обьятия
всё человечество. И Донышков заторопился жить: обгонял время, годы
превращал в минуты, и что бы он ни делал – всё у него выходило удачно,
весело, широко, великодушно.
В тот день, когда после долгих хлопот и мучительных ожиданий, все формальности были
закончены, и по распоряжению посла Северно-Американских Штатов весь капитал из Нью-
Йорка был переведён в Петербург, - в редакции большой ежедневной газеты, где Донышков
сотрудничал в качестве репортёра, ничего ещё не знали о случившемся. Не знали, потому что
Донышков ревниво скрывал от всех свою тайну, не будучи уверен в успехе. Но теперь, когда
всё уже свершилось и он стал обладателем колоссального состояния, Донышков приступил к
делу. Прежде всего он отправился в редакцию, чтобы лично заявить о своём уходе, а уж заодно
сдать заметку о самом себе...
Д онышков, как и всегда, скромно вошёл в комнату заведующего хроникой, не торопясь
подошёл к столу и, предварительно смахнув с лица смеющуюся радость, хотел было
поздороваться, но в этот момент заведующий поднял чёрную голову, прищурил близорукие
глаза и набросился на вошедшего с выговором:
- Где вы, Донышков, пропадаете, чёрт вас возьми? Когда вас не надо, вы по целым дням
торчите в редакции и пачкаете бумагу, а тут три грандиозных пожара, а вас где-то черти носят!
- Извините, Тихон Ильич, - миролюбиво улыбаясь, проговорил Донышков, - я эти дни был
очень занят. А кстати, вот вам заметочка – прочтите, и вы всё узнаете.
Донышков протянул заведующему узенькую и длинненькую полоску бумаги, исписанную
крупным разгонистым почерком.
Тихон Ильич поднёс заметку к чёрным глазам и прочёл:
«Осенью прошлого года в Америке умер русский подданный Василий Донышков, прожив-
ший в Нью-Йорке 28 лет. После покойного осталось огромное состояние, оценённое в десять
миллионов рублей. Единственным наследником покойного оказался его племянник Яков Серге-
евич Донышков, сотрудник нашей газеты...»
Заведующий хроникой прочитал, хмыкнул, нервно задёргал шеей, как будто хотел сбросить
с плеч мешавшую голову, и сказал:
- Это всё, что вы могли выдумать по случаю летнего времени?
Донышков рассмеялся. Не тем своим обычным робким и тихим смехом, а уверенно, громко
и раскатисто.
- Вы не верите? – воскликнул он сквозь смех. – Да выгляните в окно: там мой автомобиль
стоит. Посмотрите...
- Верю, верю, голубчик... Простите, Яков Сергеевич, - внезапно переменил тон Тихон
Ильич.
Заведующий хроникой только сейчас хорошо разглядел Донышкова, увидел на нём отлич-
но сшитый костюм, весёлые и смелые глаза, дорогую панаму в руке и... поверил.
- Когда же всё это с вами случилось?
- Мне это давно было известно, но я плохо верил в возможность получения такого наслед-
ства и никому ничего не говорил.
- И вы – миллионер? Неужели десять миллионов..?
- Да, десять. Осталось, конечно, после дяди гораздо больше. Но американцы, по обыкно-
вению, содрали громадные пошлины, да адвокаты обошлись дорого...
- Но послушайте, ведь это же, чёрт возьми, сказка!
Тихон Ильич был уверен, что Донышков преувеличивает, и что получил он не десять
миллионов, а всего только один, а, может быть, даже полмиллиона; но и эта сумма заставила

18. 18 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
заведующего хроникой вспомнить, что неудобно ему сидеть в то время, когда Донышков стоит,
и он быстро сорвался с места и подал счастливому наследнику стул.
- Садитесь, Яков Сергеевич.
Минут через десять вся редакция уже знала, что пожарный репортёр Донышков получил
многомиллионное наследство. И тут только Донышков почувствовал и понял, каким могуще-
ством обладают деньги... На его глазах люди преображались и становились непохожими на
себя.
Суровый, молчаливый и никогда не улыбающийся редактор вдруг обрёл дар слова и со дна
души своей черпал ласку и доброту.
- Искренно поздравляю вас, Яков Сергеевич, - проговорил задушевным тоном редактор и
крепко потряс руку Донышкова. – Надеюсь, - продолжал растроганный редактор, - что вы
теперь нас не покинете и окажете нам поддержку...
- О, да, конечно, - отвечал немного растерянный Донышков, не ожидавший такой сердеч-
ной приветливости, тем более, что он сам слышал, как этот человек шёпотом спрашивал у
заведующего хроникой, как зовут Донышкова по имени и отчеству.
Из всех помещений редакции выбегали сотрудники и с таким жаром стискивали руку
новоявленного миллионера, как будто он всех их спас от неминуемой гибели. Каждому хоте-
лось заглянуть в глаза Донышкова и быть им замеченным. Передовики, злободневные фелье-
тонисты, интервьюеры, критики и политические обозреватели, никогда не замечавшие Доныш-
кова, теперь особенно близко подошли к нему, оттеснив репортёров.
Донышков всё замечал, улавливал всякую мелочь, становился весёлым, нравственно
удовлетворённым и прощал людям их слабости, забыв обиды. И когда литературный критик с
деланной мальчишеской резвостью вбежал в редакторский кабинет, где происходила описыва-
емая сцена, и с взвизгиванием бросился обнимать «пожарного репортёра» и тут же приглашать
его к себе, уверяя, что и жена будет очень рада, - Донышков и этот жест принял, как должное,
хотя отлично знал, что критик, по обыкновению, притворяется.
Политический интервьюер Замойский, молодой, красивый, чисто выбритый брюнет, при-
глаженный и зализанный, с проборчиком на затылке, одетый по последней картинке англий-
ского журнала, испугался стремительного натиска хитрого критика и решил, пока не поздно,
«испортить товарищу карьеру».
- Господа, - громко заговорил Замойский, - то, что случилось с нашим другом Сергеем
Васильевичем...
- «Яков Сергеевичем»! - настойчиво и резко поправил критик.
- Виноват. С Яковом Сергеевичем... случается не каждый день. Без преувеличения можно
сказать, что в нашей литературной и журнальной среде подобные наследства никогда и никем
не получались. Одним словом, согласитесь, что случай исключительный, я бы сказал – истори-
ческий.
Оратор приложил руку с бриллиантовым колечком на мизинце к верхнему карману визит-
ки, откуда кокетливо выглядывал кончик шёлкового платочка цвета «танго», и взглянул на
редактора. Тот одобрительно кивнул головой и всеми пятью пальцами почесал широкую спу-
танную бороду, единственную во всей редакции.
Замойский продолжал:
- И поэтому, господа, мне думается, что наш уважаемый друг, Яков Сергеевич, вместо того,
чтобы каждому из нас наносить визит, гораздо лучше сделает, если проведёт сегодняшний
вечер с нами, в родной, так сказать, редакционной семье. Место для собрания найти не трудно:
на то имеются у нас Контан, Кюба, Эрнест, а в крайнем случае можно устроиться и в Аквариу-
ме.
- Браво, браво, это идея!.. – подхватило несколько голосов.
Донышков был рад счастливой мысли Замойского и тут же попросил его принять на себя
все хлопоты.
- Пожалуйста, прошу вас, Замойский, сделайте, как сами знаете. Мой автомобиль к вашим
услугам.
Донышков уверенным жестом достал из бокового кармана бумажник, выдернул пятисо-
тенный билет и подал Замойскому на предварительные расходы. Глаза присутствующих видели
это, и у многих вырвался из груди невольный вздох...
Д онышков покинул редакцию в сопровождении Замой- Он не кот, молока не пьёт,
ского. Внизу его встретили с глубокими поклонами а от винца не прочь...
швейцар с женой, старший дворник, а из полуоткрытой двер-
цы швейцаровой каморки выглядывало бледное голубоглазое лицо Ариши, дочери швейцара. В

19. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 19
редакции Аришу прозвали «чайной директрисой»: она заведовала самоваром, разливала и
разносила на овальном жестяном подносе чай. Донышкову эта девушка очень нравилась Когда
она подходила к нему с чаем, опускала мягкие тёмные ресницы и тихо спрашивала: - «Чайку
стаканчик не прикажете ли..?» - у Донышкова падало сердце, и, боясь, взглянуть на красавицу,
он протягивал руку и нерешительно снимал с подноса горячий стакан чая.
Донышков вообще боялся женщин, был с ними робок и не находил слов. Но вот сейчас,
увидав Аришу, он вдруг почувствовал в себе необыкновенную смелость и голосом спокойным
и ясным сказал, обращаясь к девушке:
- Здравствуйте, Ирина Валентиновна. Вы чего там прячетесь?
Девушка застенчиво улыбнулась и осталась на месте. Тогда с чисто Не веришь, так
женской чуткостью вмешалась в дело мать Ариши. сам погадай!
- Ну, чего мнёшься? Выходи!
И Ариша вышла.
Донышков, неожиданно для самого себя, протянул ей руку и мягким грудным баритоном,
каким раньше не говорил, сказал:
- Ирина Валентиновна, выходите за меня замуж. Я теперь человек со средствами, и вам
будет неплохо.
Слова Донышкина привели всех в замешательство. Замойский побледнел и отшатнулся к
стене. Ариша залилась стыдом и локтём закрыла глаза. Швейцар с дворником испуганно пере-
глянулись, а у матери Ариши запрыгал подбородок и увлажнились глаза.
- Господа, заявляю вам, - продолжал Донышков, - что я говорю серьёзно. Сегодня же сде-
лаю распоряжение о вашем переезде. А вы, - обратился он к швейцару, - сию минуту заявите
расчёт и забудьте о том, что вы швейцар...
Донышков кончил, кивнул Замойскому и вышел на улицу.
- Я был демократ, и демократом останусь, - коротко проговорил он, когда уселся в авто-
мобиль.
- Вот теперь я вижу, что вы недюжинный человек! – совершенно искренно воскликнул
Замойский.
З амойский понимал толк в жизни. Недаром к двадцати пяти годам он уже был наполовину
лыс, а под глазами приобрёл пару водянистых подушечек. Вечер устроил он такой, что
участники долго вспоминали о нём с радостью и восхищением. Даже сам Донышков, привык-
ший к своему положению, был изумлён, когда под руку с невестой, одетой в дорогое платье,
вошёл в белый с позолотой зал, освещённый множеством огней.
Струнный оркестр встретил вошедших маршем. А гости во фраках и смокингах поочерёдно
подходили к молодым, поздравляли их и прикладывались к ручке невесты. Ариша преобрази-
лась до неузнаваемости и держала себя королевой.
Белые узкие столы, развёрнутые покоем, были сервированы с необыкновенной роскошью;
серебро и хрусталь сверкали так, что глазам становилось больно. В стороне от входа был
накрыт стол для закусок и водок. И чего только там не было! Хрустальные бочонки, наполнен-
ные свежей зернистой икрой, горы свежих устриц, жирные донские балыки, паштеты из дичи и
бесчисленное множество всевозможных крепких напитков в красивых бутылках ласкали глаз,
приятно раздражали обоняние и вызывали здоровый, крепкий аппетит. Сотрудники большой
ежедневной газеты не прошли мимо, а довольно прочно постояли у закусочного стола; и за
ужином уже все были задорно веселы и неподдельно счастливы.
Когда подали шампанское, начались речи. Первым встал с бокалом в руке редактор.
- Господа, - начал он, - всё, что случается на свете и что часто нам, по нашей близорукости,
кажется нелепым и непонятным, имеет свой глубокий смысл и невидимую для нас закономер-
ность. Почему, я вас спрашиваю, скромный и тихий труженик Яков Сергеевич вдруг получил
такое огромное наследство? Да потому, что он человек с широкой инициативой, с большим
размахом и нежной любящей душой. Получи десять миллионов кто-нибудь другой, и мы, быть
может, стали бы свидетелями отвратительного любостяжания и зверского эгоизма. Господа, я
нисколько не сомневаюсь, что наш друг и товарищ сумеет со свойственной ему мудростью
распорядиться полученными миллионами. А главное, я уверен, что отныне наша бедная печать,
с помощью Якова Сергеевича, оживёт, окрепнет и могучим потоком разольётся по всему наше-
му обширному отечеству. И я с радостью поднимаю бокал за здоровье, за успех и за счастье
нашего милого Якова Сергеевича.
Тост редактора был покрыт шумными и длительными аплодисментами. А когда всё смолк-
ло, поднялся Донышков. Немного взволнованный, он окинул светлыми и добрыми глазами
собравшихся и сказал:

20. 20 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
- Товарищи, не нахожу слов, чтобы выразить вам мою горячую благодарность за то
внимание и за ту любовь, какими угодно было вам окружить меня. Но позвольте мне ответить
на слова предшествующего оратора, - Донышков повернул голову к редактору. – Да, вы правы:
богатство не очерствит меня, и сердце моё широко будет раскрыто для всех. Я не изменюсь. Я
только осуществлю мои мечты и буду ковать счастье и радость.
Донышков словами своими вызвал бурю восторгов. Все бросились к нему чокаться. А один
актёр, приглашённый для концерта, подойдя к Донышкову, поставил бокал на стол, первой
попавшейся салфеткой вытер запотевшее круглое, мясистое лицо и дрогнувшим от слёз голо-
сом проговорил:
- Дорогой мой, дай тебя расцеловать... Не могу..! - и он трижды облобызал Донышкова.
Автомобиль привёз Донышкова с Аришей на Стрелку.
Солнца ещё не было, но чувствовался восход. Белым серебром поблёскивало взморье, и
светло-зелёное озеро ширилось и разливалось на горизонте. Деревья, окутанные влажной
утренней зеленью, задумчиво ждали близкого утра. Было свежо и тихо.
- Вот здесь мы построим наш дом, - сказал Донышков, и нежно одной рукой обнял Аришу.
- Здесь хорошо, - чуть слышно прошептала Ариша, очарованная и сладко обессиленная
сказочными переживаниями.
- Сегодня же куплю эту землю и приступлю к постройке.
Донышков мягким движением поднёс к губам руку Ариши и прильнул к ней.
Д онышков, Донышков, Донышков... этим именем сейчас полна вся Россия! О Донышкове
говорят всюду: и в крестьянских избах, и в палатах вельмож, и в университетах, и в тесных
каморках рабочих.
Несколько газет и журналов, созданные им, получили такую широкую распространённость,
о какой до него ни один издатель не смел мечтать. Всё, что было яркого и талантливого,
появлялось на страницах Донышковских изданий. Лучшие публицисты и самые популярные
беллетристы считали за честь быть его сотрудниками. Донышков учредил Всероссийское акци-
онерное товарищество печатного дела с основным капиталом в двадцать пять миллионов
рублей. Все крупные фирмы, существовавшие до того, вошли пайщиками в дело, и предпри-
ятие разрослось до неимоверных размеров.
С мнением Донышкова стало считаться само правительство. А о каких-либо репрессиях не
могло быть и речи, потому что Яков Сергеевич оказался великим патриотом в самом лучшем
смысле этого слова. Возможность близкой войны заставила Донышкова принять участие в
обороне родины, и для этой цели он решил воссоздать воздушный флот. Быстро, с помощью
лучших инженеров, механиков, конструкторов, изобретателей, был построен большой и хоро-
шо оборудованный завод, где и было под непосредственным наблюдением Донышкова присту-
плено к сооружению новой летательной машины, им самим изобретённой. Особенность нового
аэроплана заключалась в том, что, несмотря на свои громадные размеры и тяжесть, он совер-
шенно легко, а главное – бесшумно - поднимался в воздух и, подобно птице, благодаря подвиж-
ности боковых стенок, мог парить в воздухе и бороться с какими угодно воздушными течени-
ями. Кроме того, придуманная Донышковым, окраска аэроплана делала его совершенно неви-
димым на высоте шестисот метров.
Когда машина была готова, Донышков пригласил военного министра совершить вместе с
ним полёт. Министр немедленно приехал и был поражён красотой и мощью нового изобре-
тения.
- Позвольте мне от имени всей нашей армии, а также и от моего, сказать вам русское
спасибо и пожать вашу благородную руку, - сказал растроганный министр, и, по приглашению
Донышкова, взошёл на палубу воздушного корабля.
Донышков уселся рядом с министром, надавил рычажок, и аэроплан оторвался от земли.
- Вы видите вот эту пирамидку жёлтых шариков в углу? – спросил Донышков.
- Вижу, - отвечал министр.
- Так вот, позвольте вам сказать, что любой из этих шариков, брошенный даже с незначи-
тельной высоты, может разрушить Берлин в одну секунду.
Министр удивлённо поднял брови и вдруг превратился в Тихона Ильича, заведующего
хроникой...
- Послушайте, Донышков, - заговорил он обычным раздражённым и нервным тоном, -
почему вы всегда путаете? Пожар произошёл в Апраксином рынке, а у вас везде говорится об
Александровском рынке. А потом ещё вот что: сколько
раз я просил вас не употреблять этой затрёпанной фразы Жил в неге, а ездил в телеге.
«огненные языки лизали крыши соседних зданий»! Когда

21. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 21
вы, чёрт возьми, избавитесь, наконец, от этой поэзии?
Пока заведующий говорил, Донышков успел упасть на землю, прийти в себя и сконфу-
зиться.
- Извините, Тихон Ильич, я немного замечтался, - пробормотал Донышков.
- Вы вечно мечтаете. Лучше маленькое дело, чем большая мечта, - сказал Тихон Ильич, и
зарылся в рукописях.
Вошла Ариша с чаем. Донышков опустил глаза, боясь взглянуть на неё.
Н а днях мы сидели с Донышковым в одном из литературных кабачков и пили водку,
закусывая малосольным огурцом. После второго графинчика, когда лица наши зарумяни-
лись, а глаза без всякой видимой причины завеселились, мой приятель разговорился.
- Вы не можете себе представить, какая это прелесть – мечта. Вот я – маленький, слабый и
никому неведомый человек - творю легенду собственной жизни. И как хорошо мне тогда! Если
бы вы знали, - продолжал Донышков, - какое счастье, уметь мечтать! Поверите, если бы я вдруг
лишился способности мечтать, я бы... Для меня не существует ненастья: в дождь и стужу мне
светит солнце моей мечты! Да что солнце! Сколько раз я венчал себя на царство... сколько раз я
правил миром! И как правил: не хуже Соломона! А любовь, а женщины... Господи, да разве
существуют такие препятствия, через которые я не перелетел бы на крыльях моей фантазии? О,
эти золотые сны, как они хороши!
- А потом, когда кончилась мечта и началась действительность, как вы себя тогда чувству-
ете? – спросил я у Донышкова.
Он не сразу ответил. Большими серыми глазами, кроткими и наивными, уткнулся он в
недоеденный огурец, почесал указательным пальцем переносицу и глубоко вздохнул.
- Видите ли, - начал он потом, - оно, конечно, неприятно, когда вдруг шлёпнешься с
волшебной вершины розовой мечты. Но должен вам сказать, что я не долго лежу на земле: не
успеет остыть огонь моих грёз, как лёгкие крылья фантазии уже расправляются, и я готов к
новым взлётам, к новым сказочным переживаниям.
- И знаете, что я вам ещё скажу, - закончил Донышков: не дай Бог, если люди потеряют
способность мечтать...
«Пробуждение» № 4, Петроград 1915 г. А. Свирский.
У богатого чёрт детей качает.
Из песку верёвки вить.
Выражение как поговорка существовало у древних греков и
приписывалось Эзопу (VI в. до н. э.). Из римских писателей её
приводит Колумелла (I в. до н. э.) в своём сочинении о сельском
хозяйстве « De re rustica».
Витьё верёвок из песку известно и в русском фольклоре.
Например, в сказке «Иванко Медведко» (Сб. «Русские народные
сказки» Афанасьева, М. 1958, т. 1, с. 339).
Выражение характеризует скрягу, умеющего из всего извлечь
пользу.
(«Крылатые слова», Н.С.Ашукин и М.Г. Ашукина, Москва 1987 г.)

