667.под часами альманах кн1

1
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ АЛЬМАНАХ
СМОЛЕНСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ
СОЮЗА РОССИЙСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ
ПОД
ЧАСАМИ
№ 11 · кн. 1 · 2012
ПОЭЗИЯ
НАШИЮБИЛЯРЫ
ПОЭТЫ
СМОЛЕНСКОЙ
ОБЛАСТНОЙ
ОРГАНИЗАЦИИ
СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ РОССИИ
НАШЕ ВРЕМЯ
ГОСТИ НОМЕРА
ДИСКУССИЯ
«О ПОЭЗИИ
ДИАСПОРЫ
И МИТРАПОЛИИ»
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»

2
Составитель Владимир Макаренков
Материалы раздела «Гости номера. Диаспора» и дискуссии о поэзии диаспоры
и митрополии, Владимира Шпакова, представлены для альманаха Владимиром
Лавровым, материалы раздела «Наше время» – Борисом Лукиным, стихи
Владимира Тазова – Натальей Егоровой.
ББК 84Р7
УДК Р2
П-44
Тексты печатаются в авторской редакции
Под часами: альманах. Кн. 1 / Смоленское отделение Союза россий-
ских писателей. – Смоленск: Свиток, 2012. – 272 с.
ISBN 978-5-94223-689-2
ББК 84Р7
© Смоленское отделение Союза российских писателей, 2012
© Оформление. «Свиток», 2012
© А. Макаренков.Рисунки на обложке, 2012

3
ПОЭЗИЯ 9
10
29
31
40
В НОМЕРЕ
Владимир МАКАРЕНКОВ. Дорогой мой поэт.
Владимир КОРОБОВ. Связующая нить: «Точно маятник…»,
«За окошком свет таится…», «Горят костры в аллеях парка…»,
«Как больно обмануться…», «Очки потерял – и не вижу…»,
Одинокая цикада, «Осенний лист – медаль поэта…», Снег, Из
Басё, «И в памяти моей тот день…», «От жары изнемогая…»,
«Фонтан отвергнут высотой…», Певчая птица, «Ночной трам-
вай и – отраженье…», «Я люблю эту осень в полёте…», «Так
много осени и как её прожить…», Моё поколение, «Отчизна,
Держава, Россия…», Херсонес, «Как браслет, с твоей руки…»,
«Золоточешуйчатая ночь…», «Ещё тревожно ждёшь ответа…»,
Светофор, «Я больше не прислушаюсь к шагам…», «Твои во-
лосы с рыжим отливом…», «Голубь, зазевавшийся у трассы…»,
Срубленное дерево, «Я сойки люблю откровенье…», «К чему
напрасные слова…», Романс, «Ты сбросишь платье, слов-
но кокон…», «В бессонницу свою…», «Отчего, душа, тебе не
спится?..», «Друзья судачат о Париже…», «Всё, что осталось
от прошлого лета…», Новое кладбище, «На могиле брата…»,
«Липы чахлые. Больница…», «Багряным окроплён вином…»,
«На станции Чеховской встретишься с дамой-собачкой…»,
Музе, «Берёзку срубили…», «Кузнечики-легионеры…», В
Коктебеле, Дом поэта, «Мошка тусуется у мусорного бака…»,
«Не упоительна – бессонна…», «Пиастры! Пиастры!..», Слово,
«Как и сорок лет назад…», «Птичье счастье – отдельное гнёз-
дышко…», «Ветром гонимая осень…», «Тридцать раз зеленел
этот тополь…», «Посмотрю на лист летящий…», «И всё же...
жить зачем-то надо…», «Старый человек перебирает…», «Тем
ягодам не зреть на сломленных ветвях…», «И то, что было…»,
«Спасибо, Господи, за то…», «Нужно забыть себя, спиться, по-
дохнуть…», «Хлопочем, заботимся, строим…», «Перекур у до-
рожной бригады…», «Вначале жизнь твердит одно…», Читая
Георгия Иванова, «Солёный снег. Московская зима…»,«Ни
ёлки, ни ларца, ни запаха подарка…», «Я думал, что Ты суще-
ствуешь…», Формула любви, «Милая, печалиться не надо!..»,
«Есть в жизни вещи поважнее…», Ласточка, «Насладись ти-
шиною осенней…», «Пока связующая нить…», «Не скурвился
и не спился…»
Наталья ЕГОРОВА. И вновь – стихи из синего альбома.
Владимир ТАЗОВ. «Есть дерево на родине моей…», Берёзо-
вый туесок, Жалейка, Волхва-осень, Глобус, Черепахи уходят
в дюны, «Детство под Борисовом, у тётки…», Фауст, Компра-
чикос, Поздний хлеб, «Кладочка через овраг лопушиный…»
Анатолий ПАРПАРА. «Поражение». Поэтическая драма. За-
ключительная часть трилогии «Предначертанье»