22. 22 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
«На небе вызвездило и Стожары ярко мерцали...» И.С. Тургенев.
встралия!.. Красавица чужая,
Жемчужина в оправе золотой!
И белоснежных попугаев стаи
Недаром гордо реют над тобой.
И эвкалиптов запах терпкий, пряный,
Тревожит эхом первозданных дней,
И ожерелья пены – океаны –
Несут издалека к земле твоей.
И Южный Крест в брильянтовой тиаре
В полночном небе чертит полукруг.
Австралия!.. Где север пышет жаром,
Где леденящим ветром веет юг!
А там - в России - светятся Стожары,
И пахнет кашкой и полынью луг...
Сборник «Лирная Пристань», Сидней 1984 г. Клавдия Пестрово.
Прощай, Родина...
(Воспоминания)
Владивосток. Последние недели 1930 года... Новое правительство России уже применило
свои законы в деревнях Приморья: большевики заклеймили более состоятельных крестьян
«кулаками» и, разорив, отобрав у них хозяйство, выгнали их, хозяев - иди, мол, куда хочешь!
В городе Владивостоке тоже стало очень тревожно. Многих собственников сделали лишен-
цами, не выдавали им продуктовых книжек. Правда, ещё можно было покупать кое-что на
«чёрном рынке». Но большевики стали «душить» население налогами. Скажем, присылали
хозяину налог на имущество; когда налог был уплачен, они присылали новый, но уже
повышенный. Когда хозяин, с трудом, уплачивал и его, большевики опять присылали налог, но
теперь ещё более увеличенный. И так до тех пор, пока платить было нечем. Тогда они аресто-
вывали хозяина, конфисковывали его имущество, а семью выгоняли вон...
Мои родители решили: пока ещё есть возможность, надо уходить за границу. Мамина
сестра успела выехать из Владивостока ещё 1929 году; она оставила всё своё имущество в
городе и - под видом поездки на Украину, якобы повидаться с родственниками - попала в
Харбин.
В нашем городе всегда было много китайцев. Теперь их осталось всего лишь несколько
человек. Они занимались тем, что переводили беженцев через русскую границу в Китай. А с
нами жили «раскулаченные» мамины родители, вот и решили мы уходить все вместе.
Наступил 1931 год. Но суровой зимой мы не решались тронуться в путь, - надо было
дождаться оттепели. А пока нашли проводника. Заплатили деньги. Договорились, что отправ-
ляемся в середине марта.
И вот, настало время. Мы приготовили вещи, нужные нам на первое время, упаковали всё
так, чтобы удобно было нести. Помолились. Папа взял небольшую икону Николая чудотворца,
положил её в карман и сказал: - «Теперь веди нас, Святитель Николай!» Потом мы повесили
замок на дверь, сами вылезли в окно и, разделившись на три группы, пошли на главный вокзал.
Как же мне было больно уходить из моего любимого города!..
Мы сели в вагон под вечер. В вагоне уже поджидал наш проводник. И вот, мы поехали в
неизвестность.
Ехали всю ночь. На рассвете поезд подошёл к деревне Зиньковка. Наш проводник дал знак:
- «Выходить!» И тут началось наше первое испытание. Только мы направились к выходу, как
откуда-то появился военный. Он схватил папин мешок и сказал, что этот мешок папа у него
«украл». В это время по вагону проходил кондуктор. Увидев, что что-то происходит, спросил, в

23. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 23
чём дело. Военный сказал, что у него украли мешок. Кондуктор объяснил, что вот только
сейчас из вагона выскочил мужчина с таким же самым мешком. Военный оставил папу, сказав,
чтобы он никуда не уходил, а сам побежал догонять вора. Мы скорей вышли из вагона и
побежали подальше от станции.
Полагая, что мы «попались», наш проводник исчез. И поезд ушёл. Скоро стало совсем
светло. Мы не знали, что делать. Наконец родители решили, что меня со старичками и вещами
надо оставить на вокзале, а самим идти в посёлок, искать проводника.
Улицы были ещё пустынны. И вдруг родители увидели, что навстречу им идёт китаец и
очень к ним присматривается. Они остановились, заговорили с ним. И узнали, что китаец
послан нашим проводником, чтобы их отыскать. Тогда родители вернулись за мной и старич-
ками, и мы, уже все вместе, пошли вслед за китайцем.
Китаец привёл нас в большую китайскую фанзу. Мы уже расположились на отдых и стали
дожидаться вечера, чтобы в темноте идти по направлению границы, как вдруг прибежал китаец
и сказал, что в сторону фанзы идут двое советских военных, велел нам скорей выходить наружу
и где-нибудь спрятаться. Мы выскочили из фанзы. Я и папа забежали в соседний двор, в ого-
род, и залегли между грядок. Собаки подняли лай, послышались чьи-то голоса, но скоро всё
утихло. Наконец, мы услыхали, что нас зовут. Оказалось, что советские военные, зная, что у
китайцев есть заграничные сигареты, приходили покупать их. Тут мы собрались и, все вместе,
пошли прочь от деревни, в сторону границы.
За деревней было большое болото, по которому нам предстояло идти. Лёд на этом болоте
уже подтаял, стал тонким и, не выдерживая нашей тяжести, ломался. Наши ноги то и дело
проваливались в талый снег, под лёд, и потому, несмотря на то, что были в сапогах, мы
оказывались по колено в воде. Так, по колено в ледяной воде, мы шли всю ночь. И только под
утро добрались до посёлка, который находился почти что возле самой границы.
В посёлке мы опять остановились в китайской фанзе. Хозяева сразу же принялись помогать
нам снимать сапоги, начали разогревать чугунный котёл, готовить для нас завтрак. И вдруг
опять случилась беда: прибежал китаец и сообщил, что прибыла большая группа советских
пограничников и что они собираются делать обход. Пришлось натянуть мокрые сапоги, собрать
вещи и скорее, даже без горячего чая, идти через границу.
Впереди простиралась большая степь, и в конце её - речка Сунгач. Это и была граница. А за
ней - опять непроглядная степь, уже на китайской стороне. Мы прошли, вероятно, больше
половины пути. Тут наш проводник указал на небольшой домик вдали. Сказал, что пойдёт на
разведку, а мы должны следить за трубой дома. Если из трубы покажется белый дым, то мы
должны идти к нему сразу, а если чёрный – ждать. Проводник ушёл; мы залегли на землю
среди сухой травы – так, чтобы нас не было заметно.
Прошло немало времени и вдруг я заметила над трубой вдали белое облачко. Сказала роди-
телям, что пора идти. Но из-за дальности расстояния папа не видел дыма, и усомнился. Мы
стали ещё ждать. Но вот я опять увидела белое облачко, и сказала, что нужно идти. Папа опять
не поверил. Неожиданно над нашими головами раздался сердитый голос проводника: почему,
дескать, мы не идём? Он сжёг уже много бумаги, а нас всё нет!
Мы начали подниматься с земли и вот тут случилась большая беда: от долгого лежания на
промёрзшей земле, в мокрых самогах, у мамы отнялась нога, она не могла стать на неё. И опять
перед нами стоял вопрос: «Что делать?» Мама уговаривала нас оставить её, и самим уходить:
потом, мол, видно будет, что и как. Но... «оставить» маму?! Об этом и думать нельзя! Папа
спросил меня, смогу ли я нести весь груз на себе, чтобы он мог взять маму на руки. Конечно
же, я сразу согласилась! Обвешала себя всеми сумками! А папа – он поднял маму, и мы пошли.
Мама видела, что нам очень тяжело и всё время просила оставить её...
Так мы, наконец, добрались до речки Сунгач, границы, то есть, где нас уже ждали две
лодки. Мы погрузились в лодку и переплыли речку.
И вот, мы в Китае! Как только добрались до ближайших поселений, маму сразу же
положили на тёплые каны. Но... не прошло и полчаса, как на русской стороне Сунгача, -
границы, то есть, - мы увидали советских пограничников на лошадях, которые проезжали по
самому берегу! Всё же, нам казалось, что вот теперь-то уж всё будет нормально. Но тут наш
проводник заявил вдруг, что дальше нас не поведёт. Оставил нас, а сам отправился обратно на
русскую сторону. И опять мы не знали, что нам дальше делать...
Совершенно не помню, как долго мы пробыли в китайской фанзе. У меня получилось
странное явление: я могу вспомнить некоторые мелочи, а вот как мы там спали, что ели – всё
это провалилось куда-то в «пространство». Помню только, что там, в дороге, на китайской
стороне, 23 марта мне исполнилось 13 лет. А мама, прогревшись на тёплых канах, уже могла
свободно ходить. На наше счастье, приехал возница со своей телегой – он привёз китайцам

24. 24 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
товар от помещика, который жил где-то в степи. Возница согласился отвезти нас к этому поме-
щику, поэтому под вечер мы погрузились на телегу и поехали. Ночью, по льду, переезжали
озеро Ханка с китайской стороны. Нас застал штормовой ветер такой силы, что вырвал у мамы
из рук подушку, разорвал её, и пух полетел во все стороны...
К помещику мы приехали около полудня. Всё его поместье было огорожено высоким
забором и стояла охрана от хунхузов. У помещика был завод, где делали бобовое масло, а из
отжимков - так называемые жмыхи для корма скотины. Купец вёл торговлю с Союзом, совет-
ские солдаты приезжали к нему за товаром в назначенные дни. Нам разрешили остановиться в
небольшом домике-конторе, где было две комнаты. Там жил молодой китаец-секретарь, кото-
рый хорошо говорил по-русски и вёл все дела помещика.
Мы расположились на канах. Мы не видели, где жил помещик, потому что нам запретили
гулять во дворе, так что мы вообще никого не видели. И только поздно вечером ко мне подо-
шли три китайские девочки в красивых шёлковых халатах, с красивыми лентами в косичках.
Они принесли зелёную китайскую репу, лобу, но её нельзя было есть без хлеба...
Не помню, как долго это продолжалось, только вдруг в нашем домике-конторе стал появ-
ляться хозяйский сын с дядькой. Секретарь объяснил, что сыну помещика 16 лет, что он глухо-
немой и что его всегда сопровождает дядька. Маме не понравилось, что они оба очень часто
ходят мимо конторы и рассматривают меня. Мама спросила секретаря, как скоро ждут солдат
за товарами. Он сказал, что всё приготовлено и ждут их скоро. Тогда она спросила, зачем
хозяйский сын приходит к нам так часто. Секретарь ответил, что он высматривает себе невесту.
Тут родители и старички встревожились не на шутку: а что если помещик их всех выдаст
советским солдатам, а меня отдаст в жёны своему сыну? Надо уходить! Но куда?
Мы собрались уходить, но... нас не выпускали! Сторож не открывал калитку. И вокруг всё
было закрыто! Всё-таки мы сумели подойти к воротам. Мама стала плакать, просить, чтобы нас
выпустили. Тогда сторож пожалел нас, и выпустил. Папа спросил его, как найти поезд. Сторож
указал: «Прямо!» Вот мы и пошли «прямо»...
А степь тянулась до самого горизонта - нигде ни домика, ни речушки, только сухая трава,
да мы с узлами. Когда мы уставали, садились на землю отдохнуть. Спали тоже на земле. Сколь-
ко мы так шли, совершенно не помню, только к вечеру какого-то дня пришли к городу, кото-
рый тоже был окружён высоким забором, и ворота закрывались на ночь.
Папа оставил нас, а сам пошёл на разведку: надо было купить что-нибудь поесть. Мы уста-
ло опустились на землю и стали ждать. Вскоре папа вернулся довольный: сказал, что встретил
китайца-шофёра, говорившего по-русски, который обещал утром, на своём автобусе, отвезти
нас на станцию Ли-Шу-Чжен, - город перед Мулинскими копями, - так как он, работая в авто-
бусной компании, часто совершает такие рейсы по делам торговли. Подкрепившись тем, что
папа принёс, мы устроились под забором на ночлег. Но, конечно, никто из нас не мог спать...
Утром папа пошёл встретиться с шофёром, а мы стали собирать свои вещи. Вдруг папа
скоро вернулся, он был очень взволнован. Вслед за ним из ворот выехал автобус, чтобы нас
скорее подобрать и ехать. Только... шофёр оказался русским! Оказалось, что, в поисках съест-
ного, папа случайно встретил на улицах города русского. Он тоже работал шофёром в этой же
самой автобусной компании; увидев в городе нового человека, шофёр спросил папу, кто он.
Папа очень обрадовался этой встрече и всё ему рассказал. Русский шофёр предупредил папу,
что вчерашний китаец – хунхуз, хотя тоже работает на автобусе, и что от него пострадало уже
немало людей. Сказал, что сам отвезёт нас на станцию.
И вот, не успели мы немного отъехать от ворот, как увидели, что хунхуз гонится за нами.
Тут наш шофёр наддал газу, сколько мог... А ехали мы по огородам. Нас трясло так, что доски
пустых полок - в автобусе, кроме пассажиров, возили ещё и груз - падали с потолка, а меня
даже скинуло на пол; мы все крепко зажали зубы, чтобы не прикусить язык. Хорошо, что такая
гонка продолжалась не долго. Не в состоянии догнать нас, а может, и оттого, что станция была
уже недалеко, хунхуз отстал от нас.
Первое, что сделал русский шофёр, – он завёз нас в китайский ресторан и накормил пель-
менями. Мы были в пути уже около месяца и за всё время это была наша первая нормальная
пища. Наверное, после этого мы остановились в китайском отеле, но я совершенно не помню
этот период. И сколько дней пробыли там, тоже не знаю. Только скоро мы стали собираться в
Харбин.
Родители думали, что мы сразу поедем прямо в Харбин. Но нас предупредили, что билеты
лучше покупать только до следующей станции. В поездах шла проверка документов, а так как у
нас документов не было, нас могли арестовать и ссадить с поезда. Так оно и случилось! При
проверке документов нас арестовали и сняли с поезда на станции Ханьдаохэдзы. Повели в
участок. Но это нас уже не тревожило, потому что утром папа послал телеграмму род-

25. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 25
ственникам в Харбин, и дядя сразу же дал в полиции поручительство за нас. Всё это заняло три
дня.
В участке нам сказали, что вечером нас уже поведут на поезд. Мы очень обрадовались. Но
каково было наше удивление, когда мы увидели, что поезд стоит не на Харбин, а на станцию
Пограничная! Нас оставили под охраной полицейского и пошли узнавать подробности. Мы
пришли в полное отчаяние: что же теперь делать?! Папа решил так: если нас будут садить в
поезд силой, то он схватит у полицейского шашку и порежет себя... Поднимется канитель.
Поезд уйдёт. А мы останемся.
От такого страшного решения я разрыдалась. Мимо проходил мужчина. Увидев, что я горь-
ко плачу, подошёл и спросил, в чём дело. Папа рассказал ему всё. Мужчина ответил, что это,
вероятно, ошибка; что ещё никогда никого не отправляли назад; что он сам пойдёт узнать, в
чём дело. А нам велел стоять на месте, и не садиться в поезд, даже если будут заставлять.
Через довольно продолжительное время мужчина пришёл назад. Сказал, что – да, это была
большая ошибка, что нас привели не на тот поезд. А наш поезд будет завтра утром. И мы
поедем в Харбин.
Всё случилось так, как он сказал: утром мы сели на поезд и поехали в Харбин.
А в Харбине нас встретили и забрали к себе родственники. Приготовили нам баню,
накормили. Мы отдохнули, а вечером пошли к Заутрени в мужской монастырь в Гондатьевке.
Так 11 апреля 1931 года мы встретили Пасху на чужбине, вдали от Родины...
Невольно возникает вопрос: смогли ли бы мы проделать такой путь, со всеми трудностями,
без Божьей помощи и молитв Святителя Николая чудотворца?
Г.Н. Доценко.
Брисбен 2005 г.
Лишь одно, дорогое мне, слово Что быть может нам ближе, роднее?
Я в своих повторяю стихах. Что наводит и радость и грусть?
Повторяю я снова, и снова, Что с чужбины намного виднее?
Чтоб оно оставалось в веках... Что мы помнить должны наизусть?
Чтобы люди все помнили, чтили С этим словом и в зной, и в стужу, -
То, что мило и дорого нам; Я знакомых нашёл, и родню.
Чтоб оно было пухом в могиле; Для него переводчик не нужен...
Чтобы вторило нашим мечтам; Я его вам сейчас объясню:
Чтоб в любую минуту лихую, Куликово в нём слышится поле;
Коль твоё омрачится чело, - Звоны слышатся храмов Кремля;
В дождь и слякоть, в погоду плохую, - В нём звучит наша русская доля;
Ты почувствовал сразу тепло... Это слово – РОДНАЯ ЗЕМЛЯ...
Сборник «России лик нерукотворный», Москва 2002 г. И. Бочкарёв.
Джилонг, шт.Виктория.
Беда смиряет человека, а неправда
людская - губит.

26. 26 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
Севастополь. Из архива ав-
Графская тора: поездка
пристань - по России,
вид с моря. 1998 г.
Светлой памяти Деникина*.
С Графской пристани уходят корабли -
Далеко, в неведомое где-то...
Позади родной, последний край земли -
Русский край, поэтами воспетый.
Черноморский ветер стонет, надрываясь,
Волны хлещут, пристань заливают.
Севастополь. Русские, прощаясь,
Родину от сердца отрывают.
И с порывом ветра в море канут
Горьким, дальним эхом отголоски слов:
«На Руси ещё не раз помянут
Улетевших боевых орлов*...
На Руси ещё... О, Боже! Мы вернёмся!
Мы ещё Отечество спасём!
А пока в изгнание, клянёмся,
Родины осколки унесём!
Видит Бог, мы, истекая кровью,
Долг святой вершили до конца.
В поражении своём, с великой скорбью,
Унесли с победой честь ВЕНЦА...»
С Графской пристани уходят корабли -
Цвет России предпочёл изгнанье:
Власти дьявольской принять насилье не смогли,
Рабству предпочли скитанья.
И теперь на кладбище в Париже,
Что читается как книга, как письмо,
Старая Россия стала ближе –
Приоткрылось в ПРОШЛОЕ окно...
И плывут видения: величье
Попранной российской старины;
Красных дьяволов кровавые обличья;
И героев Белых горестные сны...
С Графской пристани уходят корабли.
Восемьдесят лет за борт упали.
Бунин и Шмелёв, Иван Ильин -
Вдалеке Россию воссоздали.
Так пускай помогут их посланья
Русскому – Россию возродить;
Пусть ценой их горького скитанья
Учатся Отечество любить...
Т.Н. МАЛЕЕВСКАЯ (ПОПКОВА).
*Печатается впервые Брисбен, Апрель 2006 г.

27. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 27
Ой вы, золото-берёзки,
Звонко-жёлтые листы!
Австралия, ты – милый, тихий дом; Это вас луна кропила
Спокойна и нежна, как утреннее солнце; Светом из святой горсти?
Не тронута ни войнами, ни злом, - Не река ли вам кадила,
Как юный свет в открытое оконце... Одевая серебром,
Ветерка младого лира
Ты – лёгкий, тёплый луч в моей судьбе, Навевала летний сон?
С фруктовыми и райскими садами, - И росли вы на приволье,
Приют души в Иисусовой мольбе, В неге, холе, тишине.
Гармония, совпавшая с мечтами... Вот бы в этом святогорье
Отдохнуть немного мне! -
Люблю тебя за найденный покой, Побродить, раскинув руки,
За годы те, что ты мне подарила. Посидеть в тени часок,
За то, что вновь наполнилась тоской И с надеждой, не от скуки,
По Родине, которую любила. Ждать кукушкин голосок.
Спасибо, что с любовью приняла. «Птичка Божия, ты знаешь
Спасибо за друзей, и милые их лица. Судьбы все, и все года.
Спасибо, что детей уберегла, Сколько лет мне насчитаешь?
И за слезу от счастья на ресницах. Что исполнится? Когда?»
И кукушка накукует
Австралия, ты – светлая заря. Мне десяток лет-годин...
А я – давно израненная птица. «Вот спасибо за такую, -
Я Господа молю у алтаря Мне не надо до седин...»
За Родину, которая мне снится... А потом прощальным взором
Обведу страну чудес
Лишь только закрываю я глаза, И, припав щекой к берёзкам,
Как ангелы опять меня уносят Попрошу их, как невест:
Туда, где спит поникшая лоза «Ждите, милые подруги, -
И шепчется трава на сенокосе; Ухожу не навсегда.
По кольцу времён и судеб
Туда – растёт где горькая полынь, Я приду, вернусь сюда.
Где страх и чудо полнятся молвою, Это здесь меня положат
Там, где являются Святые из пустынь Под смолённый русский крест,
И слышен плач детей над куполами. И душе отрадно будет
В слезах молюсь за грешницу я, Русь, Слушать грусть родимых мест...»
Вдыхая упоительнейший ладан, Владимир Усов.
Я за Россию умереть уж не боюсь – Россия, г.Лесной. 2004 г.
Гори, гори моя лампада...
Людмила Ларкина.
(Россия) Gold Coast.
И чёрт под старость
в монахи пошёл.
Бедность не порок,
а вдвое хуже.
Слушать можно, а верить нельзя.

28. 28 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
ОДНО БЕСПОКОЙСТВО
Отрывок.
Рассказ.
О ткуда-то сверху, с лестничной площадки, донёсся истошный женский крик.
- Так ведь, он мне ещё на прошлой неделе сказал, что на дачу поедет со мной! И я, как
мымра, жду у моря погоды... Это как по-твоему, а?!
- Подумаешь, любовница! - презрительно прогудел в ответ басовитый женский голос
постарше. – А я, что... Если хочешь знать, я и сама в таком же положении: 10 лет терплю! Тебе
надо, вот ты его и забирай! Поняла? А мне до ваших дел...
Где-то высоко над головой с треском хлопнула дверь. Некоторое время в подъезде стоял
гул, сквозь который всё ещё слышались жалобы и причитания первого голоса. Но потом хлоп-
нула вторая дверь и - всё стихло...
Анастасия Марковна в нерешительности остановилась.
Одна. Издалека. Первый раз в Москве. Таксист получил деньги и уехал, даже не спросив,
как она понесёт вещи наверх. Ну, куда ей, одной, с этим чемоданом?! Пожилая женщина
беспомощно оглянулась: в подъезде, несмотря на выбитое стекло, мрак; сильно пахнет мыша-
ми; в тёмный, тесный лифт боязно заходить, а подниматься на третий этаж... О, Господи, - а
полнота, а возраст!
Вдруг где-то наверху скрипнула дверь и на лестнице послышались нетвёрдые шаги, точно
кто-то спускался вниз покачиваясь, как бы задевая плечом о стену. Скоро во мраке подъезда
показался мужчина.
- Ты чего, бабуль? - раздался хрипловатый голос. - Нездешняя, что-ль..? Только в лифт не
заходи: застрянешь!
На вид мужчине было далеко за шестьдесят. Он стоял, погрузив руки глубоко в карманы,
сосредоточенно глядя куда-то в сторону, с таким выражением на лице, не то заспанном, не то
припухлом, словно ему было известно нечто, что другим ещё невдомёк. От него пахнуло пере-
гаром.
Анастасия Марковна поёжилась и едва не села на чемодан. Однако, незнакомец оказался
смирный, и к тому же очень участливый.
- Не спеши, бабуль! - откашлялся он и многозначительно поднял руку ладонью вперёд: - я
вот только выясню отношения в пивной... а это сугубо сурьёзно... и чичас же вернусь. И тогда,
так и быть, доведу тебя до места...
И он, с трудом балансируя на широко расставленных ногах, вышел из подъезда.
Дрожа всем телом, Анастасия Марковна подхватила чемодан и направилась к лестнице.
«Будь что будет! Пока он ходит, я как-нибудь сама... - лихорадочно стучало у неё в голове. -
Всё же от греха подальше...»
Но восхождение на третий этаж оказалось более сложным, чем она предполагала. С шумом
переводя дыхание, бедной старушке пришлось волоком тащить чемодан, с трудом подтал-
кивать его вверх по одной ступеньке. Хлопотно, что и говорить. И всё же Анастасия Марковна
ни о чём не жалела: что значит лестница по сравнению
с тем, что она, Настя, впервые в жизни выбралась из
Австралии в Москву?
Точно время повернуло назад, словно сама моло-
дость вернулась к Анастасии Марковне, когда в 1998
году она сумела, через знакомых, разыскать в другом
конце света свою давнюю подругу Фросю Гранкину.
Живо вспомнилось ей тогда Трёхречье, родной посё-
лок: они обе с Фросей родились в Драгоценке, обе там
выросли. Десятилетней сиротой пришла Настя когда-
то в дом Гранкиных искать работы. Но никакой
работы Гранкины ей не дали. Вместо этого - в дочки
её взяли, у себя жить оставили. Добрые люди были,
Гранкины. Никакого различия между приёмной
Настенькой и Фросей не делали...
Анастасия Марковна остановилась на лестничной
площадке: один этаж позади, теперь можно и отды-
шаться! Вдруг где-то близко опять хлопнула дверь.
- И ничего подобного: – снова послышался навер-
ху знакомый, раздражённый голос, - он ко мне обещал

29. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 29
перебраться!
Бедная женщина вздрогнула, но всё-таки решила идти дальше...
- Тогда почему же я до сих пор не могу его выгнать, а..?! – язвил в ответ басовитый голос. –
Ну так вот, что я скажу тебе, шалава: сегодня же приходи, и пусть он сам выбирает, с кем жить!
Потому что у меня всё это уже в печёнках сидит...
Опять где-то хлопнуло и прокатилось гулким эхом. Если бы Анастасия Марковна могла
одним духом оказаться на третьем этаже, у заветной двери, - так, чтобы не слышать чужих
неприятностей! Но, увы, ещё был только второй...
Настенька росла тихой, покладистой. Никогда ни с кем в семье не спорила. Старики Гран-
кины полюбили её за кроткий нрав. Зато одногодка-Фрося была бедовой девкой и озорничала
за двоих. Впрочем, Настя быстро подружилась с Фросей. Настолько, что Фрося то и дело
одаривала свою новую сестру - когда гребёнкой, когда лентой. Хотя, это ей вовсе не мешало
сваливать подчас на десятилетнюю «работницу» свои обязанности по хозяйству - тайком от
родителей, конечно. И всё-таки Фрося никогда не съела ни одного гостинца, не поделившись
поровну с Настей.
Когда обе заневестились, - кажется, это было в 1952-м году, - Фроська увела из-под носа
простушки-Насти самого красивого парня на деревне. Не то, что бы Настя после этого так уж
убивалась... Но, что греха таить, Васенька был, что говорится, паренёк-забава, и, конечно же,
васильки в поле могли насчитать тогда много Настиных слёз. Между тем, Фрося, против воли
родителей, скоренько вышла за Василия замуж и уехала вместе с ним в Советский Союз,
«целину поднимать». Уехала и – как в воду канула. Настя утешала стариков, как могла. Но
скоро и её судьба сложилась: суженый, которого «ни пешком обойти, ни конём объехать», со
свистом и гиканьем помчал Настю на бешеной тройке в Усть-Кули, в церковь, венчаться. С тех
пор Настя зажила хозяйкой. Стариков Гранкиных молодые взяли к себе. А через несколько лет,
претерпев немало бедствий, Настя с мужем и стариками выехала в Австралию. Семья, дети,
внуки, во всём полный достаток, - ничто не омрачало бы жизни в новой стране, если бы... Но
увы, Фрося нашлась, когда уже родителей не было в живых, и они с Настей обе были на склоне
лет. И вот, Анастасия Марковна объявила родне о своём намерении съездить в Москву, пови-
дать Фросю. Все, даже знакомые, стали её отговаривать.
- Стара ты, Настасья! – говорили ей вокруг. - Живи себе спокойно! Да и как туды ехать,
одной-то?
Но тут, впервые в жизни, старушка проявила удивительную твёрдость характера:
- Соберусь...
- А кто ж тебя там встретит?
- Доберусь.
- Пусть лучше Фрося приедет!
- Так ведь, и она стара...
Где-то в груди гулко стучало, когда Анастасия Марковна остановилась, переводя дыхание
на площадке третьего этажа. Вот и заветная дверь 9-ой квартиры, за которой скрываются
милые сердцу, живые воспоминания о Трёхречье. Она уже приготовилась нажать кнопку звон-
ка, как вдруг дверь резко распахнулась и на пороге показалась разъярённая женская фигура.
- Ты думаешь, если ты моложе... – прокричала фигура басовитым голосом, - так уже сразу
неотразимая?!
От неожиданности Анастасия Марковна попятилась назад. Слышно было, как где-то за её
спиной открылась другая дверь...
- Ефросинья Михайловна... – едва слышно проговорила Анастасия Марковна, глядя во все
глаза на сердитую фигуру перед собой, - Фрося... Фросенька!
Фигура на пороге вздрогнула, замерла, потом ахнула и начала медленно оседать. И осела
бы, если бы её вовремя не подхватила подоспевшая довольно моложавая женщина из соседней
квартиры.
- Настасьюшка! Сестричка! Работница ты моя... - басила, заливаясь слезами, только что
кричавшая фигура, обнимая Анастасию Марковну.
Некоторое время моложавая соседка стояла, устремив на незнакомку выпуклые, точно у
рыбы, большие карие глаза. Высокого роста, статная, с рыжеватым отливом каштановых волос,
она казалась невозмутимой, и только чуть вздрагивающие ноздри выдавали её волнение и едва
сдерживаемое любопытство: «Вот она, Ефросиньина новость-то..!» Чтобы задержаться и хоть
немного послушать, она протиснулась мимо плачущих женщин на кухню соперницы и приня-
лась там, бренча посудой, накрывать на стол. Однако, что-то уж очень долго приходила в себя
Ефросинья Михайловна. Заморская гостья тоже хороша: вцепилась в подругу, и не выпускает
из своих объятий. Обе всё время о чём-то шепчутся – поплачут, и снова шёпот! Когда раздался

30. 30 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
свист закипевшего чайника, любопытство соседки не выдержало: бережно, но решительно
взяла она Ефросинью Михайловну под руку и повела в кухню. Потом вернулась за гостьей.
- Полмира проехала ты, Настасья, чтобы со мной встретиться! - опять прослезилась Ефро-
синья Михайловна, пододвигая подруге чай. - А ведь, Васенька-то меня через годик бросил. С
тех пор и устраиваю свою жизнь сама. Эх, «где ж вы, годы, годы золотые?» - пропела она впол-
голоса, и вдруг вспомнила о соседке. - А вот это... это наша Вера Карповна, - отрешённо
вздохнула она: - сама цветёт и пахнет, а меня со света норовит сжить! Ладно уж, Карповна, так
и быть, присаживайся! - добавила Фрося уже миролюбивым тоном, - до той поры можешь с
нами чаи распивать, пока не вернётся Федот. А там уж не взыщи...
- А выяснять-то когда будем? – вскинулась Вера Карповна. – На дачу-то он с кем поедет?
У Ефросиньи Михайловны разом пропало добродушие.
- Со мной! - слабо огрызнулась она, - и Настя тому свидетельницей. Потому как Настя
теперь наша гостья, и меня не устраивает сейчас его выгонять. Вот так, втроём и поедем...
Соседка угрюмо замолчала. Анастасия Марковна почувствовала себя неловко. Но Фрося
вовсе не собиралась разряжать напряжённой атмосферы. Она усиленно что-то соображала.
- Вот что, Карповна, - опять миролюбиво заворковала она, - Федота ты заберёшь не раньше,
как мы с дачи вернёмся. А Настасьюшке сейчас отдыхать надо. Так что, не обессудь... В общем,
прощевай! - и Фрося бесцеремонно выпроводила соседку за дверь.
Оставшись, наконец, вдвоём, Фрося из бойкой пожилой женщины мигом превратилась в
старушку. Даже ростом как-будто ниже стала.
- Ты, Настасья, не смушшайся, что у меня возраст не тот... Здесь у нас за мужшин бьются
до последнего...
Настя смотрела во все глаза на располневшую, приземистую и широкоплечую, как у казака,
фигуру перед собой, стараясь вызвать в памяти прежний образ подруги детства. Но увы,
некогда красивая и вёрткая чернявочка Фрося, которая одним взглядом раскосых и немного
хищных глаз умела навсегда приворожить к себе любого парня в деревне, - теперь она смотрела
точно из-за стекла подёрнутого инеем, где потрескались и застыли в затейливом морозном
узоре знакомые, дорогие Настиному сердцу черты. «Вот разве что-то лисье в ней осталось... – с
облегчением перевела дыхание Настя, - и резвенькая: чего уж там, старушка - настоящий
Божий дар!»
Не ускользнули от критического взгляда Фроси также перемены и в Насте, хотя она больше
обращала внимания не на то, что сгинуло, а на то, что сохранило время. «Как и в молодости,
подружка вкусом не страдает, - отметила про себя Фрося, - вот и сейчас на ней поверх явно
дорогого шёлкового платья с переливом, серая вязаная кофта; в добротных полуботинках; на
голове фетровая шляпка – ни дать, ни взять, горшок. И напрасно, - молча пожевала она губами,
- шляпы тебе не идут, душа моя!» Фрося опять перевела молчаливый взгляд с полуботинок на
злополучную кофту, потом - снова на шляпу. «И в молодости-то была некрасивой, с вечно
удивлёнными глазами, с круглым и плоским, как «татарская лопатка», лицом, невольно
припомнилось ей Настино прозвище из далёких трёхреченских дней. - Ну, а сейчас лицо
подружки - как есть, печёное яблочко! Только обезоруживающая доброта в глазах светится по-
прежнему».
Всё-таки подругам не удалось толком поговорить: Фросю мало интересовали воспомина-
ния о Трёхречье, вот разве то, как односельчане устроились в Австралии. Сетовала, что по всей
России людям иногда по полгода не выдают зарплату; а на мизерную пенсию, к примеру, если
бы даже её выплачивали в срок, - никак не прожить! И вообще, кабы не она, Фрося, так у них с
Федотом и деньжат бы не было: всё пропил бы, аспид! Но у неё, Фроси, характер крепкий: она
копейки зря не выдаст, так что пусть Федот ей спасибо скажет. А если что... так, ведь, его и
выгнать можно. Вот этого Федот боится больше всего. Даром что к Верке повадился. Без денег
она его всё равно никогда не примет! И вот на этот факт у неё, Фроси, вся ставка. Но об этом до
поры до времени – молчок...
Конечно, несмотря на усталость после долгого перелёта, Настя давно уже сообразила, кто
ругался на лестничной площадке, пока она взбиралась на третий этаж. Но её разбирало любо-
пытство: что это за таинственный Федот, из-за которого столько беспокойства? И, вообще, куда
её собираются везти..?
Личность Федота выяснилась скоро. Дело в том, что соседка, та самая Карповна, которая
«цветёт и пахнет», вовсе и не думала уходить: заслышав внизу знакомые мужские голоса, она
стояла возле Фросиной - закрытой - двери и ждала.
Ждать пришлось недолго: в проёме лестницы показалась голова, а затем и вся худощавая
фигура человека, возраст которого трудно было определить. Невысокого роста, на тонких,
нестойких ногах, Федота можно было бы принять за подростка, если бы не страдальческое,

31. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 31
умудрённое жизнью выражение лица. И в то же самое время, поворот его головы и острые,
вздёрнутые плечи без слов говорили: «Дайте только срок... я ещё наломаю дров!»
Но, как видно, для соседки, Карповны, все сроки истекли и она не намеревалась позволять
Федоту «ломать дрова». Рослая, видная, Вера Карповна привыкла в жизни действовать реши-
тельно: ей ничего не стоило приподнять Федота и повернуть его шаги к своей двери. Но только
прежде надо кое-что выяснить... Она опять ухватила Федота под мышки и приподняла его до
уровня своего лица.
- Ну, чего, чего ты! – забормотал в панике Федот, болтая в воздухе ногами и отворачиваясь
от немигающих глаз «Верухи». - Это всё она, моя супружница! Сварливая. Не даёт. Скупа до
ужаса...
Вера Карповна разом поставила Федота на пол. Но не успела она и рта открыть, чтобы
популярным языком объяснить неучу, что к чему, как из двери показалась Ефросинья
Михайловна.
- Какова! – вспылила старушка. - Пока её братец в пивной «отношения выясняет», она к
себе Федота волокёт...
- А братец-то всё уже выяснил! – вдруг раздался степенный хрипловатый голос, и на
лестнице показалась ещё одна фигура.
Это был Кузьма, приятель Федота. Настя сразу узнала в нём того самого человека, который
обещал ей помочь занести вещи наверх, только ещё более «шаткого». Она попятилась было
назад. Но Кузьма заметил её. Он многозначительно откашлялся, поднял руку ладонью вперёд и,
метнув любопытный взгляд в распахнутую дверь позади женщин, уставился на незнакомку.
- Учти, бабуля, Федот вот этой нашей суседушке мужем приходится, - важно произнёс он,
показывая на Фросю.
Настя в ужасе замахала руками. Пыталась что-то говорить, оправдываться. Но тут Ефро-
синья Михайловна крепко ухватила Федота за руку.
- Ты, чай, думала, что Кузька затащит его к тебе?! Ха! - крикнула она соседке, втаскивая
Федота в прихожую. – А ты лучше со своим братцем посиди! - и захлопнула дверь.
Федот оказался вполне приятным человеком. Неглупым. Правда, при Фросе он старался
хранить глубокомысленное молчание. Но как только супруга исчезла на кухне, он обстоятельно
разъяснил Насте, куда и зачем они завтра едут: так, мол, и так, - завтра, в тринадцать ноль-ноль
надо погрузиться на поезд и – у-ух, в Сочи!
- А про то, как Ефросиньюшка ухитрилась за короткий срок достать для тебя билет, -
игриво приподнял бледно-рыжие брови Федот, - про то одним только москвичам знать поло-
жено, а тебе – даже спрашивать не след..!
Наконец он оставил гостью в покое и ушёл к Фросе на кухню.
Сквозь дремоту до Насти донеслись обрывки разговора:
- Да, ведь, Кузя-то мой друг сердешный...
- Не пойдёшь! Вот разве, когда вернёмся. Не раньше.
На другое утро - первое московское утро Насти – подруги сидели в кухне и не спеша пили
чай. Вещи давно были уложены, и до отхода поезда оставалось ещё много времени.
- Да... теперь уж не так просто путёвки на курорт получать, - ворковала Фрося, – а вот в
старые добрые времена... И зарплату-то раньше выдавали, когда положено. Потому и деньжат я
припасла, и обновки кой-какие справила. Чего грешить: всё, как у людей!
Сегодня Фрося была в самом добром расположении духа. И оно, это доброе расположение,
не покинуло бы её в течение целого месяца пребывания в Сочи, если бы не Федот. Как назло,
он с утра пристал к ней: подай ему трёшку, да и всё!
- Это так, чтобы сурьёзно в путь собраться, - увещевал он супружницу миролюбивым
тоном.
- Отойдь! – в десятый раз невозмутимо отвечала Фрося.
Раньше, когда они с Федотом ещё только встретились, Фрося этих сцен не выдерживала и
частенько уступала. Но сейчас, на склоне лет, когда им впервые в жизни представилась
фантастическая возможность съездить к Чёрному морю, она не собиралась себя растравливать.
- Федот, он хоть и выпить не дурак, - говорила Фрося подруге, - но от природы хитёр: сам
знает, что без денег Верке не нужен. Она и Кузьме - даром что братец! - не позволит его зря
угощать. Вот потому он меня и одолевает...
Между тем, Федот в тридцать седьмой раз измерял аккуратными шагами длину коридора.
Время от времени напоминал о себе:
- Фрось, дай трёшку! Выпить надо.
- Не дам, - беззлобно огрызалась Фрося, – и не проси.
- Тебе самой бы следовало меня уважить: года мои уж не те, чтобы этак... Даёшь трёшку!

32. 32 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
В ответ Фрося что-то пробормотала вполголоса. Но Федот не отставал. Чувствовалось, что
его терпение на исходе...
- Тебе же хуже будет: повешусь!
При этих словах Настя, которая до сих пор никаким образом ни во что не вмешивалась,
нерешительно проговорила вполголоса:
- Фрось, дала бы... А то как бы он чего...
Но Фрося её не расслышала.
- Вешайся! – крикнула она мужу, потеряв терпение.
Осада прекратилась. Наконец-то подруги смогли предаться спокойной беседе. Прошло часа
два, прежде, чем Фрося снова вспомнила про Федота.
- Что-то он запропастился, - сказала она подозрительно и пошла проверять входную дверь:
- уж не вышел ли тайком?
Но дверь была запертой. Успокоенная Фрося прошла по коридору в спальню за сумкой. И
вдруг пронзительный, душераздирающий крик Фроси огласил весь корпус дома. Несмотря на
возраст, быстрее молнии оказалась Настя возле подруги. Видит: Фрося, рыдая, бьётся головой
о стену, слова не может сказать. Настя заглянула в спальню, и обомлела: возле окна, на уровне
широкого подоконника, покачивались ноги Федота...
Взглянуть выше Настя не посмела. В панике, трясущимися руками распахнула входную
дверь, выскочила на лестничную площадку и, как безумная, закричала:
- Карау-ул! Полицию..! Карау-у-ул!
Никто не отзывался. Только где-то над головой тихонько скрипнула и приоткрылась дверь.
И так же тихонько закрылась. Вдруг раздался крик перепуганной, но всегда догадливой Фроси:
- Гори-и-им! Пожа-а-ар! Гори-и-им!
И сейчас же, как по команде, со всех сторон раздался топот бегущих ног. Подруги броси-
лись обратно в кухню, забыв запереть дверь. И сейчас же, как по команде, в проёме Фросиной
двери показалась любопытная голова Кузьмы:
- Суседушка, никак у вас сурьёзное чтой-то..? – спросил он, стараясь сосредоточиться.
Помертвевшими губами Фрося с трудом проговорила:
- Да повесился... окаянный...
Кузьма деловито прошёл в квартиру. Сначала окинул взглядом кухню, потом – коридор.
Заглянул в спальню: на кровати открытый чемодан - вещи почти уложены, и ещё пакеты стоят
рядом: всё готово к отъезду. Поднять глаза на висящую у окна фигуру, Кузьма не решился.
Подавляя подступившую к горлу тошноту, откашлялся и пошёл на кухню к плачущим жен-
щинам.
- Милицию уже вызвали, - сообщил он сочувственно, потом снова кашлянул и замолчал, не
зная, что ещё сказать.
- Пропади они пропадом, эти деньги! – вдруг заголосила в отчаянии Фрося. - На что они
мне теперь?! Да лучше бы он их за комодом нашёл и пропил! Что я теперь, горемычная, без
него делать буду? – уронила она голову на стол и громко зарыдала.
Кузьма мигом вытрезвел. Даже выпрямился. Глаза его блеснули.
- Постой, постой, - проговорил он степенно, - как это «пропил»? Не такой он, покойничек,
был. Сурьёзный был, с толком! Да и как бы он нашёл их, деньги-то..?
- Захотел бы, нашёл! - обозлилась Фрося. - Знал, что я десять лет за комодом их прятала!
Так нет же, самой приходилось ему трёшки выдавать! А последнюю, вот, пожалела...
Фрося опять заголосила. Кузьма многозначительно поднял руку:
- Не сумлевайтесь, чичас приедет милиция и всё будет оформлено, як положено. Вы тут
посидите маленько. А мне, для порядка, надо ещё разок на покойничка взглянуть, ситуацию
оценить... - с этими словами он выскользнул из кухни в коридор.
На площадке перед распахнутой дверью Фросиной квартиры толпился народ, но входить
никто не решался. Дрожащими руками Кузьма хотел было дверь прикрыть, но потом
передумал: всё равно, мол, страх никого через порог не пропустит! Он оглянулся на сидящих в
кухне женщин и - нетвёрдыми шагами опять направился к спальне. Пересиливая ужас, заглянул
в комнату; у окна, почти касаясь подоконника, висят ноги Федота... Как ошалелый, метнулся
Кузьма к кровати; быстрее молнии обшарил чемодан, пакеты. И – шасть, к комоду! Быстро
наклонился и почти ползком, вытянув руку до изнеможения, с трудом просунул её в узкую
щель между комодом и стеной. Не сразу нашарил плотный маленький свёрток: рука затекла, а
сердце стучало так, что, казалось, разбудит покойника. Но вот Кузьма изловчился и с трудом
вытащил из-за комода маленький свёрток. Порядка ради, его не мешало бы тут же развернуть,
удостовериться...
И вдруг знакомый голос угрожающе проговорил откуда-то сверху... со стороны окна:

33. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 33
- А ну, положь взад!
Кузьма даже не подозревал, какой после этих слов поднялся в доме переполох; не слышал,
как примчалась скорая помощь, как заголосила над его бездыханным телом Вера Карповна,
когда медицинский персонал объявил ей, что из-за сильного испуга пациент скончался от
разрыва сердца; он не чувствовал, когда его на носилках понесли по лестнице вниз, то и дело
потряхивая и натыкаясь на обшарпанные стены. Из далёкого и невозвратного небытия, Кузьме
было решительно всё равно, что в комнату вошла милиция и блюстителям порядка пришлось
помогать «повешенному» Федоту вылезать из очень странной, наспех выдуманной петли.
Ничего не было странного в том, что Федот не мог слезть с окна сам. Понять надо...
Чтобы вразумить супружницу, - рассуждал он, входя в спальню после ссоры на кухне, -
надо ей каким-то образом хорошенько досадить. И лучшего способа, чем «повеситься», -
считал он, - нельзя было и выдумать. В одном только была загвоздка: Федот не знал в точности,
как это делается, да и под рукой, как на грех, не было ничего подходящего. Он подошёл к
большому, почти что во всю стену окну и посмотрел вниз: там, за стеклом, бренчала трамваями
Москва. Досадно, что из-за какой-то трёшки теперь столько беспокойства и ему, по вине свар-
ливой супружницы, приходится изобретать каверзы. Федот поднял голову: наверху, в правом
углу окна – открыта маленькая форточка. Вот если бы за неё как-нибудь уцепиться...
Федот влез на подоконник – благо, что широкий; будь настроение получше, так и поплясал
бы на нём. Он потрогал рукой форточку, - теперь она находилась чуть выше его лица. «Ведь, не
выдержит, окаянная!» - с шумом вздохнул Федот, изо всех сил стараясь натянуть на раму
форточки резиновую лямку подтяжек (Фрося запретила ему тратить деньги, покупать прилич-
ный ремень). Наконец, Федот изловчился и всё-таки зацепил лямку за раму. И только тут
заметил, что на стене, совсем рядом с окном, двойное колено обогревателя. Не долго думая, он
стащил с плеча вторую лямку и уже начал накидывать её на... Но не тут-то было: вторая лямка
лопнула, а та, первая, - она теперь съехала с рамы вниз и застряла в шарнире форточки!
Обескураженный Федот барахтался на окне, не зная, что предпринять. И вдруг его осенило:
стоило только слегка упереться ногой в нижнюю часть колена обогревателя, как он уже мог
достаточно приподняться, чтобы захватить как бы под мышку раму форточки, а следом - и
верхнюю часть обогревателя! Неудобно висеть этак, в плечах раскорякой, но несколько минут
можно потерпеть для того, чтобы в нужный момент изобразить будто его ноги «висят» над
подоконником...
Скучно, однако, ждать, сознавая, что никому на свете до тебя дела нет! Затея начинала уже
терять свою прелесть, как вдруг внимание Федота привлекли шаги в коридоре. «Никак САМА
решила сюда пожаловать!» - разом встрепенулся он и - принял позу...
Зачем же вспоминать, что было после... ведь, и без того тошно! Разве только для того, что
объяснить непонятливым милиционерам, отчего Федот сам не мог выпутаться из собственных
подтяжек... Но блюстители порядка не стали слушать: сняв с окна «повешенного», они аресто-
вали его «за хулиганство» и увезли в участок. Всё.
Чтобы дело не дошло до суда, Фросе пришлось заплатить за Федота довольно большой
штраф. И всё потому, что...
- Сердце-то не камень! - оправдывалась она вечером, обнимая плачущую Веру Карповну.
– Как же не заплатить?! Ведь, я с этим аспидом 10 лет прожила! Но зачем же твой братец - не
тем его поминать! – зачем же он до денег таким охотником оказался?
- За то сердешный и жизней поплатился... - вздохнула суеверная Настя, и дрожащими
руками поднесла Вере Карповне стакан с водой.
Вода в стакане плескалась. Сердце ныло. Все трое суток, пока Федот сидел под арестом,
Настя с Фросей держали соседку под своим крылом. Но сердце – сердцем, а Фрося никогда не
простит Федоту этой выходки! И потому, когда на четвёртые сутки Федота выпустили, Фрося
выгнала его из дому.
- Я же только досадить тебе хотел... - в отчаянии стонал Федот, стараясь не дать разъярён-
ной супружнице закрыть за собой входную дверь.
Но дверь с треском захлопнулась и он с шумом сполз по стене на пол.
- Не догадывается злющая баба, что мне и без того на людей тошно глядеть! - опять
простонал Федот. - Как я теперь предстану перед Верухой, а..?
- Перед «Верухой»? - задрожала в негодовании родимая дверь. - А вот, как: - тут дверь
снова распахнулась и...
Т.Н. МАЛЕЕВСКАЯ.
(Отрывок из нового сборника рассказов «Душенька». Изд. «Жемчужина», Брисбен, окт. 2006 г.)

34. 34 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
Н ачинается сказка от резвых затей, от весёлых пиров и обедов, наших славных и ласковых
дедов, из того старо-русского краю, а чем кончится сказка – не знаю...
Начало этой сказки рассказал нам К.Г. Паустовский в своей повести «Далёкие годы». Писа-
тель был хорошо знаком с подругой своей сестры Гали – Марусей Весницкой, гимназисткой
фундуклеевской гимназии в Киеве. Однако, даже в своей глубокой фантазии он не мог и пред-
полагать о столь невероятной, сказочной судьбе Маруси. В те славные времена нынешний
Тайланд назывался ещё Сиамом и властвовал в нём король Чулалонгкорн. Своей мудрой поли-
тикой король способствовал тому, что, вопреки вожделениям европейских колонизаторов –
англичан и французов – его страна никогда не подпала под колониальную от них зависимость.
У короля было 3 сына, из коих младший Чакрабон был любимцем отца. Учился он в одном
из английских университетов - не то в Кэмбридж, не то в Оксфорд. Порой принц вершил
дипломатические дела с властителями европейских стран. На летние каникулы принц ездил
домой, но только сушею, так как не переносил морского пути. Таким образом ему приходилось
пересекать европейские страны, Россию и Индию. В одну из таких поездок принц сильно забо-
лел под Киевом воспалением лёгких.
Сие прискорбное событие дошло до сведения русского царя, который распорядился поме-
стить принца в свой киевский дворец, чтобы его лечили лучшие тамошние врачи. У принца
была крепкая натура и он быстро встал на ноги, но лекари посоветовали ему остаться на
некоторое время, чтобы хорошенько окрепнуть к предстоящей дальней дороге.
Присутствие экзотического принца и оказанная ему царская милость привели киевскую
знать в смятение. Его приглашали в богатые дома на вечеринки, в его честь устраивали роскош-
ные балы, - одним словом его, как говорится, разрывали на части. В те времена было принято –
в награду за примерное учение и поведение – выводить старших гимназисток и гимназистов на
вечера и балы. Случилось так, что на одном балу принц познакомился с Марусей, и шаловли-
вый амур пронзил его сердце отравленной любовью стрелой. Однако, ему всё-таки пришлось
покинуть прекрасный Киев.
В Бангкоке, представ перед светлыми очами отца, Чакрабон отчитался за свои успехи в
учение и дипломатической деятельности. Рассказал также о своей болезни и тёплом гостепри-
имстве русского царя. Однако, свою любовь к русской девушке он от отца утаил. Король был
очень доволен отчётом сына и разрешил ему удалиться в любое, самое укромное местечко, где
бы его никто не беспокоил и даже не предполагал о его присутствии.
Такую безграничную свободу Чакрабон использовал совсем иначе. Он инкогнито отправил-
ся обратно в Киев, разыскал свою горячо любимую Марусю, женился на ней и увёз её к себе в
Бангкок. Король и королева не одобрили поступок сына, а придворные советники так уж сов-
сем проявили к принцу и его жене явную ненависть.
Король, однако, не отлучил сына от участия в государственных делах, хотя принц и был
под влиянием своей жены. Говорят, что Маруся настояла на том, чтобы улицы Бангкока освети-
ли электрическим освещением, что совсем переполнило чашу ненависти придворных...
По какой-то неизвестной причине пошёл мор на королевскую семью: умерли 2 старших
сына короля, вслед за ними скончались король с королевой. Чакрабон стал королём, и его жена
Маруся – сиамской королевой.
Однако, ненависть придворных и прочей сиамской знати к королеве всё ещё жила. Они её
явно презирали и в конце концов отравили.
Король страшно горевал. Похоронив жену, поставил ей большой памятник в виде чёрного
слона с опущенным хоботом и поникшей от горя головой. На этом, казалось бы, сказка должна
была закончиться... Однако, человеческая пытливость не удовлетворилась таким прозаическим
концом и требовала продолжить эту чудесную сказку.
И вот в 1986 году некий соб.корреспондент московской «Правды», Валериан Скворцов,
знакомый с повестью Паустовского, решил разыскать «чёрного слона» и узнать историю этого
памятника. Слона он, однако, не нашёл. А историю всё же узнал от правнуков Чакрабона. Тут
развернулась настоящая, но всё же сказочная действительность...
Вместо Маруси Весницкой, нам представилась Катя (Екатерина Ивановна) Десницкая, рож-
дённая в 1886 году в городе Луцке, о чём свидетельствует запись в метрической книге Св.-
Троицкой церкви в Луцке под № 16.
Родилась Катя в семье статского советника Ивана Сергеевича Десницкого, чей надгробный
памятник и сейчас ещё стоит на церковном погосте Св.-Троицкой церкви.

35. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 35
Сказка Паустовского отчасти соответствует действительности, но внучка Кати - принцесса
Нарисари - внесла в рассказ Паустовского некоторые подробности, неизвестные писателю.
Однако, они ничуть не повлияли на сказочность столь фантастической истории.
По словам Скворцова, во дворце Чакрабонов на Махараджа роуд в Бангкоке и по сей день
существует русский дух и так же «Русью пахнет». В приёмной висят портреты старого короля,
изображённого вместе с русским царём, Императором Николаем II, портрет Чакрабона в
русской гусарской форме со значком акад. ген. штаба и мелкие вещички – статуэтка тройки,
скачущей во весь опор. Там также висит портрет неописуемой красавицы истинно русского
типа – Кати, или, как её в Сиаме прозвали, принцессы На Питсанулок.
Что же нам рассказывает принцесса Нарисари?
В поисках защиты от европейских колонизаторов, король Чулалонгкорн обратился к рус-
скому царю, Императору Николаю II. Приехав в Россию, король привёз с собой младшего сына
с намерением оставить его там учиться. Государь Император приветствовал это желание коро-
ля и взял молодого принца под своё покровительство, назвав его своим «приёмным сыном».
С принцем Чулалонгкорн - привёз ему также компаньона, некого Най Пума, в обязанности
которого входило следить за тем, чтобы принц прилежно учился и не предавался лени. Однако,
это было излишне, так как принц учился великолепно и проявлял большое прилежание, причём
преуспевал в русском языке, литературе и истории
Оба – и принц, и Най Пум – окончили пажеский корпус с отличием и вышли в Лейб-
Гусарский Его Величества Полк, после чего оба поступили в Академию генерального штаба.
Будучи офицерами, они часто посещали дом богатой гусарской вдовы Храповицкой, где и
состоялось знакомство Чакрабона с Катей. Сама же Храповицкая проявляла любовную неж-
ность к Най Пуму, - это кончилось тем, что Най Пум принял православие и остался в России.
Во время Первой мировой войны он командовал кавалерийским полком и храбро сражался
против немцев.
Чакрабон, в свою очередь, как говорят, «по уши влюбился» в Катю, да и она тоже питала
любовные чувства к принцу. Катя в то время переехала из Киева в Петербург к брату для того,
чтобы пройти курсы сестёр милосердия и отправиться в действующую армию на Дальний
Восток. Там шла война с Японией. С большой горестью расставалась влюблённая пара моло-
дых людей; впоследствии принц посылал любимой телеграммы с выражением искренней люб-
ви к ней и заботы о её благосостоянии. Одна такая телеграмма содержала формальное предло-
жение на супружество. Катя не сомневалась в искренности своего возлюбленного и безогово-
рочно согласилась на предложение.
Война на Дальнем Востоке закончилась. Катя вернулась в Петербург. На её девичьей груди
красовался белый Георгиевский крест, заслуженный ею на фронте. К тому времени Чакрабон
окончил Академию и собирался покинуть Россию. Следовало только жениться. Но он прекрас-
но знал, что этого он в России сделать не может, так как о его любви к русской девушке его
родители ничего не знали и вряд ли они согласились бы на этот брак. Император Николай II не
мог взять на себя такую ответственность, поэтому он также не дал своего благословения.
Но, как говорится, «Любовь не картошка, не выкинешь за окошко», и человеческая смекал-
ка горазда на всякие уловки.
Молодые любовники решили ехать вместе и где-нибудь по дороге обвенчаться. На про-
щальной аудиенции у царя, Чакрабон от души благодарил за царскую милость, причём напом-
нил о том, что он увозит с собой наилучшие впечатления и воспоминания о России, а также
орден Св.Андрея, полученного из рук самого Государя. Но о том, что увозит с собой свою воз-
любленную Катю – умолчал.
Бракосочетание состоялось в Константинополе по православному обряду. Однако, Чакра-
бон не повёз свою жену прямо в Бангкок, так как не был уверен в том, что её там примут с
распростёртыми объятиями. Он её временно оставил в Сингапуре, а сам отправился в разведку,
то есть, предупредить родителей о содеянном «преступлении».
Родители, естественно, не похвалили сына за содеянное, но всё же отнеслись ко всему
враждебно-безразлично: они отвели ему и его жене обособленное жилище на Махарадж роуд.
Однако, король не лишил сына участия в государственных делах и дал ему незначительное
место. Всё же такое полу-отлучённое положение принца длилось недолго. Катя родила сына, и
это событие расплавило твёрдый лёд, сковавшийся вокруг четы Чакрабонов. Сама королева,
сменив гнев на милость, послала Кате несколько комплектов сиамской женской одежды, что
обозначало признание Кати своей невесткой. Король также дал более важное назначение сыну,
сделав его инспектором вооружённых сил и личным представителем короля в особых случаях.
Принц Чакрабон, однако, прожил недолго: он неожиданно скончался в 1920 году в Синга-
пуре. Катя в то время находилась в Шанхае, где занималась благотворительностью среди обез-

36. 36 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
доленных русских эмигрантов. По смерти мужа она вернулась в Бангкок для совершения
погребального обряда. Она своего мужа пережила на 40 лет, и скончалась в 1960 году в
Париже. Её внучка Нарисари собирается издать книгу, где она опишет всю эту сказочную
историю русской гимназистки фундуклеевской гимназии в Киеве, которая стала женой
сиамского принца и которая, при более благоприятных условиях, имела возможность стать
королевой...
Составил и читал по русскому радио SBS в Мельбурне - И. Смолянинов.
Член Союза Писателей России.
Янтарь - окаменевшая смола хвойных деревьев, росших около 50 миллионов лет
назад, главным образом на юго-востоке Скандинавии и на части территории
нынешнего Балтийского моря. С древнейших времён янтарь привлекал к себе
внимание человека удивительным тёплым золотистым цветом, богатством оттенков,
прозрачностью, а также податливостью к обработке, пластичностью. Янтарю
приписывали магические свойства, в древности из него изготовляли различные
предметы культа – амулеты, а также в христианском мире - чётки, кресты...
В античном искусстве из янтаря выполнялись и светские предметы, украшения –
браслеты, бусы, вырезались камеи и инталии. Встречаются изделия из янтаря и в
искусстве Древней Руси.
Новый расцвет светского янтарного искусства начинается в Европе в 16-м веке.
Центры обработки янтаря возникают на территории Северной Германии, Польши,
Прибалтики. В этот период создаётся большое количество самых разнообразных по
характеру изделий, многие из которых предназначаются для дипломатических
подарков. Попадая в королевские сокровищницы и кунсткамеры, эти дары положили
основу таким значительным европейским музейным коллекциям художественного
янтаря, как собрания королевских замков в Стокгольме и Копенгагене, в Дрездене,
замка в Мальборке близ Гданьска, музеев в Вене, Лондоне и Флоренции.
Привозятся янтарные дары в Россию. В 17-м веке они оседают в сокровищнице
русских царей - Оружейной палате Московского Кремля. Сохранились старые
архивные с упоминанием подношений, датами и источниками поступлений,
именами дарителей. К сожалению, не все из этих вещей дошли до нашего времени,
большая часть погибла во время пожара 1737 года. Но и в настоящем виде собрание
изделий из янтаря в Оружейной палате остаётся уникальным.
Н.С. Григорович.
Вот и летние дни убавляются. Нынче утром, судьбиною горькою
Где же лета лучи золотые? Истомлённый, вздохнул я немножко:
Только серые брови сдвигаются, Рано-рано румяною зорькою
Только зыблются кудри седые. На мгновенье зарделось окошко.
Но опять это небо ненастное
Безотрадно нависло над нами, -
Знать, опять, моё солнышко красное,
Залилось ты, вставая, слезами... А. ФЕТ.
Старуха три года на мир сердилась, а мир того и не знал...

37. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 37
Злой не верит, что
есть добрые люди...
(Рассказ)
Л ето. Смотрю я как-то из окна моей мастерской: у загородки сада стоит крестьянский маль-
чик лет двенадцати; на руках у него - маленькая девочка.
- Дедушка, - обращаюсь я к живущему у меня старику, сторожу, - взгляни, что это за
парнишка? Который раз замечаю: стоит у загородки и всё смотрит на торфяное болото...
- Э-э... да это Колька-вор. Глядит на пленных мадьяр, что в торфяном у Блудова работают.
Отца-то его на войне убили. Вот он и глядит на них: думает, дурачок, что они-то и убили отца...
- А почему, - говорю, - он вор?
- Все знают. Утром у меня рыбу таскал – я сам видал. Его много били за это самое
воровство.
Я пошёл к Кольке. Тот, было, наутёк.
- Постой, Колька! – крикнул я.
Он остановился. Смотрит пристально. На нём рваная женская кофта, из-под которой торчит
грязная рубаха. Худенькая шея, лицо болезненное – бледные губы открыты, длинные ресницы
больших карих глаз слиплись, а в глазах обида и печаль. Он уставился на меня недоверчиво.
Крепче стиснул в руках сестрёнку свою, замотанную в жалкие лохмотья.
- Колька, - говорю, - что ты всё под гору смотришь на пленных?
Он ответил:
- Они мово тятьку убили. Почто?
- Коля, - стал я объяснять ему, - война идёт. Может, и не эти мадьяры убили твоего отца.
Много воюет и их, и наших...
- А почто?
- Как «почто»? Враги. Ну и воюют.
- Не-е, - говорит Колька.
- Как это «не-е»? Что ты! Они тоже подневольные...
- Кто тебе сказал?
- Война... Понимаешь? Есть враги. И наши тоже там у мальчика отца убили... и такой же
там Колька, как ты, сиротой остался...
Продолжая пристально смотреть на меня, он спрашивает:
- Я-то ведь, мал ещё... А тот Колька больше меня?
- Такой же, как и ты.
- Ну так чего же? Нам вот и не вспахать; боронить-то ещё можно, а соху – где же! – не
достать!
- Твоя мать где?
- Говорят, в терпевном доме в Ярославле.
- Ну это тебе, Колька, наврали! Такого и дома нет, - говорю я, озадаченный. – Пойдём к
тебе. С кем живёшь?
- Вот с ей, - показал он на сестру.
Коля повёл меня к себе в избу. Изба – бедная, у самого края небольшой деревни. Выбитые
окна заткнуты соломой и тряпками. Темно. Печально.
Коля опустил сестру в корзину с грязным одеяльцем. На полу валяется большой лапоть.
«Отцовский», - подумал я. Мяучит котёнок. На столе стоит крынка, в крынке вода. Тут же –
корка хлеба, облепленная мухами, да половина репы.
- Пойдём, Коля, жить ко мне. Бери сестру, а я возьму котёнка. А что – рубашки и портки
есть?
- Есть одна, а другое всё украли.
Он достал из печи грязную рубаху.
Так и пришли ко мне.
- Вот, - говорю, - Коля: живи тут, рядом с дедушкой – здесь, в этой комнате. Да сбегай к
Павлу Киселёву, позови его.
- Не-е, - запротестовал Колька: - он меня оттаскает...
- За что?
- Я у его лепёшки украл.
- Разве ты воруешь? Лучше попросить «ради Христа»,
- А как же! Я ведь, сестре. Да и сам поем... чем отнять из-за куста.
Тут дедушка отозвал меня на крыльцо.

38. 38 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
- Эх, Киститин Лисеич, чего это, право! Почто Кольку привёл? Беда: он ведь, во-о-ор!
- Ну ничего, дедушка, как-нибудь... Пойди за Павлом. А ты будешь сыт, Коля. Только не
воруй. Слышишь? А то пропадёшь. Сестру пожалей…
Павел пришёл недовольный, сумрачный.
- Послушай, - обратился я к нему, - что это Колька мне про мать сказал?
Павел, сморщив брови и прищурив глаза, процедил:
- Гулящая она была. Отец-то Колькин из солдат когда пришёл, её не застал уже. Колька-то
его, а девочка - от Шематова: он вроде как дармоед какой был – не то барин, не то что... не
разберёшь. Только он её и увёз. А Колька – вор. Всё тащит. Но, вестимо: больше, чтобы съесть.
А мать – что: пила вино! Красивая была. Ох, красивая...
- Ну, так послушай, Павел, - сказал я: - как же это Кольке одному кормить сестру? Они же
дети! Подумай!
- Это верно, - согласился Павел. – Ну, что же теперь делать? Отца убили на войне. Три
рубля пенсии матери платят. Да где она? Ему же по малолетству её не дадут! Да теперь и нет
уплаты: царь отказался – с престола сошёл. Вот вчера все пленные, что было их, все уехали:
теперь свобода; мать-то одного пленного приезжала сюда, ну, только били её очень – конечно,
парни; ну, она и не кажет более носа... а, пожалуй, её и нет больше.
- Павел, - распорядился я, - стащи постели с чердака: надо детям постелить. Пусть живут!
Мне жаль Колю...
- Всех теперь не пережалеешь, - сказал Павел, - явный фахт. Но, он человек, конечно, мне
его тоже жалко. Вот только он вор... вот что!
У тром Колька умылся и пил с сестрёнкой чай. Видно было, что он доволен. И необыкно-
венная радость была в душе моей, будто я нашёл драгоценный клад в жизни, и не верил
тому, что Колька вор.
- Коля, можешь сходить на станцию? Купи мне три пачки папирос. Я тебе напишу – отдай
эту записку Казакову в буфете. Вот деньги, «керенка». Знаешь деньги?
- Не-е...
- Да ты просто отдай Казакову - он знает.
Через полчаса Колька вернулся, принёс папиросы, мелочь сдачи и... толстую стеариновую
свечу.
- А свечу где взял? – удивился я. Заработанный ломоть
- Из фонаря украл, - невозмутимо заявил Колька. лучше краденого каравая.
- Как из фонаря? Да разве можно?!
- Чего ж, никто не видал! Я ведь, ничего...
- Коля, да нельзя же этого! Ведь, тебя бить будут. Ведь, это нечестно. Грех! Я с тобой жить
не стану: ты вор. Нельзя этого!
- Не буду больше! – пробормотал Колька.
- Вот что: свечку отнеси назад – тихонько поставь на место, откуда взял.
Говорю Кольке, а сам думаю: поймают Кольку, изобьют...
- Нет, не относи: её надо в помойку бросить, за сарай.
- Свечка-то больно хорошая! Думал, засвечу с дедушкой... – защищался Колька.
- А ты сказал ему, что украл? – спросил я у Кольки.
- Сказал.
- Что ж, он ругал тебя?
- Не-е...
Ночью слышу – Колька глухо кашляет. Утром смотрю – он бледный. Пришёл Павел. Я ему
говорю:
- А ведь, Колька нездоров.
- Вестимо, - сказал Павел, - явный фахт. Ещё бы: как его били! Он в Плечове платок украл
и сестре повязал: любит её очень. Платок-то узнали, ну и били – ногами топтали. Крови вышло
из горла – ужасти! Вор потому что, явный фахт...
Я заглянул вечером в полуоткрытую дверь Колькиной комнаты. На постели сидит сестрён-
ка и смотрит бирюзовыми глазами на брата. Тот на столе разложил свои богатства: ленточку,
остаток тесёмки, цветные шерстинки, крашеный поплавок, который я подарил ему, старый
пенал, катушку, две пуговицы, сломанный перочинный ножик... На столе горит огарок укра-
денной свечки и Колька, нагнувшись, шьёт из рубашки, которую я ему подарил, платье для
своей сестры. Худые руки Кольки тянут иголку. Он с заботой и вниманием изредка взгляды-
вает на сестру и говорит:
- У Авдотьи видал голубую тесёмочку, вот бы обшить шею хорошо. Не даст!

39. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 39
И Колька опять шьёт.
- Какую карамель я ел, - рассказывал он сестре: - жёлтая, красная, зелёная, разная... Вот
карамель! Ты не едала, а я успел. Теперь нет больше. Пряник я видал раз в трактире: большой
такой конь, а на нём – вот, как мадьяр в каске, что отца убил, с усами, весь белый. Их господа
все едали. Теперь нету. Вот украл бы, ежели бы где нашёл... Вот пряник, посмотрела бы ты! Ну
и скусный! На станции больше нет буфета. А чего там было! Мать квасу дала мне раз испить.
Ты не пила, а я успел. Белый хлеб, баранки... А вот просфора святая - мать приносила - как
репа! Я успел едать, а ты - нет.
Сестрёнка с любовью и с любопытством слушает брата. И странно – никогда не плачет. В
ней тихая гордость...
Возвратясь в мастерскую, я вспомнил, что у меня в ящике - в шкафу, где аптечка – есть
сухая малина. Разбирая, я нашёл в бумажном мешке, на дне, остатки киевского варенья – деся-
ток сухих ягод в сахаре.
- Коля! – крикнул я. – Вот гостинец: немного, но возьми.
Дети сидели друг против друга – сестра ела, а Коля смотрел близко на неё. Смотрел и радо-
вался, что вот и она успевает изведать этих сокровищ...
Н оябрь в Москве. Трудно достать сахару, соли, хлеба. Я набрал разной рухляди, занавески с
окон, бельё, сапоги, старое пальто, шубу для обмена. Достал и пропуск к себе в деревню
по железной дороге, и залез в теплушку – вагон товарного поезда.
В вагоне едет со мной весёлый молодой человек - галифе, ухарски надетый картуз, военная
шинель. С ним молодая женщина, повидимому, жена. Он – парень разбитной. Тут же в вагоне
разрубил скамейку, из щепок разжёг костёр, вынул чайник, достал стаканы. Откуда-то появи-
лись давно невиданный белый хлеб, сало, колбаса. Обратясь ко мне, парень спросил:
- Далеко едете, папаша?
- Да вот, до Павлова.
- Закусите! Копчёности. Мы едем дальше – с Ярославля, и по Волге.
- Благодарю, - сказал я. – А вы не боитесь так огонь разводить? Ведь, прямо костёр. А тут
большие кипы газет – не попала бы искра: сгорим!
- Папаша, не бойтесь: мой вагон; это я везу литературу. Вот, скушайте: колбаса из Киева,
привёз копчёности. В Киеве ещё всего хватит. Белые булки – ой, как выборгские крендели!
Жена засмеялась и мне на ухо:
- Он «литературу» везёт, а внутри там мануфактура! Не дурак он у меня.
На станции Павлово народу тьма тьмущая – мешочники. Подбегает Павел.
- Я без лошади, - говорит. – Пойду поищу, кто довезёт. Третьего дня из Периславля приехал
какой-то начальник Штюрьме, у вас ружья взял. Читал бумагу охранную, и: «Мне, - говорит, -
плевать на неё».
- А что Колька?
- Э-э... Да вот что: мать приехала! Ну, а с ней - такой «козырь». Платье на ней шёлковое,
кольцы... вот форсит! Кольку и его сестру увезла. Поплакала она, когда увидала их, и всё цело-
вала. Чего ещё! Не надо говорить только, ни-ни... Для вас оставила полпуда* белой муки, икры,
сахару... Вот, поди барыня чисто!
Я вздрогнул. Глубоко внутри больно кольнуло. Испугался даже. А я-то... куда же я вёз
карамель, которую с таким трудом достал в Москве?!
И стало мне так одиноко, так пусто...
К. КОРОВИН.
Пуд*-16.38 кг.
Парфянская стрела.
Парфяне славились как меткие стрелки. В сражении часто прибегали к
хитроумному приёму: притворно обращались в бегство, когда же противник,
успокоившись, терял бдительность, парфяне неожиданно возвращались и,
осыпая неприятеля градом стрел, поражали его. Отсюда парфянской стрелой
шуточно называют находчивый довод, приберегаемый к концу спора и приводя-
щий собеседника в замешательство.
(«Крылатые слова», Н.С.Ашукин и М.Г. Ашукина, Москва 1987 г.)