4
Раиса ИПАТОВА. Радость встречи: «Дедушка Егор...», «Безу-
держная злоба…», «Весенняя метель, весёлая завеса…», «В за-
снеженном апреле…», «На Благовещенье слепила…», «Осень
достанет ужин…», «Человечество взяло моду…», «Сомнения.
Искания…», «Строка – стрела без лука…»
Владимир МАКАРЕНКОВ. Из новых стихотворений: Об-
лако, «Как же случилось – так приключилось…», «Обретший
Господа Христа…», Письмо младшему сыну, «Ни стона, ни
всхлипа, ни вскрика…», «Сушу ржаные сухари…», «Когда на
суд – определить вину…», «Тот неуёмный свет, что озарял…»,
«Сухой мороз, но если стать под солнце…», «Господь поведал,
дьявол совратил…», «Разыграна классическая сцена…», «Ми-
лая, любимая моя…», «Голубок воркует над голубкой…», «Я не
смотрю форматное кино…», «На липы снег налип…», «Земно-
му человеку – путь земной…», «Говоришь, не так творю?..»
Владимир ЛАВРОВ. Разговор за чашкой кофе: «Успеть бы
кофе, успеть бы чмокнуть…», «А кофе должен быть горя-
чим…», «Ночь горячих поцелуев…», «Она молода и совсем не
дурна…», «Но он не замёрзнет, дождётся весны…», «А смер-
ти нет, есть только мука…», «Сколько холода в том послед-
нем твоём взгляде…», «Под окном моим буйство сирени, на
неё вновь расщедрился май…», Пеппилотта длинный чулок,
«Орфей печален, тёмен ликом…», «Твой портрет писать…»,
Одною нитью, «Опять дождю стучать под вечер…», «Нева, на-
пившись серой, вязкой нефтью…», «Солнце, наливаясь кро-
вью…», «Я слышу музыку Творца…»
Леонид КУЗЬМИН. Не трогай музыку мою: «Тороплюсь,
словно Бог дал мне полвздоха…», «Не страшно, коль тебя
минует слава…», Она, Мелодия, Отцы, «Мне отчуждаться от
людей…», Бомжи, «В очарованье от природы…», «Я выключил
дождь и включил всем…», «Ключи от неба, стылая земля…»,
«Не хочу я новых годов…», «Дрожат крупы наших белых ко-
ней…», Лестница, «Ты не спишь, потому что мы лечимся…»,
«Жизнь уходит в глубокие поры…», «Мне нравится, когда не
слушают…», Русские стихи.
Сергей КАПИТАНОВ. Река времён. Фантазии о Земле и
людях.
Александр ШАМОНИН. «Хорошо, что устроен я так…»:
«Словами натощак выплёвывая грусть…», «Всё в этот миг слу-
чилось: выпал снег…», На смерть поэта, «От мороза трещит
мозга что ли кора…», «Надо верить: ещё образуются…», «Весь
день играл словами в дурака…», Романтическая история, «От
высокого неба осталась лишь птица…», «Изменчивая рябь за-
лива…», «Мы архаики в том, что душа…», «Запах детства – во-
рованных яблок…», «Хорошо у окна посидеть..»
60
63
73
78
84
89
В НОМЕРЕ

5
Александр МАКАРЕНКОВ. «Художник правит кисти…»:
Просьба, Новый холст, Офорт Ольги Юнтунен, Алексей Сав-
расов, Альфонс Муха, Винсент Ван Гог. Арль, Павел Филонов,
Песня перовского бобыля, Impression, «Как славно с Эйфе-
левой башни…», «Сквозь сито дел земных пропустить…»
Александр ЛУЧИН. Смоленск 1812 года, Скалон, Россия ви-
сокосная, И ещё раз про любовь.
Ирина АРОНОВА. Лекарство от тоски: «Календарь мой лист-
ки осыпает…», «Войду в подъезд и дверь захлопну…», «Гроза!
Как ливень в окна бьёт!..», «Море черёмухи. Раннее лето…»,
Пирожки, «На улицу не выйти: дождь…», Тоска по снегу, Под-
ражание Бёрнсу, «Снова осень. По счёту какая?..»
Эдуард БОРОХОВ. Чем завлекательней с виду идеи, тем от-
вратительней их воплощение, Тех, кого любовь влечёт друг
к другу, не остановить на полпути, Когда на море мёртвый
штиль, я распускаю паруса.
Сергей ДУБОВСКИЙ. «Мне некуда уйти из вашей сек- ты…»,
«Это музыка, мой друг…», «Это осень тихой прусскою неве-
стой…», «Торопится бессонница, ночь коротка…», «Го- судар-
ство Словесность, я снова в тебе чужой…», «Я снимал с неба
тонкую стружку…», «Язык лип к нёбу от обилия согласных…»,
«Таков язык зимы…», Воскрешение Лазаря, После праздника,
Храмы, Образы Псалтыри, Котёнок, «Чёрная речка. Машук.
Тегеран…», «Как живется тебе…», Ирине, «Как-то спросили:
сколько лет вы вместе?..»
Вячеслав ИВАНОВ. Пошли мне Еву, «Пройди, пожалуйста,
мимо…», Листья, Время, Я вижу тени, До мигрени, Молча-
ли, Ты мне сказала, «Узором на стекле твоё застыло имя…», «Я
каждой мыслью твоей…»
Елена ОРЛОВА. «В моей квартире телефон не зазвонит…»,
«Пусть вьюга рыщет ведьмою в ночи…», «Я не умру, я изо-
льюсь дождём…», «Ни любви, ни потраченных лет…», «Вечер,
будто измятый листок...», «Где-то под высокими нездешними
небесами…», «Сколь б ни было лет впереди…», «В целом мире –
лишь ты да я…»
Наталья ЕГОРОВА. «Пойдёт снегопад. С колокольни зимы
позабытой…», «Когда опускается ночь над твоей головой…»,
«Горят мне звёзды, говорит мне рок…», «По льду просколь-
зивши с разбега…», «Третья скорость. Печаль и тревога…». «За
годами и снегом не видно во мгле…», Нищенка с голубями,
Хома Брут, «В кварталах — иней. В подворотнях — мгла…»,
«Свет плывёт по великому кругу…», «Тёмное небо. Провал в
неизведанный мрак…»
95
102
108
112
117
128
57
132
НАШИЮБИЛЯРЫ
ПОЭТЫ
СМОЛЕНСКОЙ
ОБЛАСТНОЙ
ОРГАНИЗАЦИИ
СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ
РОССИИ
В НОМЕРЕ