40. 40 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
«Караматэ..!» - прокричал за моей спиной попугай.
– Ложись, стрелять буду!»
Я оглянулась: зелёный попугайчик сидел, крутя головой и раздражённо перебирая лапками.
«Маценапа..!» - закончил свой странный монолог болтливый пернатый.
- Не удивляйтесь, - сказала мне вошедшая хозяйка, - он болтает, что
попало!
- А что это за странные слова, похожие на японский язык?
- Не знаю, сам придумывает…
- А насчёт стрельбы?
- А-а… Это он вчера с дедом смотрел детектив, там и нахватался.
- Сколько же он знает слов?
- Да кто его знает, никто не считал.
- Как же вы его такому научили? Мы своего предыдущего попугая обучали
по специальной программе, но… впустую.
- Ну, у нас зато другая проблема: от его болтовни болит голова! Всем и всему подра-
жает! Утомительный талант. Вот, на днях нам привезли мебель; так пока грузчики вносили и
протискивали мебель через узкие проёмы дверей, Кешка сидел в клетке внимательно-при-
тихший; но после их ухода – уже три дня подряд!! – мы слушаем «их мнение» о нашей
квартире, о сложных разворотах и пр., и пр. Причём Кешка орёт с таким азартом, как будто сам
таскает тяжести…
Я с восторгом слушаю о полюбившейся птичке – ведь, здесь я нахожусь не случайно: про-
читав в газете о распродаже волнистых попугайчиков, мои ребята решили ещё раз попытать
счастья в обучении пернтых.
У хозяйки, кроме болтуна, их оказалось более десяти. Но они нас уже не интересовали.
- Продайте нам Кешу! Назовите любую сумму, мы согласны.
Немного поторговавшись, хозяйка отдаёт попугая. Мы быстро забираем испуганного гово-
руна, боясь, что хозяйка передумает.
В новой квартире Кеша молча просидел три дна. Нахохлившись, раздражённо перебирал
клювом перья, стараясь не смотреть в нашу сторону. Как видно, ни мы, ни наша квартира ему
не нравились. Мы посоветовались, и решили выпустить его из клетки. Время было обеденное,
за столом как раз собралась вся семья.
Выход на волю длился несколько секунд, – несколько раз зелёная злючка пикировала над
нашими головами, потом уселась посредине стола; потом попугай быстро пробежал между
тарелками, подскочил к моей руке и больно ударил клювом.
- За что? – только и успела воскликнуть я.
«За всё!» - всем своим видом говорил попугай, бегло заглядывая в незащищённые тарелки.
Быстро перекусив, Кешка уселся на спинку стула и, впервые за три дня, заговорил. И тогда
мы поняли, что время он зря не терял: тонким высоким голосом он начал свой рассказ на стран-
ном «японском» языке, сотрясая комнату эмиционально-выразительной речью.
Мы притихли: что-то знакомое проскальзывало в его выступлении. Но в чём была загвозд-
ка, поняли лишь тогда, когда через малый интервал Кешка неожиданно сменил тональность:
«Камаца фаря», - сказал он низким, глуховатым голосом моего неразговорчивого мужа.
Вот тут-то всё и прояснилось: именно так мы разговаривали между собой – долго, быстро,
односложно… Внимательная птаха правильно уловила не только наши интонации, но и черты
характера!
Так постепенно новый жилец осваивал нас, нашу квартиру, наш быт.
С удовольствием летая по квартире, он делал временные передышки на наших плечах и
запасных аэродромах голов. Особым местом для Кеши была кухня, где он, наблюдая за руками,
щебетал мне в ухо:
- Шинкуешь..?
- Шинкую, шинкую… - отвечала я нашему общему любимцу, стараясь при этом угостить
его чем-нибудь вкусненьким.
- Спасибо..! - говорила благодарная птичка, заглядывая в очередную кастрюлю.
Вот так у нас появился новый член семьи – иначе его и не назовёшь. Как и у прежней
хозяйки, он пересказывал телевизионные передачи, дразнил детей и… просто от души говорил.
Причём во всю глотку.
Но у нас от него голова не болела.
И.С. Лобода.
Хабаровск.

41. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 41
М не кажется, что «люди с цитатами», это – самая скверная разновидность
человеческой породы...
Звонит такая разновидность по-телефону:
- Алло! Это ты? Идём сегодня в театр!
- Нет, спасибо... нет настроения: скучно что-то, на душе нехорошо...
- Что?
- Скучно, говорю.
- Ладно там... «И скучно, и грустно, и некому руку подать...»
- Что?
- Руку подать.
- Какую руку?
- Ладно! Не искушай меня без нужды. Идём, и всё тут! «Марш, марш вперёд, рабочий
народ...»
- Что?
- Народ, говорю, пошёл нынче! Что ты всё ноешь? «Понапрасну, мальчик, ходишь, пона-
прасну ножки бьёшь...»
- Что такое сегодня по-телефону: то ручки, то ножки! Алло?
- Да, да, это - я. А насчёт ножек, это верно. Пойдём в варьете! Надо, ведь, куда-нибудь по
вечерам забираться. Лето, брат, прошло - «Уж небо осенью дышало, уж реже солнышко
блистало...»
- «...Короче становился день».
- Совершенно верно: «Короче становился день». Так что – идём, что ли? Одному как-то не
хочется, привык я к тебе. «Привычка свыше нам дана, замена счастию она...»
- Что? Алло! Барышня, не разъединяйте!
- «Замена счастию она...»
- Одни пойдём или с жёнами?
- Господи! «Когда бы жизнь домашним кругом...» Пойдём, брат, один раз по-холостяцки!
- Что? Барышня, ради Бога, не разъединяйте! Что ты сказал?
- Одни. Понимаешь, одни! «И пошли они, солнцем палимы...» Проведём вместе вечерок,
ладно? «Проведёмте, друзья...» И Парамонова захватим.
- А собраться когда?
- «Как ныне сбирается вещий Олег...» Да какие же сборы – «тяп-ляп, готов карап!»
- Что?
- «Тяп-ляп», - говорю, - «готов карап».
- Карап?
- Да, карап: сборы недолги. Одна нога здесь, другая там. «Он и ахнуть не успел, как на него
медведь насел...» Я за тобой заскочу. «Хоп-хоп, фердхен лауф галоп...» Что? Да. «Мчатся тучи,
вьются тучи...» И помчимся. А после – «Друзья, умчимся туда...» И проведём вместе всю ночь.
Что? Да. «Тиха украинская ночь...»
В этом месте его, говорящую по-телефону разновидность, нужно прервать - приблизить к
себе трубку, и ясно и чётко заговорить:
- Эй, ты! «Зима, крестьянин торжествуя... В салазки Жучку посадив... Ему и больно, и сме-
шно... Мой дядя самых честных правил... Цыгане шумною толпой... Ехал чижик в лодочке...»
- Что?
- «Да, в генеральском чине... Хрен редьки не слаще... Из тёмного леса навстречу ему...
Громче музыка играй... На холмах пушки, присмирев, прервали свой голодный... И се равнину
оглашая...» Пошёл к чёрту! Понял? Раз и навсегда!
Только так их, людей с цитатами, и можно отвадить.
Ал. Авдеев.
«Рубеж», Харбин 1931 г.
Сердитому кланяться,
а он пуще чванится.
Свинья навстречу – к счастью.

42. 42 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
(Юмористический рассказ)
...И несколько дней подряд мы возвращались домой, совершенно выбившись из сил,
проклиная весь свет, и жизнь, и себя. Жена Маруся потеряла две ручные сумочки,
одну галошу и непостижимым образом – новый корсет «Виктория». Я посеял хороший зонтик,
портмоне, а тёща – целую нижнюю челюсть. Правда, челюсть была вставная, но всё же она
стоила около ста рублей. С другой стороны я был отчасти доволен: без нижней челюсти тёща
полуонемела.
Когда мы все дошли до невменяемости, навернулся друг детства моей жены, Николай
Иванович. Выслушав наши ламентации, он засмеялся и сказал, похлопывая меня по плечу:
- Господи! Когда же ты перестанешь быть неисправимым провинциалом? Кто же в наши
дни так действует? Просто-напросто, напечатай объявление! Постой, хочешь, я сам тебе состав-
лю текст?
Странно, что Николай Иванович умеет составлять деловые бумаги так хорошо: живёт, как
птица небесная, шляется по театрам и кабаре, гоняется за артисточками, и вдруг - «Тихая семья
без детей ищет квартиру из трёх-четырёх комнат в центральной части города, не выше второго
этажа, окнами на улицу, ценой в 70-80 рублей. Предложения с точным обозначением всех усло-
вий адресовать Тихону Петровичу Лошкарёву».
В день появления нашего объявления писем не было. Но тёща потеряла в этот день и
верхнюю челюсть, которая стоила тоже окола ста рублей: она ездила в редакцию, потребовать
исправления допущенных в тексте объявления ошибок и от злобы выронила другую челюсть...
Текст объявления был достаточно странным: «Тихона семя. Бес детей. И счёт каватины в
три четыре коронаты, не выше центра. Льняной час. Ты в городе? Ценю 7080 рублей. Предло-
жения адреса Тихмень, У. Петровичу Мошкарёву».
В редакции извинялись: какой-то «...» напутал. Заставили немного приплатить. А на второй
день стали приходить письма с разными предложениями. Мы условились, что читать будем все
вместе, вечером. К вечеру накопилось пакетов до пятидесяти, и две телеграммы. Разумеется,
телеграммы распечатали и прочли первыми. Оказалось, они служат ответом на первое, иска-
жённое каким-то «...» объявление. В первой телеграмме было следующее: - «Ничего не поняла.
Урвись вечером, оставив дракона дома. Встретимся там же. Люська».
Я, понятно, захлопал глазами. У Маруси всё лицо покрылось пятнами. Николай Иванович
присвистнул. Тёща всплеснула руками. Пришлось оправдываться. Бился целый час, убеждая,
что тут какая-то путаница. Николай Иванович заступился, спасибо ему. Принялись со страхом
за вторую телеграмму: «С льняным семенем тихо. Бездетнова сыновья прекратили платежи.
Пригласили кредиторов на 17. Дадут по гривеннику за рубль. Пришлите векселя. Сыроежкин».
Тут уж и тёще было видно, что произошла путаница. Мы принялись за письма. Первое
было в изящном деловом конверте с княжеской короной. «По приказанию его сиятельства,
князя Анатолия Александровича Кундурашева, контора имений его сиятельства сим извещает
Вас, Милостивый Государь, что совершенно подходящая Вам дача в батумском имении его
сиятельства «Акрополь» размером двести пятьдесят десятин, из которых тридцать десятин под
виноградником, с домом в 18 комнат и прочими службами, а также собственной пристанью, а
при желании и парусно-моторной яхтой его сиятельства «Лилия», может быть сдана Вам на
текущий сезон. Окончательная цена 7,000 рублей, половина вперёд. С почтением, Главный
Управляющий статский советник Крестовоздвиженский».
Тёща мечтательно вздохнула:
- Батуми? Это не в Финляндии?
Сиятельное письмо отложили в сторону. Взялись за другое. «Милостивый Государь! –
стояло в нём. – Вы ищите квартиру. Да, многие теперь ищут квартиру. Даже слишком многие!
А вот, искать то, что дороже всяких квартир, никто не хочет. Надо искать истину! Остальное
приложится. Покойный Лев Толстой был вполне согласен со мной в этом отношении, хотя на
вопрос о без-убойном питании мы смотрели с разных точек зрения. Брошюры посылаю Вам по
почте. Ниже Вы найдёте мой адрес. Пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне за всякими
разъяснениями. Капитан Брюквин».
Мы распечатали новое письмо: - «Так что который человек хочить лобасъ, то штобы
тольки не под мучной товар, а то тольки крыса разводица. Семьдисят
пьят и ни гроша меньши. Возли самово Вокзалу, так што очинь Вот тебе грош за
подходячее. Но тольки штобы завтра жы, а то есть канкурент». красивую ложь…

43. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 43
Лобас - это, повидимому, лабаз, помещение для хранения и торговли зерном, мукой. Мы
решили, что нам это не подходит.
«Стыдитесь! – огорошило нас следующее письмо. – К позору человечества, в наше матери-
алистическое время мальтузианство* растёт и растёт. Куда же мы идём теперь, если господа
подобные вам цинично хвалятся неимением детей? Опомнитесь, господа! Знаете, как великий
Гюго назвал детей: - «Дети – это цветы жизни!» Председательница О-ва Покровительства дето-
рождения «Очажок», Гликерия Сапун».
Очередное письмо всем нам понравилось деловитостью, оно резко отличалось от преды-
дущих. «Имею возможность передать Вам, Милостивый Государь, господин Локшарёв, подхо-
дящее Вам жилище, которое покидаю с глубоким сожалением, переводясь на Дальний Восток.
Правда, оно не из 3-4 комнат, а из 14-и, но ведь, заняв потребное Вам количество комнат, Вы
остальные сможете сдать хотя бы под какую-нибудь контору. До центра города я пешком дохо-
дил всегда не больше, как через 55 минут. Этаж – пятый, но это более гигиенично. Что касается
цены, то пожалуйте ко мне. Инженер Солёный».
«Душка!..» – стояло в следующем письме. И меня, как говорится, снова точно кипятком
обдало. Тёща ахнула, уронила очки, всплеснула руками. Я хотел, не читая, разорвать письмо,
но Маруся взъелась:
- Нет уж, читай... Читай!
Пришлось читать: - «Душоночек! Ты – интересный мужчинка! У меня совершенно случай-
но освободилась одна прелестнейшая комната. Попросту, Гаврик оказался сверхъестественным
подлецом, и я его выгнала. Но только ты немедленно пришли мне сотняшку: портниха с ножом
к горлу пристала...» Дочитать не удалось - Маруся вырвала у меня из рук письмо и порвала его
в клочья.
«Квартирный вопрос, - стояло в следующем письме, - является одним из труднейших
вопросов в условиях современного экономического строя. Вы, Милостивый Государь, страда-
ете. Но страдают и миллионы Вам подобных. Почему? Во имя чего? Ведь, великие умы уже
давно разрешили эту проблему, и не только теоретически, но и практически: кооператив! Да,
кооператив квартировладельцев! Вот то, что Вам нужно. Я, нижеподписавшийся, являюсь
инициатором и организатором. Квартиранты всех стран, объединяйтесь! В единении сила! В
кооперативе спасение! Первоначальный взнос – 25 рублей, плюс 10 рублей на канцелярские
расходы».
Следующее письмо гласило: - «Вы берёте новую квартиру. Для новой квартиры нужна
новая обстановка. В моём магазине «Конкордия» вы найдёте всё, что вам нужно, по ценам
ниже фабричных. Имеются и подержанные вещи. P.S. Не купите ли хорошую энглизированную
молодую кобылу рыжей масти заводов Гукасова, с аттестатом. Имеется также молодая немка
из Риги с двумя иностранными языками».
В следующих письмах нам рекомендовалась для новой квартиры пожилая, но честная
кухарка, могущая готовить и свадебные обеды. Кто-то предлагал войти в компанию и вместе
открыть кинематограф на бойком месте, и т.д., и т.д…
Маруся скоро соскучилась, у неё разболелась голова.
- Ты, Тиша, - сказала она, - займись делом, не отлынивай: ведь, надо же решить, как быть.
- А ты?
- А я пойду подышать свежим воздухом. Николай Иванович, вы можете меня сопровож-
дать?
Они ушли. Я пересматриваю и пересматриваю полученные письма. Ещё пять, ещё десять,
ещё... Но вот, они возвращаются с прогулки. Маруся ласково ерошит мои волосы. Николай
Иванович треплет меня по плечу. Тёща в соседней комнате, брызжа слюной, пытается что-то
объяснить моей Марусе, но Маруся отмахивается и смеётся.
- Вот ещё! – шепотком отвечает она. – Это вам, мамаша, только кажется. Знаю, знаю!
Говорили уже. Без вас знаю...
М. Первухин.
«Пробуждение», Петроград 1915 г.
* Мальтузианство - реакционная буржуазная теория, согла-
сно которой нищета трудящихся в условиях капитализма
будто бы обусловлена не эксплуататорским характером это- Утверждают знатоки, что Миль-
го общественного строя, а действием закона абсолютного тон написал «Потерянный рай»
перенаселения, т.е., тем, что численность населения, как после того, как женился. Когда
правило, растёт быстрее, чем количество средств существо- жена умерла, он написал «Рай
вания; родоначальник этой теории - английский экономист вновь обретённый».
Т. Мальтус (1766-1834). «Словарь иностр. слов».