6
Тамара ЛОСЕВА. «Вот заповедный край моей души...», На
месте бывших деревень, «Ты помнишь, как жили мы в этой
деревне?..», «Я сегодня одна в целом свете…», «Этюд к мое-
му одиночеству…», «В заброшенной сельской местности…»,
«Мой мальчик, белобрысый ученик…», «Я иду совсем бо-
сая…», «За брусникой ходили с утра…», «Я уже плыву за солн-
цем...», «И она на моей руке…», «Я жива сегодня или нет?..»,
«Не от осени плачет и стынет душа...», «В саду под окном, ког-
да яблоня вызрела…»
Вера СУХАНОВА. Странница, «Напой мне, дерево. Напом-
ни…», «И снова в толпе среди сотен зевак…», «Господь, когда
быбыловнашейвласти…»,Океаническоечувство,«Разбегутся
круги по воде…», «Я проснулась опять в тот неистовый час…»,
Бухгалтерия, «А устану по белому снегу бродить…», «Год ис-
таял... И вот…», Иона, «Нас всех творит возделанное поле…»,
«Словно древняя фреска, осыпался лес…», «Зима состоит из
заплаток…», «День осыпался, как осыпается лес…», Беломо-
рье, «Всё соразмерно, достойно, красиво…», «Я жизнь на ве-
тру до остатка развею…», Призвание, Костерок.
Борис ЛУКИН. Нерядовые постсоветского барокко.
Владимир Макаренков. Схимники XXI века.
Борис ЛУКИН. Из античных поэтов, Любовь, «Проморкло.
Скоро снег взойдёт…», Парафраз, «Уснуть мешали ветер и
вода…», «Когда тебя, как полную луну…», «На пароме хлю-
паем…», «У Бунина на сеновале…», «День который на рейде
стоят сухогрузы…», «Странно будет, если не успею…», «Даль
затянуло, как бельмом…», «Нас сводят женщины – земной…»
Юрий ПЕРМИНОВ. Песни русской окраины, «В масле фа-
сованном сыром совковым катаясь…», «Так и жил бы до смер-
ти, как нынче, – дыша…», «Просёлком пыльным, кладбищем,
потом…», «Снег апрельский – остатний – темнее свинца…»,
«В дымке прошлого светлые дни…», «Молчат о чём в автобусе
вечернем…», «Я жил в деревне… Кем? – И по сей день не по-
нял…», «Спросило бы время: «Ты здешний?», – ответил бы:
«Свой»...», «С небес, потом с моей родной рябины…», «Сши-
тые мамой из ситца…», «Ночую – всё на сердце ладно!..»,
«День жизни тоже срок не малый…», «В доме – хлебушек есть,
ни один мой выносливый чёбот…», «Дневная жизнь проста,
как сушка…», «Не знаю, сказку или…», «Когда притащат на
шемякин суд…», «Не тучи в небушке, а веки…», «По грязному
снегу, не важно – куда и откуда…», «Не спалось… Вдыхал ноч-
ную горечь…», «Деревьев тихих выцветшие кроны…», «Запах-
нута, как душегрейка на вырост…», «Я свет включу. Задвину
штору…», «Немного отъехал, и смута – владычица сердца…»,
«С чего приуныл, гастарбайтер? Похоже, на шее…»
НАШЕ ВРЕМЯ
134
147
158
161
164
171
В НОМЕРЕ

7
Екатерина ПОЛЯНСКАЯ. «А у неё проточина на лбу…»,
«Смерть в окно постучится однажды…», «Без обвинений и
высоких слов…», «Чай с вишнёвым вареньем – о Господи,
счастье какое…», «Ветер – безумный дворник…», «Здесь за-
плакать нельзя и нельзя закурить…», «Всё спокойней, ров-
нее и тише…», «Отец мой был похож на волка…», «Я, ско-
рее всего, просто-напросто недоустала…», «Рыжая псина с
пушистым хвостом…», «В этой комнате слышно, как ночью
идут поезда…», То, что я есть, «Он сорвался с цепи и пробе-
гал всю ночь, а к утру…», «Лишь вечер выйдет за порог…», «Не
печалься, душа. Среди русских воспетых полей…», «Я прошу
тебя: никогда…», «Мы тут все хороши, пока всё хорошо...», «В
перестуке колёс всё быстрее и злей…», «Когда собаки потеря-
ют след…», «Дымной тенью, тонкой болью…», «Что остаётся,
если отплыл перрон…»
Андрей РАСТОРГУЕВ. «…Ты всё больше походишь на маму –
свою и мою…», «Не сгинула Берлинская стена…», «Всё лето –
гул на водосбросе…», «В глубинах житейского трюма…», «По-
среди мельтешенья мирского…», «День на оттепель повёл…»,
«Если не воплотилось былое кино…», «Топчешь ты поутру по-
дорожник…», «Угасающего огня…», Азиатское, «Как будто из
живительного сна…», «Взгляни спокойно и внимательно…»,
«В детскую вхожу, как на причал…», «Только распоясалась
земля…», Межсезонье, «У нас арбузы зреют круглый год…»,
«Ровно столько нам отмерено…», Русская карта, Баллада о бе-
зымянном поколении
Нина Ягодинцева. «О, эта жизнь захватывает дух…», «Пади,
вечерняя роса…», «Никакая рука – только сердце удержит
поводья…», «Сквозная память, тайная беда…», «В печали ты
ясна, а в радости жестока…», «Покуда ехали, стемнело…»,
«Ребёнок рябины, веснушчатый, ломкий…», «Охрана воору-
жена…», «Так тигр подходит к бабочке, смеясь…», «В деревне
царь – пожар: нахлынут ветры с гор…», «Зима стояла у кио-
ска…», «Владимир. Снег. Пожаром памяти…», «Внезапный
снегопад остановил часы…», «Листвы взволнованная речь…»,
«Холодно сердцу, не видно ни зги…», «Что сердце слабое?
Трепещет…», «Непогода пришла как отряд батьки Махно…»,
«От прибоя тьмы до её истока…», «...Издали – как чужая…»,
«Вспомнил – и промолчи…»
Редколлегия проекта «Наше время». Друзья, Америка от крыта!
Римма МАРКОВА. «Нет ни эллина, ни иудея…», «Позави-
дуешь: люди свободно живут…»
Александр МЕЛЬНИК. «Вольному – воля, степные при-
вычки, гульба…», «Очистить уста раскалённым углём…»
Бахыт КЕНЖЕЕВ. «Где под твердью мучительно-синей…»,
«…а еще – за начальною школою…», «Уеду в Рим, и в Риме
буду жить…», «Хорошо вдалеке от обиженных, огорчённых
отеческих сёл…», «И забывчив я стал, и не слишком толков…»,
«Власть слова! Неужели, братия?..»
183
194
204
214
216
217
218
В НОМЕРЕ

8
Андрей ГРИЦМАН. «Давай ещё по одному хинкали…», На-
чало осени, «Ветер в долине Гудзона, от гавани ветер и мо-
рось…», «Мы живем на закате. Садимся за ужин не тайный…»,
Поезд №1, «Если в бездну смотреть достаточно долго…»
ДИСКУССИЯ
«О ПОЭЗИИ ДИАСПОРЫ И МИТРАПОЛИИ»
Александр МЕЛЬНИК (США). География и поэзия.
Бахыт КЕНЖЕЕВ (США).
Ирина МАШИНСКАЯ (США). Об особенностях несуще-
ствующего.
Римма МАРКОВА (Швеция).
Андрей ГРИЦМАН (США).
Валерий ЧЕРЕШНЯ (Россия).
Владимир ЛАВРОВ (Россия).
Марина САВВИНЫХ. Невечерняя: «Трагедия готовится. Я
слышу…», «Милый демон с глазами ребёнка…», «Октябрь уже
к земле прибит дождями…», «Бедный нежный ангел мой…»,
«Под ледяною твёрдою корой…», «Судьба поэта – это не до-
рога…», «Кого поистине полюбишь…», «Всякая душа – неви-
димка…», «Я бы даже сказала: триумф предвкушенья ухода…»,
«Прочти меня, мой Чёрный Человек…», Сентябрь, «Твоей
наивной отроческой лжи…», «– Твой голос для меня …лишь
для меня…», «О том и об этом – не надо – забудь…», «Назло
распространившимся заразам…», «Не вечер и не утро… пол-
ный полдень…», Валькирия
Галина ЯКУНИНА. Наследие, «Не страна победила стра-
ну…», Голос, Лезгинка на Уссури, Путь, Неопалимая Купина,
Старый альбом, Русские, Час наречённый, Простреленный
крест, Держава
Ольга КУЗЬМИЧЁВА-ДРОБЫШЕВСКАЯ. «На тонкой
струне...»: Сотовая связь, «Запрокинутый взор к небесам…»,
«Ах, надену любимое платьице красное…», «Держи меня! Я –
странница. Держи!..», Памяти мамы, Одиночество, «В безро-
потном падении листа…», Канун зимы, В стужу, «Я хочу, чтоб
на вашем лице…», «Сорвалось вороньё, разгалделось…», Со-
нет о разлуке, «Любовь…», Простая математика, «Клавиши
рояля перекрашу…», «Закрываю глаза… И вижу…», Серебря-
ная пыль, «Мой голос – свыше ниспосланный ключ…»
Борис ЛУКИН. Меня по-русски помяни… (Речь «О поэзии
военной поры» на праздновании в Москве в библиотеке им.
К. Симонова 70-летия стихотворения «Жди меня»).
НАШИ АВТОРЫ
221
226
227
227
229
229
230
230
232
240
249
257
266
В НОМЕРЕ