44. 44 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
Молодёжный раздел
Солнце покинуло землю. Сад за окном умирает,
Холодно, сыро, темно. Ветви роняют листы.
Шуму осеннему внемлю, Астры лишь скорбно вздыхают -
Сердце тоскою полно. Осени поздней цветы.
Как тут не вспомнить о книге?
Дивный, пленительный друг!
С книгой в руках, словно маги,
Дни замелькают вокруг...
С. Недолин.
В
памяти сохранилось одно воспоминание: в доме были гости, съехавшиеся с разных
сторон к одному времени, и все были одеты не как обычно бывают одеты гости – в
белых воротничках и галстуках, а в высоких валенках, в тёплых поддёвках, и все были с
ружьями...
Они приехали вечером, когда Диму собирались укладывать спать. Уже лёжа в постели,
мальчик слышал, как скрипя полозьями и гремя бубенцами, к крыльцу подъезжают ещё гости,
как громко фыркают лошади и как кучера переговариваются грубыми от мороза голосами.
Когда в детскую зашла зачем-то мама, Дима приподнялся на подушке и спросил:
- Мама, что это – опять гости?
- Да, гости, - торопливо ответила ма-
ма. - Спи сынок, пора уже спать!
- А куда это Никитишна ушла?
Никитишна – это старая няня, она ещё
мамина бывшая няня. У неё маленькое
сморщенное лицо, похожее на те грибы,
которые первыми появляются за обедом, –
сморчки, - и добренькие выцветшие глаза.
Когда она говорит, то всё время о чём-то
вздыхает и часто крестится, бормоча ско-
роговоркой: - «О, Господи, прости наши
прегрешения!» И должно быть, у неё мно-
го этих прегрешений, потому что делает
это она часто.
Мама ушла, и прислала Никитишну.
Старуха села на сундучок возле кровати и
– огромная, страшная тень легла на полу,
загнулась на стене и сломалась на потол-
ке…
- О, Господи, прости наши прегреше-
ния..! – пробормотала Никитишна, сама
борясь с дремотой. – Спи, родной! Спать
надобно!
- Няня, там - гости? - шёпотом спро-
сил Дима.
- Гости, родной. На охоту поехали...
- На охоту?
- На охоту. Спи, родной! Завтра мед-
ведя убивать будут, вот и приехали все...
Дима подумал, попробовал вообра-
зить этого медведя, которого завтра будут

45. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 45
убивать приехавшие гости вместе с папой, и решил, что он, должно быть, такой же страшный,
как нянина тень.
- А он не съест папу?
- Нет, у папы ружьё... Спи, баловень! Вот, ночь уже на дворе, а он всё не спит!
Гости с папой уехали и не возвращались два дня. Эти два дня были самыми страшными и
скучными во всей жизни Димы. Он бродил из комнаты в комнату и прислушивался – не гремят
ли где-нибудь бубенцы за садом, где дорога огибала занесённый теперь снегом пруд. Самой
противной комнатой была детская. А мама и Никитишна как нарочно всё время посылали его
туда. Няня сердилась:
- И что ты бродишь? Чего тебе на месте не сидится? Прости, Господи, наши согрешения...
Вечером, уже лёжа в постели, Дима решил, что папу съел медведь: страшный, чёрный
медведь кинулся на папу, а папино ружьё сломалось, и медведь его съел... Уткнувшись лицом в
подушку, чтобы не слышала Никитишна, Дима горько плакал, думая: как же они теперь будут
жить без папы? Собак не будет; лошадей тоже, наверное, продадут; кучер никого не станет
бояться и пьяный будет бродить по двору, и, может быть, влезет в дом; рабочие не станут
слушаться, потому что приказчик Гаврила Фёдорыч уже не сможет пугать их... Так, в слезах,
Дима заснул. И так крепко заснул, что не знал, во сне ли это он видел, или наяву сквозь сон
слышал, как где-то близко – совсем близко, кажется, под окном – загремели бубенцы папиной
тройки. Потом ещё звонки, шум внизу, беготня, и чей-то голос спросил:
- А этих куда, барин?
И папин голос ответил:
- Одного Егорь Васильевич возьмёт. А этот, который побольше, пусть пока в старой лакей-
ской комнате сидит... Отнеси его туда.
С тарая лакейская комната была заставлена какими-то шкафами, - там, за неимением в доме
лакеев, спала горничная Маня. Это была таинственная, заманчивая комната, в которую
всегда хотелось, но очень редко можно было попасть. Когда мама или экономка Анна Ильи-
нична за чем-нибудь шли туда, Дима старался незаметно пробраться за ними. Высокие огром-
ные шкафы таили в себе самые интересные вещи. Там были - длинная, похожая на лодку, со
звездой на боку и пером наверху, дедушкина шляпа - странная шляпа, каких никто никогда не
носит; затем – шитый золотом по воротнику и рукавам, блестящий, прекрасный, сказочный
сюртук (длинный пиджак), тоже дедушкин, и – самое чудесное – его шпага! Длинная, тонкая, с
золотой ручкой, обмотанной лентой с кисточкой, прекрасная шпага! Были и другие интересные
вещи: белое платье, в котором мама венчалась; бабушкино платье – чёрное, тяжёлое, как лоша-
диная попона, зашитое чёрным стеклярусом (beads)... Даже самый запах в этих шкафах – стран-
ный запах материй, пыли и ещё чего-то – увлекал Диму.
Когда утром папа – по-прежнему живой, крепкий, не съеденный медведем! – вдруг сказал:
- Ну, Дима, пойдём в старую лакейскую комнату. Я тебе что-то покажу...
Дима широко раскрыл глаза и дрогнул от радости.
В лакейской было темнее, чем в других комнатах, оттого что окна там выходили на север, и
были они до половины заставлены шкафами. После залитой ярким зимним солнцем столовой,
Диме показалось совсем темно. Войдя, он прищурился и понюхал воздух. К знакомому запаху
пыли примешивался новый, острый незнакомый запах...
- Ну, видишь..? – спросил папа, усмехаясь в длинные, начинающие уже седеть усы.
- Что? – не понял Дима.
- Эх, слепой! Вон там – в углу, около печки...
Дима присмотрелся и увидел тёмную кучу - какую-то шубу, небрежно брошенную к закоп-
чённой старой печке.
- Шуба? – неуверенно проговорил он.
- Шу-у-ба! – усмехнулся отец и подвёл Диму к куче.
В дверях показалась мама с улыбающимся и немного встревоженным лицом, и сказала:
- Смотри, как бы он не укусил ребёнка!
- Пустяки! – коротко ответил отец и слегка подтолкнул ногой тёмную кучу.
Что-то чавкнуло, потом слегка заворчало и неторопливо двинулось. И вдруг из кучи выгля-
нули два маленьких, сонных глаза, короткие уши над ними, и живой, чёрный, чуть-чуть шеве-
лящийся нос...
- Медвежонок! – вскрикнул Дима, слегка пятясь к отцу. – Настоящий медвежонок!
Медвежонок поднялся на передние лапы, сел, как сидят обычно собаки, и, быстро шевеля
мокрым чёрным носом, понюхал воздух. Шерсть на нём была длинная, местами слежавшаяся,

46. 46 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
кое-где запачканная, но густая и мягкая, как пух. Забавно было видеть выглядывающие из этого
комка шерсти маленькие, по звериному внимательные и по детски доверчивые глаза.
Горничная Маша принесла молока, но медвежонок не умел пить сам. Тогда достали где-то
бутылку. Кучер Антон крепко обнял зверька и напоил его из бутылки, - сначала медвежонок
фыркал и отбивался лапами, но потом стал пить – и выпил всю бутылку. А когда его вынесли в
гостиную, он поворчал, посмотрел по сторонам и неторопливо, как делал всё, пошёл осматри-
вать комнату. Впрочем, не всё: в комнату вошла Кора, большая умная собака, с длинной
шелковистой белой шерстью. Медвежонок вдруг фыркнул, шерсть на шее поднялась дыбом и
по спине пошла волна. Он присел на задние лапы, низко склонил голову и глаза, за минуту
перед тем добрые, сверкнули уныло и злобно. А когда Кора, очевидно, не придавая особенного
значения маленькому гостю, двинулась к нему с видом снисходительной хозяйки, зверёк
боязливо хрюкнул и бросился в сторону. Он бежал так быстро, коротенькие лапы его переби-
рали так неуловимо, что похоже было, будто через большую комнату - под широкий диван -
прокатился клубок бурого пуха.
- Пушок, пушок! – закричал Дима, бросаясь к собаке: – Кора, не смей, это мой пушок!
Какой смешной: настоящий пушок...
С этого момента медвежонок получил имя: его стали звать Пушком.
Медвежонок был мал. Дима тоже был мал, - осенью ему исполнилось пять лет. В доме не
было больше детей – так же, как не было и лесных зверей, кроме Пушка. И потому не было
ничего удивительного в том, что Дима и медвежонок подружились. С утра Дима шёл прежде
всего в старую лакейскую, где жил Пушок, и вытаскивал его оттуда. Сначала Пушок выходил
неохотно, побаиваясь Коры, но потом он понял, что собаке запрещено его трогать. А Кора,
проходя мимо зверя, от которого так возбуждающе-враждебно пахло лесом, берлогой, презри-
тельно приподнимала влажную мягкую губу и старалась не глядеть на него.
Дима и Пушок отлично понимали друг друга. Но жизнь и поступки больших, – этих стран-
ных людей, которые всё знали и всё могли, - чаще всего были медвежонку непонятны. Совер-
шенно неизвестно было - почему одно позволялось, то есть, «можно», а другое - «нельзя»?
Невозможно было понять, почему большие люди, эти всесильные существа, совершенно не
пользуются теми благами, что находятся в их владении. В буфете хранились целые горы
сахара. Ни Дима, ни Пушок не знали, почему большие – свободно открывают буфет, но не едят
сахар, хотя мелкие крошки его тщательно подбирают, когда Анна Ильинична колет его в своей
комнате на кровати. Не знали также, почему папа требовал, чтобы за обедом Дима съедал весь
кусок хлеба, и сердился, когда мальчик не хотел есть; а когда тот же Дима пробирался в кухню
и там просил дать ему кусок хлеба, все сердились и никто не давал ему...
В таком же, если не большем, недоумении находился и Пушок. Каждому даже самому
маленькому медведю известно, что ночью гораздо выгоднее и лучше ходить, чем днём: ночью
темно, всё молчит, нет пугающих звуков, и не так заметна тёмная шерсть зверя. Но как только
Пушок начинал свои ночные путешествия, какой-то страшный зверь, - который ходил всё
время на задних лапах, с ужасными, всё видящими блестящими глазами и серой шерстью около
рта, - брал его за шиворот и с помощью хлыста водворял опять в старой лакейской комнате!
Хлыст – дело пустое, хлыстом длинную медвежью шерсть не пробьёшь. Но глаза, глаза... Глаз
этого двуногого зверя Пушок не выносил. Так что же могло быть удивительного в том, что два
маленькие существа – Дима и Пушок – подружились?
Эта дружба, заключённая в силу зависимости положения обоих друзей, отличалась крепо-
стью и постоянством. Когда медвежонок уже привык настолько, что никуда не стремился и
ходил по двору как большая, странная собака, Дима играл с ним в саду, водил его к пруду;
причём мальчик шёл по расчищенной дорожке, а Пушок иногда сворачивал с неё и катился
клубком по глубокому снегу. Этот, казавшийся неуклюжим, зверь на самом деле был необы-
чайно ловким: влезть на высокую берёзу около балкона, перебраться оттуда на изгородь, прой-
ти по одному бревну изгороди, как ходят акробаты по канату, - ему ничего не стоило.
Дома, когда Кора, не выдерживая дурно пахнущего зверя, вдруг бросалась на него, Пушок
в одну секунду взлетал на полуоткрытую дверь, и невозможно было уследить, как и за что
цепляется он своими широкими лапами. Усевшись на двери, медвежонок укладывался там,
протянувшись во весь рост... словно это была самая удобная постель... и терпеливо ждал, когда
придёт его друг Дима и прогонит собаку.
Но время шло. Дима рос медленно и совсем незаметно. На двери детской была сделана
глубокая зарубка, отмечающая его рост; таких зарубок было три – каждая делалась в день его
рождения. Становясь плотно спиной к двери, Дима отмечал пальцем свой рост, и сравнивал эту
отметку с последней зарубкой, сделанной осенью. Было обидно: рост не прибавился ни на
полвершка! А Пушок рос, и это было видно без всяких заметок. Шерсть его стала мягче и гуще,

47. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 47
голова стала больше, и сам он раздался и окреп. Теперь Дима свободно садился на медвежонка,
а он, похрюкивая, как большая косматая свинья, вёз его. И видно было, что Пушку ничуть не
тяжело...
Дружба была закреплена также разными услугами. В селе был конюх Сёмка, молодой и
весёлый парень. Как-то в воскресенье вечером, когда в людской избе собрались все служащие
села, туда забрёл Пушок. Он долго забавлял общество своими проделками, ласкался ко всем, не
обращая внимания на испуганные крики горничных, пока кто-то – кажется, кучер – не сказал:
- А ведь, тебе, Сёмка, не побороть его!
- Ну, да, не побороть! Много ли ему надо? – отозвался Сёмка.
- А не побороть! Ты не гляди, что он маленький: он – сильный.
Пушок долго не понимал, что от него хотят. Его подымали на задние лапы, а он ласково
поглядывал умными маленькими глазками и игриво перебирал передними лапами, не зная, что
нужно делать. Но когда Сёма, который был выше его ростом, обхватил его под мышки и стал
валить, Пушок испугался. Он захрюкал, сделал попытку вырваться и попятился назад. Конюх
налёг – и медвежонок почувствовал, что его валят на спину. Тогда он рассердился. Рявкнул уже
совсем не добродушно. Перехватил лапой руку парня, и так швырнул его от себя, что Сёмка
покатился на пол. Общий хохот приветствовал победу Пушка, а он, отвязавшись от надоедли-
вого человека, снова опустился на передние лапы и, ласково похрюкивая, пошёл к кучеру.
С тех пор, сконфуженный при всей публике, Сёмка возненавидел добродушного зверя. Он
гонял его везде, где только встречался с ним, пихал его ногой и раза два ударил его палкой.
Пушок робко избегал его, старался не попадаться на глаза, но это было трудно, потому что
теперь он бродил по всему имению и, одарённый от природы большой любознательностью,
всюду совал свой нос. Он заглядывал в погреб, когда туда шла Анна Ильинична, медленно
шагал за кухаркой, если она шла в птичник, и один раз судьба привела его в конюшню. Боже
мой, что вышло из этого! Если бы медвежонок мог предположить, в какое неистовство придёт
вся восьмёрка стоявших там лошадей, как захрапят они все, как загремят железными цепями,
он никогда, никогда не подошёл бы близко к конюшне...
Пушок был мал, и ещё не вошёл в конюшню, - его не могли видеть. Но уже бурый жеребец
Первач вдруг остро поставил уши и фыркнул: страшный, дикий запах, совершенно не перено-
симый для лошади, коснулся его. Он фыркнул ещё раз. Потом плотно прижал уши, оскалил
зубы и, рванувшись так, что цепь загрохотала, завизжал. И перепуганные, уже почуяв запах
медведя, другие лошади, ответили визгом и забились в узких стойлах, кидая задом и поднима-
ясь на дыбы.
В конюшне был один Сёмка. Сначала он не понял, в чём дело, почему лошади взбесились.
Когда же он увидел медведя, он схватил толстую жердь и кинулся к Пушку. Но ударить ему не
пришлось, - он только замахнулся на попятившегося зверя, как сбоку, из угла конюшни, выле-
тел козёл. Козёл Никита давно жил в конюшне, был в приятельских отношениях со всеми
лошадьми и, должно быть, считал, что настоящий хозяин лошадей именно он, Никита. Теперь,
почуяв зверя, Никита решил заступиться за лошадей: низко наклонив голову с огромными
рогами, одним прыжком он бросился на медведя.
Пушок был сам величиной с козла и, верояно, не слабее его. Но нападение было такое
стремительное, удар был такой неожиданный, что медвежонок покатился кубарем по снегу. Он
не успел опомниться, как Никита ударил его ещё раз, и ещё... Несчастный зверь, к огромному
удовольствию хохотавшего Сёмки, катался в снегу как пушистый мячик, а козёл прыгал на
него и бил своими твёрдыми, как камень, рогами. Неизвестно, чем бы всё это кончилось –
возможно, очень плохо для Пушка – если бы к конюшне в это время не подбежал Дима. Он
давно уже искал своего приятеля, обошёл сад, заглянул на чёрный двор (для прислуги), и тут у
конюшни увидел Пушка и нападавшего на него Никиту. Он сразу понял, что его другу грозит
беда, и бросился вперёд.
- Пушо-ок, Пушо-ок! Никита, как ты смеешь! – кричал Дима, кидаясь в середину свалки. –
Сёма, возьми Никиту!!! Противный козёл!
Сёма не послушался бы мальчика, если бы тот не кинулся между козлом и медведем. Козёл,
рассвирипев, мог просто не заметить Диму и ударить его, а для Димы такой удар мог быть
смертельным. Конюх схватил Никиту за рога, но козёл был сильный и не сразу сдался...
Пока козёл возил по двору ухватившегося за рога парня, Пушок оправился и первым делом
кинулся бежать. Дима бежал рядом, плача и обнимая зверя. Но снег был глубокий, бежать было
трудно. Уцепившись руками за длинную шерсть, мальчик повалился животом на спину Пушка
и – поехал на нём! Так они прибыли на чистый двор, потом на крыльцо, и только тут пере-
дохнули. Дима обнимал и целовал зверя прямо в нос. Пушок благодарно похрюкивал, мигал
сонными глазками и время от времени облизывался своим тонким красным языком.