9
В конце 2011 года умер Владимир Бо-
рисович Коробов, в Крыму, куда приехал
из Москвы навестить могилку своей мамы.
Там его и похоронили, зарыли в любимую
им таврическую землю. Утрата для Союза
российских писателей невосполнимая.
Коробов – один из главных составителей
антологии «Лёд» и «Пламень», секретарь
Союза российских писателей, председа-
тель редакционно-издательского комите-
та организации. Незадолго до его смерти
я разговаривал с Владимиром Борисови-
чем по телефону, он мне сообщил, что за
2011 год ему удалось составить половину
антологии поэзии «На рубеже веков», в
которую должны войти стихи ведущих по-
этов всех писательских союзов России. В
2012 году планировалось завершить рабо-
ту. Владимир Борисович – один из самых
достойнейших учеников, как и его жена,
Людмила Николаевна Абаева, замечатель-
ного русского поэта советской эпохи Ана-
толия Жигулина. Истинный лирик, поэт с
открытой, утончённой душой, Владимир
Коробов сильно отличался от большин-
ства ныне здравствующих московских по-
этов. Он никогда не высказывал свою зна-
чимость для современного литературного
процесса, тем более никогда не выпячивал
на первый план своё творчество. А похва-
стать есть чем. В моём понимании Коро-
бов – своеобразный преемник Анатолия
Жигулина (говорю без лести, поскольку
льстить-то уже нет никакого смысла) и
Владимира Соколова. Огромнейшая за-
слуга Владимира Борисовича в том, что
он искренне заботился о провинциальных
поэтах, многие из которых стали его на-
стоящими друзьями. Помню, когда в Пе-
ределкине я случайно оказался свидете-
лем разговора о планах издания антологии
«На рубеже веков», в котором Владимир
Борисович стал называть имена некото-
рых поэтов, живущих в провинции, стихи
которых уже запланировал к включению в
книгу, я как-то смутился неловкости свое-
го положения, а он, видимо, почувствовав
это, сказал мне мягко: «Володя, и ты хо-
роший поэт». Эти слова дорого стоят, но
больше всего я поразился тогда простоте и
деликатности поэта. Никогда не забуду и
его по-детски сказанное: «Женька в грязь
упал лицом, надо же!» – тогда я вместе с
Владимиром Борисовичем ездил в одно
из московских издательств за сигналь-
ными экземплярами книги избранных
стихов Евгения Блажеевского, изданной
Союзом российских писателей, и при
перекладывании книг в пакеты в осеннем
московском дворике, чтобы удобнее было
их перевезти, одна книга упала на землю.
Владимир Борисович всегда поздравлял
меня с праздником 23 февраля, звонил по
телефону и шутливо представлялся: «Това-
рищ полковник, сержант запаса Владимир
Коробов» – и говорил приятные для серд-
ца слова. Посчастливилось мне побывать
и в их с Людмилой Николаевной передел-
кинской квартире. Он угощал меня конья-
ком с фундуком, а сам не притронулся к
рюмке. Как у многих настоящих поэтов, у
него были особые взаимоотношения с ал-
коголем. Я также ни разу не видел его с си-
гаретой в руке. Оттого ещё более досадно,
что он умер в таком раннем для мужчины,
ведущего здоровый образ жизни, возрасте.
В жизни редко бывают такие встречи
и знакомства, которые мистическим об-
разом оказывают влияние на наше миро-
воззрение и судьбу. Встреча и дружба с
Владимиром Борисовичем Коробовым
для меня очень многое значат. Владимир
Борисович существенно помог мне, как,
впрочем, и другим членам нашей писа-
тельской организации, в становлении как
поэту на российском уровне, поддержал
и вселил уверенность в своих силах. Мне
очень горько, что мы потеряли такого за-
мечательного поэта и человека. Нежная
память о нём никогда не угаснет в моём
сердце. Трудно себе представить, какие
горестные чувства испытывает Людмила
Николаевна Абаева. От имени всех смо-
ленских писателей выражаю ей глубокое
соболезнование.
Дорогая Людмила Николаевна! Дер-
житесь! Мы разделяем с Вами всю горечь
утраты дорогого человека. И надеемся на
Вас: Вы найдёте в себе силы и завершите
дело, начатое Владимиром Борисовичем
по составлению антологии поэзии «На ру-
беже веков» и продолжите поддерживать
как секретарь Союза российских писате-
лей и поэт, живущий в столице России,
провинциальных русских поэтов и писа-
телей. Дай Бог Вам на это здоровья, силы
и терпения.
Владимир МАКАРЕНКОВ
ДОРОГОЙ МОЙ ПОЭТ!
П О Э З И Я

10
Владимир КОРОБОВ
СВЯЗУЮЩАЯ НИТЬ*
* * *
Приблизится время – и веткой сирени
надломятся грозы и грянут дожди.
Выискивай счастье в сиреневой пене
соцветий и молний, не медли, не жди,
спеши: кратковременны юность и радость,
цветущее чудо исчезнет вот-вот.
Жизнь – дар! – не подарок,
жизнь – праздник! – не праздность,
таинственный смысл, а не грубый расчёт.
* * *
Точно маятник,
качает
эту осень на весу,
но никто не различает
бега времени в лесу.
А когда с дождями ляжет
в рощах ржавый листопад, –
стрелки птичьих стай покажет
неба чуткий циферблат.
* * *
За окошком свет таится,
в переулке снег валит.
В непогоду тем не спится,
у кого душа болит.
Им дана одна забота –
ночи коротать без сна,
позабытого кого-то
вспоминая у окна.
* Подборка предоставлена альманаху «Под часами» поэтом Владимиром Мисюком, председа-
телем Тольятинского отделения Союза российских писателей, другом В.Б. Коробова. В разделе
«Литературоведение» опубликована статья тольяттинского поэта и критика Виктора Стрельца
«Рыдай, одинокая скрипка…» о книге стихов В. Коробова «Сад метаморфоз».
П О Э З И Я

11
* * *
Горят костры в аллеях парка,
неуловимо их тепло.
Но пламя весело и ярко
расправило своё крыло.
И в даль, откуда нет возврата,
уходит с дымом золотым
то, что казалось мне когда-то
так бесконечно молодым.
* * *
Как больно обмануться
во всём, чему был рад,
некстати улыбнуться,
ответить невпопад,
брести осенней стужей
в сгустившуюся тьму
и знать, что ты не нужен,
не нужен никому…
* * *
Очки потерял – и не вижу
ни бабочки, ни муравья,
боюсь шевельнуться – обижу,
задену кого-нибудь я,
стряхну, растопчу, поломаю
пробившийся к свету росток…
Стою, онемев, и не знаю,
как хрупок сам и одинок.
Одинокая цикада
Л.
Помнишь, как в тени густого сада,
в том краю, где редки соловьи,
соловей таврический – цикада
одиноко пела о любви?
Замерло на зное всё живое.
Ты сказала, глядя на холмы:
– Господи, спасибо, что нас двое
и ещё не близко до зимы.
П О Э З И Я

12
* * *
Осенний лист – медаль поэта,
отличия нагрудный знак.
Он есть у Пушкина и Фета,
им награждён был Пастернак.
Поэтому так нежно прячешь,
подняв с земли его, в карман.
Когда он есть – ты что-то значишь,
будь ты последний графоман.
Снег
То вправо, то влево качнётся,
то плавный продолжит полёт,
то вдруг, обезумев, сорвётся,
как самоубийца, в пролёт
двора…
Только утро проглянет,
он сникнет, белея едва,
и чёрные руки протянет
рябина к нему, как вдова.
Из Басё
Печалюсь, глядя на луну.
О жизни думая, тоскую.
Когда же в душу загляну,
то не стыжусь её, такую.
Печалью дух мой просветлён,
но мир меня не видит всуе:
он внешним блеском окружён
и обречён на жизнь вслепую.
* * *
И в памяти моей тот день
останется воспоминаньем,
где круглый год цветёт сирень,
и веет счастьем и страданьем
в саду запущенном,
и ты
ещё стоишь со мною рядом,
срывая хрупкие цветы,
что были – мёдом, стали – ядом.
П О Э З И Я

13
* * *
От жары изнемогая
и не ведая стыда,
девочка сидит нагая
у зелёного пруда.
Бабочка над нею вьётся,
весело бежит вода…
Девочка не шелохнётся –
бронзовою отлита.
* * *
Фонтан отвергнут высотой.
К шипам цветка не подступиться.
Так с обречённой красотой
немыслимо без боли слиться.
И одинока, и горда,
она – собою любованье,
Нарцисс, склонённый у пруда:
над звёздной бездной мирозданья.
Певчая птица
Посмотрела круглым глазом
с золотистым ободком
и запела в кроне вяза
безмятежным голоском.
И такое вытворяла,
так мне душу проняла,
словно тайну жизни знала,
хоть и серенькой была.
* * *
Ночной трамвай и – отраженье
в огромной луже проплывает,
и это плавное скольженье
плывущих рыб напоминает,
как будто дождик – это леска
в руках проворных рыболова…
Вот так бы весело и дерзко
поймать единственное Слово!
П О Э З И Я

14
* * *
Я люблю эту осень в полёте,
в напряжённых разводах ветвей,
словно том в золотом переплёте
с серебристым тисненьем дождей,
с фронтисписом укромного сада,
с вензелями чугунных оград,–
эту книгу любви и распада,
эту книгу надежд и утрат.
* * *
Л.
Так много осени и как её прожить,
когда душа одна среди распада?
О, если б знала ты, как страшно ворошить
в аллеях прошлое –
не листья листопада,
и в каждом увядающем листе
читать судьбу знакомую, чужую,
а после – в непроглядной темноте
смотреть в себя, как в рощу неживую...
Моё поколение
Мы жаждали правды, искали успеха –
нам в лица бросали булыжники смеха!
Пока на парадах палили из пушек,
мы души сгноили в подвалах пивнушек.
Какие мы, к чёрту, поэты, пророки –
мы кожей впитали эпохи пороки
и, не протрезвев от повальной попойки,
вскочили случайно в трамвай перестройки.
* * *
Отчизна, Держава, Россия…
Какие родные слова,
когда они не золотые,
простые, как эта трава,
что встала в пыли у забора –
наивный такой пустячок,
который оценишь не скоро
и мимо пройдёшь, дурачок.
П О Э З И Я

15
Херсонес
Бреду без цели и дороги
в палящем зное пустоты…
Здесь – спят языческие боги,
здесь – христианские кресты.
А там, среди развалин храма,
что пал, разрушенный войной,
о берег море бьёт упрямо
доисторической волной.
* * *
Как браслет, с твоей руки
ящерица соскользнула…
Вечер. Тлеют огоньки
саклей старого аула.
И как сотни лет назад –
запах дома, хлеба, дыма,
до земли склонённый сад
спелых звёзд степного Крыма.
* * *
Золоточешуйчатая ночь,
влажнофиолетовая глыба,–
ты из рук выскальзываешь прочь
и ныряешь в бездну, словно рыба.
Облаков колебля плавники,
ты луны выкатываешь око…
Звёзды сбились в стаи, как мальки,
в пригоршне недремлющего Бога.
* * *
Ещё тревожно ждёшь ответа,
глядишь задумчиво в окно,
а о тебе, быть может, где-то
забыли все давным-давно.
Ты говоришь – тебя не слышат,
стучишь – тебе не отворят,
хотя – живут, смеются, дышат,
жалеют, плачут, говорят…
П О Э З И Я

16
Светофор
Эта осень, как свет светофора,
пролегла между мной и тобой.
Всё острей ощущенье раздора,
разделившего нас пустотой.
Свет зелёный мелькнёт и обманет.
Красный – в сердце кольнёт на бегу.
Так и жду, когда жёлтый завянет
и к тебе перейти я смогу.
* * *
Я больше не прислушаюсь к шагам.
Мне всё равно: твои они? Чужие?
Я выйду в сад полуночный
и там
вдруг обрету спокойствие впервые.
Слетают листья поздние к ногам,
свисают звёзды – гнёзда золотые.
Но пусть в великолепный этот хлам
теперь поверят юноши другие.
* * *
Л.
Твои волосы с рыжим отливом,
развеваясь, по ветру летят.
Над пустым и остывшим заливом,
как плавник, розовеет закат.
Позабылись здесь дрязги мирские,
и не помнит душа о тоске,
только катятся волны морские,
в золотом зарываясь песке.
* * *
Голубь, зазевавшийся у трассы,
быстро угодил под колесо.
Из обыкновенной серой массы
именно ему не повезло.
Птицу подобрав с проезжей части,
я под пыльным деревцем зарыл.
В наше время это ли несчастье?
Пара окровавленная крыл.
П О Э З И Я

17
Срубленное дерево
Как часто дереву случалось,
когда придёт его пора,
цвести в саду.
Но оборвалась
жизнь под ударом топора.
С тех пор прошло и лет немало,
и сад зарос давным-давно.
Но я запомнил, как лежало
и мёртвое цвело оно…
* * *
Я сойки люблю откровенье:
когда, разомлев от тепла,
она развернёт на мгновенье
причудливый веер крыла.
Люблю её норов колючий
и клюв её, точно литой,
и то, что красивых созвучий
не ищет для песни простой.
* * *
К чему напрасные слова
и наши суетные речи,
когда в саду цветёт айва,
как в первый день далёкой встречи,
когда весна, войдя в азарт,
опять влюблённостью дурачит,
когда цветы внезапный март
ни от кого уже не прячет.
Романс
В снегу затерялись следы дорогие…
Судьба ль их укрыла? Метель замела?
Но только ослеп и пропал от тоски я.
Куда ты, дорога, меня завела?
Огни не горят здесь. И окна пустые.
Округа оглохла. И даль умерла.
Лишь хлопья густые, густые, густые…
Куда ты, дорога, меня завела?
П О Э З И Я