48. 48 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
З има подходила к концу. С каждым днём солнце вставало раньше, и позже уходило. Дни
стали длиннее и порой, на солнечной стороне, можно было видеть, как тает снег и с крыш
падают капли. Звон капель говорил о близкой весне, о большой радости, о тепле и ярком
солнце.
Весной мама с Димой уезжали за границу: мама была нездорова и доктора велели ей уез-
жать. Диме хотелось ехать... сначала на лошадях, потом по железной дороге – так, как они еха-
ли год тому назад, когда возвращались от бабушки, и он с нетерпением ждал отъезда.
В доме работала портниха, бегала суетливо Анна Ильинична; мама всё время хлопотала и
даже няня Никитишна что-то складывала, что-то пересматривала, и мало обращала внимания
на Диму. А он, Дима, он уже «ехал»: составив в гостиной тяжёлые кресла, изображавшие
вагоны, он ехал в неизвестные страны, через таинственные леса; претерпевал крушения, чинил
паровоз и ехал дальше. Ожидание отъезда было так увлекательно, что ему ничуть не жаль было
оставить папу одного, оставить дом, Никитишну... А про Пушка он даже забыл.
Одинокий зверёк бродил один. Редко появлялся в доме. Потому что незадолго перед тем
его выселили на чёрный двор, в старый птичник. И только в самый день отъезда, утром, он
напомнил Диме о себе.
В тот день все встали очень рано. С утра в доме стали хлопать двери, послышался топот
ног: все были заняты, всем было некогда. Дима пробовал приставать и к маме, и к Никитишне,
но они отмахивались от него, как от надоедливой мухи.
- Мама, а заграница далеко? – ноющим тоном спрашивал Дима.
- Ах, оставь, пожалуйста! Поедешь – сам узнаешь. Видишь, я занята?
- Няня, а няня! – приставал он тогда к Никитишне.
- Ну, что тебе, пострел? Прости, Господи, наши согрешения...
- А что такое «Италия»..?
Няня молчала. Должно быть, она тоже не знала, что такое «Италия», потому что вместо
ответа заворчала:
- И что ты пристаёшь, непутёвый? Шёл бы в сад!
Таким образом Дима выбрался из дому. Но на дворе тоже было скучно: большие сани
стояли в раскрытом каретнике (сарае), а вокруг никого не было.
В конюшне возился Сёмка. Козёл Никита важно глядел из стойла. Дима соскучился, вышел
за ворота и направился к деревне по широкой, обсаженной старыми берёзами, дороге. Эти
берёзы - летом такие густые, что дорога проходила как бы в зелёном туннеле - теперь тоже
чувствовали весну: длинные мягкие ветки их низко спускались к земле и словно прислушива-
лись к чему-то...
Дима шёл всё дальше и дальше, не оглядываясь и не зная, куда и зачем идёт. Опомнился он
только около кузницы, когда две большие мохнатые собаки кузнеца бросились на него. Маль-
чик испугался, хотел от них бежать, но возле дороги были кучи снега и бежать было некуда.
Кузнеца тоже не было. А собаки мчались прямо к нему - он уже видел их злобные, страшные
морды, сверкающие зубы...
- Ма-ма-а-а..! – беспомощно крикнул он, метнувшись с дороги и увязая в глубоком снегу. –
Ма-ма-а-а..!
И когда он решил, что уже погиб, и от ужаса закрыл глаза, случилось чудо: не добежав до
мальчика нескольких саженей* (с* = 2,13 м), собаки вдруг остановились. И
так внезапно, что та, которая была побольше, даже прокатилась на всех
четырёх ногах, как на коньках. У обеих собак шерсть на спине поднялась
дыбом, в глазах мелькнуло выражение испуга, они завизжали. Потом,
поджав хвосты и бессильно щёлкая огромными клыками, они вдруг круто
повернули назад, оглядываясь и всё ещё повизгивая.
Не понимая, чего собаки так испугались, и ещё не веря в своё спасе-
ние, Дима оглянулся: шагах в десяти от него, склонив широкую лобастую
голову на бок и моргая маленькими глазами, стоял Пушок. Он, должно
быть, давно уже шёл за своим другом, терпеливо примеряясь к крохотному
шагу ребёнка; когда Дима останавливался – останавливался и медведь,
спокойно выжидая, когда приятель двинется дальше...
- Пушок! Милый, чудесный Пушок! – прижимаясь к тёплой пушистой
шерсти медведя, бормотал Дима, – ведь, я уезжаю сегодня...
Мальчик только теперь вдруг понял, что, уезжая, расстаётся со своим
Пушком - милым, маленьким медвежонком! А Пушок, очень довольный
восстановленной дружбой, только ласково похрюкивал и облизывался
своим длинным, быстрым языком. Они пошли назад. Но скоро Диме стало

49. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 49
лень идти, и он остановил Пушка:
- Погоди... Стой... Вези меня! - он вцепился в длинную шерсть, подскочил, лёг животом на
спину зверя и крикнул: - Ну, пошёл!
И Пушок пошёл. Сначала – медленно, потом быстрее – лёгкой рысью, вперевалку, как
обычно бегают медведи, хрюкая от удовольствия, что несёт на себе эту незаметную по весу
тяжесть...
«Жаворонок», Петроград 1914 г. В. Муйжель.
Продолжение в следующем номере.
Медведь пляшет, а цыган
деньги берёт.
«Творческие размышления
детей»
Серёжа Н., 6 лет. «Добрый человек – весёлый. Он любит маму, папу, у него доброе сердце. Зло
– это если человек украдёт что-нибудь. Бандит тоже делает зло: он бомбу в подвал
подкладывает».
Женя М., 6 лет. «О добре. Если у ребёнка день рождения и мама ему торт купила, то ребёнок
улыбается. Или когда человек кого-то любит... Когда у мамы родится маленький брат для
другого ребёнка, а муж встречает жену с цветами. О зле. Когда человек ругается, на другого
кричит, когда дети грубят маме. Если мама, например, не купила новое платье, а дочка топает
ногами – это зло».
Максим О., 5 лет. «Добро – это когда всем помогают, место уступают, когда дают кушать,
открывают двери. Зло – мешать кушать, кричать, обижать детей, ничем не делиться».
Аня Плотникова, 7 лет. «Добро – когда ты помогаешь человеку, а
ему приятно, это – радость. Зло – человеку неприятно, у него
больные нервы, он бьёт других, делает что-либо навязчиво».
Миша Селезнев,дс № 3. «Добро – это солнышко, от него тепло,
как от маминой улыбки».
Дорогие ребята! Со временем, все ваши письма будут обязательно опубликованы.
Лошадь
Стоит спокойно лошадь, Вот сесть бы мне на лошадь,
Лошадка, лошадёнка. Лошадку, лошадёнку,
А я на тротуаре А не стоять от страха
Стою, смотрю в сторонке. Под деревом в сторонке...
Большая очень лошадь,
Лошадка, лошадёнка.
Но я стою не близко,
А далеко в сторонке!
Э. Н. Анненкова.
Россия.

50. 50 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
Уголок родителей (Прочтите детям).
(Древняя легенда)
Однажды утром ангел сошёл с небес на землю и стал осматривать поля, города,
жизнь людей...
Вечером, когда солнце начало опускаться за горизонт, он сказал:
- Пора возвращаться в мир света. Не взять ли мне с собой что-нибудь на память о
земле? Ведь, как прекрасны цветы... Я нарву себе целый букет!
Но вот, проходя мимо какого-то дома, ангел увидел малютку, который улыбался
своей матери. Ангел сказал:
- Улыбка ребёнка прекраснее роз! Возьму её также с собой.
И только ангел поднял свой взор от колыбели, как он рядом увидел лицо матери
младенца, – мать целовала своё дитя; её глаза светились такой безграничной,
беззаветной любовью, что...
- О, любовь матери..! – воскликнул потрясённый ангел. - Это – самое прекрасное,
что я видел на земле! Возьму и её с собой!
Наконец, ангел достиг жемчужных ворот Небесного Царства. Но тут он увидел, что
цветы – розы, эти чудесные розы! – увяли; что улыбка ребёнка превратилась в
недовольную гримаску. И только любовь матери, – безграничная, самоотверженная,
беззаветная, - она одна осталась неизменной, она одна продолжала сиять по-
прежнему...
Представ перед Троном Творца, ангел протянул Создателю своё сокровище и
сказал:
- Вот это – единственная вещь, прекрасная и вечная, которая сохранила свою
красоту сквозь время и расстояние... весь долгий путь к небесам.
Так пусть же все дети любят своих матерей...
«Хлеб Небесный». Харбин, апрель 1929 г.
(В обработке Т. Малеевской).
Бежит за лесом
ручеёк...
Бежит за лесом ручеёк
И путь его далёк, далёк!
Сиротам... Журчит вода, звенит вода,
Не умолкая никогда!
Когда ночь покрывает нас тьмою, Всех напоит в жару ручей.
Когда носится ветер свистя, Попьют и уж, и воробей,
Склонясь пред иконой Святою, А, может быть, и ты придёшь,
Усердней молись ты, дитя. И воду чистую попьёшь.
Проси, чтоб о близких молитвы Зимой всё так же ручеёк
Донеслись до престола Творца, Бежит. И путь его далёк.
Крепли бы в жизненной битве Под снегом булькает вода,
Заменившие мать и отца... Не замерзая никогда.
Спеши свои нужды и горе
Пред Господом Силы излить, И слушать песню ручейка
И волны греховного моря Приходит волк издалека.
Не смогут тебя утопить. Бежит ручей, спешит ручей,
Вперёд, вперёд, к реке скорей!
М. МУРДАСОВА.
Э. Н. Анненкова.
Россия.

51. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 51
Тузик и его друзья
Бублик и Говорилка всё утро шалили. Сначала маленькие
гномики играли с Тузиком в «догонялки»: малыши с весёлым
криком бегали вокруг Леопарда, а рыжий пёс с громким лаем
носился за ними и норовил поймать одного из них за пятку.
Но вот, устав от беготни, Бублик и Говорилка затеяли
чехарду. Тут, кроме детского крика и собачьего лая, Шумный
Двор огласился ещё и радостным визгом. Ещё бы! Стоило
Бублику зазеваться, как Тузик сейчас же подскакивал, стараясь
тяпнуть гномика за... мягкое место. Когда подходила очередь
Говорилки прыгать через спину брата, Тузик проделывал то же
самое. Разве удивительно, что Матильда Леопольдовна крепко
зажала ушки? Она никогда не принимала участия в подобных
шалостях и предпочитала греться на солнышке в сторонке,
подальше от проказников.
Кто же мог подумать, что Бублик и Говорилка вздумают полезть на Леопард, да ещё станут
звать с собой Тузика?
- Вы забываете, что я – не просто «Леопард», а ДЕРЕВО!! - сердито зашумело ветками
милое, доброе дерево. - И потому влезать на меня, на ЛЕОПАРД, так же, как и на забор, стол
или курятник - НЕХОРОШО: ведь, вы этак всех моих птиц распугаете! Небось, на животных –
на настоящего леопарда, тигра или медведя – вы бы не полезли...
А в это время, задрав голову вверх, Тузик с завистью глядел на гномиков, жалобно
подвизгивал и отчаянно тявкал: - «В самом деле, - думал он, - какая же собака полезет на
дерево?! Только детям может прийти в голову такая глупость!» И всё-таки, оттого что Бублик и
Говорилка оставили его одного, было очень обидно; бедный пёс пронзительно заскулил.
Из-за детского визга, птичьего крика и собачьего лая на Шумном Дворе поднялось что-то
невообразимое, ведь, громче всех сорок, ворон и приятелей-попугаев верещал Базлан. Вероятно
поэтому никто не слышал, как внизу в траве, возле самого корня Леопарда, тихонько скрипнула
дверца...
Щурясь от яркого солнышка, дедушка Помахайкин прикрывал глаза толстенькой ладошкой
и старался рассмотреть, что делают его милые шалуны-внучата. Понятно, что Бублик и
Говорилка его не видели, - как раз в это время им уже надоело пугать на дереве птиц и они
придумали себе новое занятие: покачавшись разок-другой на ветке Леопарда, они спрыгнули
на траву и – бегом к большому садовому крану; там схватили шланг, и - подумать только!!! -
прямо на глазах у деда начали поливать друг друга водой...
Добрый дедушка Помахайкин рассердился:
- Ах вы, негодники! Разве не знаете, что мы все теперь должны БЕРЕЧЬ ВОДУ? Если вы
будете проливать воду зря, то птицам, зверюшкам, людям - и вам, хулиганам! - скоро нечего
будет пить...
В наказание дедушка Помахайкин повёл Бублика и Говорилку в парк: он хотел показать
внучатам, что бывает, когда долго нет дождей, когда земле и, вообще, всему живому, не хватает
воды...
Первое, что дед и внучата увидели в парке, это – испорченный кран: да, да, из него текла
вода – просто так! - и под краном стояла грязная лужа. Рядом копошилось семейство утят:
маленькие, хорошенькие жёлтенькие утята старались напиться воды, но в луже была такая
густая чёрная грязь, что у них ничего не получалось. Мама-Утка старалась, но никак не могла
своим детям помочь, и потому жалобно крякала:
- Кра-красивый ручеёк почти что пересох! Кра-красивым деткам моим не дойти до воды,
силёнок у них совсем мало! Кра-красивые утятки мои погибнут...
Услышав плач мамы-Утки, Бублик и Говорилка как бы сразу выросли и поумнели. Не
сговариваясь, оба подставили под кран свои толстенькие ладошки, набрали в них немного воды
и стали из рук поить утят.
Между тем дедушка Помахайкин достал из-за пояса топорик, - гномы всегда за поясом
топорик носят, - и стал чинить кран: чтобы вода зря не пропадала! Потом смастерил корытце,
наполнил его водой и поставил под сухим деревом. Тени под этим деревом почти что не было –
все листья, как и трава вокруг, высохли, стали коричневыми. Тогда старый гном придумал вот

52. 52 Жемчужина № 28 октябрь 2006 г.
что: он перевернул старую скамейку и над корытцем получилась крыша. Утки с радостью и
благодарностью бросились к корытцу с водой. Скоро к ним подошли ящерицы, мышата,
подлетели кукабарры.
Вдруг весь парк оглушил тревожный птичий крик: это Базлан и стая его приятелей-
попугаев сели на ветку эвкалипта.
- Караул!!! По радио... – в панике закричал Базлан, - сводка погоды...
- Пожары! – подхватили остальные попугаи, - вокруг Брисбена сухой лес горит!
- Несознательные люди бросают в лесу разбитые бутылки! – опять заверещал Базлан. –
Оттого, что на траве валяются стёкла, загорается трава...
Не теряя времени, дедушка Помахайкин велел внучатам посмотреть, нет ли в их парке на
траве битых стёкол. Предупредил, что найденные стёкла надо поднимать осторожно, так, чтобы
не порезать ладошки.
Занятые работой, гномы не заметили, как в парк примчался догадливый Тузик. В зубах у
него было ведёрко: это для того, чтобы легче было собирать и сбрасывать в мусорный бак
стёкла. Вслед за Тузиком в парке появилась Матильда Леопольдовна, за ошейничком у белой
кошки был сложен мешок - тоже для всякого мусора.
И вот, дедушка Помахайкин, малыши-гномики, Тузик с Матильдой Леопольдовной, и даже
птицы - все они стали проверять траву, собирать битые стёклышки и уносить их в мусорный
бак; к счастью, во всех парках Австралии стоят мусорные баки. Справедливости ради, надо
сказать, что лучше всех работали сороки, и неудивительно: ведь, они лучше всех видят всякого
рода блестящие стёклышки.
Вдруг Тузик почувствовал, что откуда-то потянуло дымком! Он насторожился: так и есть, в
траве - забытый осколок стекла! Солнце светило на это стёклышко так сильно, что трава под
ним начала тлеть... ещё немного и - вспыхнет!
- Скорее, заливайте! - крикнул Тузик, бросаясь к крану с водой. - Нельзя терять ни минуты!
Дедушка Помахайкин быстро наполнил ведёрко водой и стал поливать почерневшую траву.
Бублик и Говорилка помогали ему, они носили воду в ладошках, - конечно, этого было мало, но
они очень старались...
Так жители Шумного Двора спасли от пожара свой милый, замечательный парк в
Мэнсфилде. А о том, что именно Бублик и Говорилка спасли семейство утят, и говорить не
приходится: ведь, это они напоили водичкой из своих ладошек крякающих жёлтеньких
малышей! Дедушка Помахайкин теперь всем рассказывает, как он, глядя на своих поумневших
внучат, догадался сделать утятам корытце.
Как бы там ни было, Бублик и Говорилка научились, наконец, бережно обращаться с водой
и со шлангом больше не играют. А Тузик и Матильда Леопольдовна теперь всё время следят за
сводкой погоды: как только по радио скажут, что опять предвидится засуха, дедушка
Помахайкин берёт внучат и они идут в парк. Проверяют, здоровы ли утята и ящерицы, не
пересохла ли речка; потом ставят под деревьями новые корытца и следят, что в них всегда была
чистая вода. И конечно же, смотрят, чтобы на траве не валялись битые стёкла...

53. № 28 октябрь 2006 г. Жемчужина 53
СОДЕРЖАНИЕ
Слетают стайкой листья... (стих. Е. Кохан) 1
Что мне судьба ... (стих. Н. Старшинов) 1
«В канун 500-летия...» (отрывок из письма Н.В. Спирс) 1
Осень (стих. Г. Соболева) 2
Неизвестные авторы известных песен (очерк, Е. Хохлов) 2
В укромном уголке... (стих. О.В. Софонова) 4
Сухие листья (стих. Е. Гуцева) 4
Дул север... (стих. А. Фет) 4
«Поэт мысли - Е.А. Баратынский» (биогр. очерк, Т. Малеевская) 5
Две доли (стих. Е.А. Баратынский) 6
Послание барону Дельвигу (стих. Е.А. Баратынский) 7
О русской идее (статья, И.А. Ильин) 8
Честное моё человеческое (И. Лобода) 12
Не уберёг красу (стих. Е. Кохан) 13
В беспамятстве от тайного угара (стих. А.А. Чернышёв) 13
На береге Южного Буга (стих. А.А. Чернышёв) 13
На поле боя (стих. А.А. Чернышёв) 13
Московская канитель (рассказ, К. Коровин) 14
Золотые сны (рассказ, А. Свирский) 17
Австралия, красавица чужая... (стих. Клавдия Пестрово) 22
Прощай, родина... (воспоминания, Г.И. Доценко) 22
Заветное слово (стих. И.М. Бочкарёв) 25
Великий исход (стих. Т. Н. Малеевская) 26
Австралия, ты – милый, тихий дом... (стих. Л. Ларкина) 27
Ой вы, золото-берёзки (стих. В. Усов) 27
Одно беспокойство (отр.- рассказ, Т.Н. Малеевская) 28
Тайландская сказка по-русски (очерк, И. Смолянинов) 34
Янтарь (Н.С. Григорович) 36
Вот и летние дни... (стих. А. Фет) 36
Вор (рассказ, К. Коровин) 37
Караматэ (юмореска, И. Лобода) 40
Люди с цитатами (юмореска, Ал. Авдеев) 41
Ищут квартиру (юморис. рассказ, М. Первухин) 42
Осенью (стих. С. Недолин) 44
Пушок (рассказ, В. Муйжель) 44
«Добро и зло..» (творч. размыш. детей) 49
Лошадь (стих. Э. Н. Анненкова) 49
Уголок родителей: «Материнская любовь» 50
Сиротам (стих. М. Мурдасова) 50
Бежит за лесом ручеёк (стих. Э.Н. Анненкова) 50
Тузик и его друзья (Т.Н. Малеевская, рис. автора) 51
Над номером работали: редактор Т.Н. Малеевская, Е.А. Якупова, А.П. Кокшарова.
Журнал можно приобрести в редакции «Жемчужины», в прицерковных киосках
Св.Николаевского Кафедрального Собора, Св.Серафимовского храма и Св.Владимирской
церкви (Рокли) в Брисбене, в киоске Покровского Кафедрального Собора в Мельбурне, в
киоске Св.Покровского храма в Кабраматте, а также у следующих лиц:
Э.И. Городилова (02) 9727-69-87, З.Н. Кожевникова (02) 9609-29-87.
Рисунки на обложке и к избранным текстам (иниц.) – работы Т. Малеевской (Попковой).