18
* * *
Ты сбросишь платье, словно кокон,
прильнёшь, забыв о суете, –
так бабочка у чьих-то окон,
быть может, бьётся в темноте.
Её страшат заботы утра,
ей нужен свет запретных свеч,
чтоб крылья цвета перламутра
на том огне беспечно сжечь.
* * *
В бессонницу свою,
свеча горит пока,
я начерно совью
гнездо черновика.
А утром наконец,
беспомощен и тих,
как в скорлупе птенец, –
зашевелится стих.
* * *
Отчего, душа, тебе не спится?
Светишь, как волшебное перо
улетевшей за море Жар-птицы –
жжёт в груди небесное тавро.
Тёмен мир. И всё сильней ярится
вороньё… Но мне в ночи светло:
ты гори, гори, перо Жар-птицы,
чтобы знать, где правда, а где зло.
* * *
Друзья судачат о Париже,
о визе грезят, о турне,
хоть выросли в навозной жиже
в глухой российской стороне.
Из них зовёт домой не многих
распутица родных дорог…
Прости нас, сирых и убогих,
провинциальный русский Бог!
П О Э З И Я

19
* * *
Всё, что осталось от прошлого лета, –
мёртвые бабочки писем, кассета
видеофильма, засохшие осы
на подоконнике, наши вопросы
к Господу Богу, а также друг к другу…
Милая, дай на прощание руку!
Так и замрём на краю пустоты –
испепелённые зноем листы.
Новое кладбище
Зарыли в грязь – ищи теперь могилу
за номером, который позабыл,
скользи по насыпи, дощатому настилу,
по склону, где лесок когда-то был,
и, если повезёт, увидишь в этой яме,
где лес крестов и нет свободных мест,
поставленный совсем недавно маме
из труб водопроводных ржавый крест.
* * *
На могиле брата
встали у креста
одуванчик, мята,
плющ и лебеда,
колокольчик синий
да крапивы рать…
Розы, георгины
некому сажать.
* * *

М. Крашенинниковой
Липы чахлые. Больница.
На скамейках вдоль аллей –
лица, лица, лица, лица
безразличные людей.
А в окне, сквозь тополиный
пух, окутавший весь сад, –
твой растерянный, невинный
и до слёз знакомый взгляд.
П О Э З И Я

20
* * *
Багряным окроплён вином,
снежком январским оторочен, –
шиповник замер за окном,
склонивши ветки у обочин.
И странно-беспокойный свет
от ягод лёг в снегах окрестных,
как будто кровянится след
твоих, Господь, мучений крестных.
* * *
На станции Чеховской встретишься с дамой-собачкой,
она не укусит – хозяйственной сумкой толкнёт,
толпа развлечётся бескровною маленькой драчкой,
и охнет старушка: «Совсем озверели…». И вот
ты выйдешь на свет и почувствуешь нечто такое
в своей одичавшей, поросшей щетиной душе,
что даль огласится протяжным пугающим воем,
где быть человеком почти невозможно уже.
Музе
Вчерашних щей поем на ужин,
хлебну палёного вина.
Я сам себе давно не нужен,
а ты – подавно не нужна.
Не предлагай своей отравы,
другим являйся и зови
туда, где ждут до смерти славы
в саду седые соловьи.
* * *
А. Жигулину
Берёзку срубили…
Берёсту сожгли…
На вашей могиле
сухие шмели,
сухие гвоздики,
сухая трава
и вечные – в книге
живые слова.
П О Э З И Я

21
* * *
Кузнечики-легионеры
в прибрежных спрятались холмах.
В их пузах травы спят и веры,
как Хлебников сказал в стихах.
И в августовский зной, штурмуя
отроги горного хряща,
шагнЁшь и – прыснут,
крылышкуя
подкладкой римского плаща.
В Коктебеле
Завидую: Хамелеон
по десять раз на дню
меняет цвет, меняет тон…
Его я не виню,
я не умею жить вот так, –
менять по ходу дня,
как тапочки или пиджак,
единственное «я».
Дом поэта
Трудно было – пусто, бедно,
Мандельштам читал стихи,
графоман смотрел победно:
«Пусть не мелет чепухи!».
Жили, ссорились, любили…
А когда растаял дым:
тех – сослали, тех – убили
и залили кровью Крым.
* * *
Мошка тусуется у мусорного бака.
Пчела-работница живёт дарами дня.
Они – как мы.
С медалями собака
по-генеральски смотрит на меня,
живущего, видать, не по уставу,
идущего без строя, не спеша,
забывшего про почести и славу,
чтоб воссияла бабочка-душа.
П О Э З И Я

22
* * *
Как упоительна жизнь…
Б. П.
Не упоительна – бессонна,
безрадостна, скорее, да,
когда из бездны воспалённо
глядит сквозь тернии звезда.
Светла, но так же одинока
в глубинах Млечного пути…
Ей слыть в веках и славить Бога,
а мне – до дому бы дойти.
* * *
«Пиастры! Пиастры!» –
кричал попугай.
А я тебе астры
принёс:
– Не ругай,
прости, моя радость,
за поздний сюрприз,
за горькую сладость,
за нищую жизнь…
Слово
Нет слов банальных. Это ложь,
что слово – стёртая монета.
Ты поживи, тогда поймёшь,
как много в каждом слове света!
Пускай строптивый ученик
предпочитает смыслу заумь…
Смотри: иссяк его родник
и слово превратилось в камень.
* * *
Как и сорок лет назад –
осень, дождь и листопад.
Как и сотни лет тому –
солнце в золотом дыму.
Как и миллионы лет –
в небе кладбище планет.
Но сегодня – боже мой! –
это всё для нас с тобой.
П О Э З И Я

23
* * *
Птичье счастье – отдельное гнёздышко,
в сорок шесть, на восьмом этаже.
Подыши, полюбуйся на солнышко,
на балконе постой неглиже,
подивись, как работают ласточки
в синеве, предвещая грозу,
и на старые рваные тапочки
урони в умиленье слезу…
* * *
Ветром гонимая осень
сгинула, словно орда.
Неба озябшая просинь
заперта в тереме льда.
И сквозь густые ресницы
хвойной рождественской тьмы
светятся перья Жар-птицы
сказочной русской зимы.
* * *
Тридцать раз зеленел этот тополь,
тридцать раз облетал на бульвар,
тридцать раз снег кружил над Европой,
тридцать раз спеленал Земной шар,
тридцать раз журавлиное племя
тридцать раз улетало, трубя,
и всё это безумное время
безответно любил я тебя.
* * *
Посмотрю на лист летящий
и подумаю о том,
что ещё я не пропащий
человечек,
в смысле том,
что возможность зацепиться
у меня осталось,
ведь
есть ещё на что напиться,
а, напившись, – повисеть.
П О Э З И Я

24
* * *
И всё же... жить зачем-то надо –
собаку вывести гулять,
забрать ребёнка из детсада,
хитрить, отмалчиваться, лгать,
прохожим стать на всех похожим,
смех проглотить, не хмурить бровь,
поплыть корабликом порожним
без слов тревожных: Смерть, Любовь…
* * *
Старый человек перебирает
на помойке с мусором ведро…
Ничего Господь о том не знает –
мир устроен грубо и пестро.
День за днём гремит, как стеклотара,
ставшая добычей старика,
что бредёт на торжище базара,
где пылятся боги и века.
* * *
Тем ягодам не зреть на сломленных ветвях… –
Запомнил я сквозь сон навязчивую строчку
И тут же позабыл, оставив второпях
Пометку на листке – пустую оболочку.
И вот, пока я жил, блуждал в чужих краях,
Надежды растеряв и старясь в одиночку,
Строка вдруг проросла –
…на сломленных ветвях
тем ягодам не зреть, – в судьбе поставив точку.
* * *
И то, что было,
и то, что стало,
заговорила
и заболтала.
Когда б любила,
когда б страдала,
то погрустила
и помолчала.
П О Э З И Я

25
* * *
Спасибо, Господи, за то,
что осень, и стою в пальто
ещё живой на поле брани,
и что звенит ещё в кармане,
и что стекляшка у залива
открыта – можно выпить пива,
отечества вдыхая дым.
И в горле ком: Таврида, Крым...
* * *
Б.
Нужно забыть себя, спиться, подохнуть,
с круга сойти, повалившись без сил,
чтобы смогли над стихом твоим охнуть,
чтоб некий критик тебя оценил,
но, усмехнувшись, заметил при этом:
«Это, конечно, не Бродский, не Блок…»,
чтоб твоё имя пошло по газетам,
стало известным, попав в некролог.
* * *
Хлопочем, заботимся, строим,
мечтаем о дне золотом, –
а счастья земного не стоим,
и рухнет непрочный наш дом.
Он слеплен из грязи и тины
заглохшего в сквере пруда,
где птицы в обрубках осины
гнездо не совьют никогда.
* * *
В. Мисюку
Перекур у дорожной бригады,
позаброшены мётла в кусты.
Ветер чище совковой лопаты
загребает сырые листы.
Осень намертво ливнями сбита.
Выметайся, щемящая грусть!
И душа, словно птица, подбита.
Ну и пусть. Ну и пусть. Ну и пусть.
П О Э З И Я

26
* * *
Вначале жизнь твердит одно,
в конце – совсем другое.
А я пью горькое вино
средь гомона и воя.
Смотрю, обломок-человек,
что выброшен на сушу,
как тонет мой двадцатый век
и гибнут наши души.
Читая Георгия Иванова
Смерти вкус и скепсис едкий,
слова Божью благодать
он сумел, как снайпер меткий,
в цель незримую послать.
И сегодня не уронит
честь свою стрелок такой:
ах, как сердце бьётся, стонет,
ранено его строкой!
* * *
Солёный снег. Московская зима
размокла грязной кашей под ногами.
Пересолила жизнь! Свела нас всех с ума,
куда бежим – порой не знаем сами.
А в поле чистом загородный снег
ещё горит на солнце, серебрится,
и по нему саней далёких бег
спешит в век девятнадцатый укрыться.
* * *
Ни ёлки, ни ларца, ни запаха подарка,
который тайно ждёшь всю ночь под Новый год,
а только – пустота, сырая горечь парка,
мерцающий фонарь, игрушкой вмёрзший в лёд,
полжизни позади, горсть мелочи в кармане,
почти забытый вкус из детства леденца,
и жёлтый жалкий свет, рассеянный в тумане,
увядшего, как лист, осеннего лица…
П О Э З И Я

27
* * *
Я думал, что Ты существуешь
и любишь всех нас, бережёшь,
прощаешь, скорбишь, негодуешь…
Но что, если всё это ложь?
И мы, как заблудшее стадо,
заложники чьей-то игры:
жуй травку, терпи или падай
в разверстую бездну с горы.
Формула любви
Пройдут года. Ты станешь вдвое старше,
в знакомый двор войдёшь однажды вновь…
А формула наивная всё та же:
она плюс он равняется любовь.
Цветным мелком её писало детство,
ещё не зная, к счастью, что она
почти невыносимая для сердца:
земная мука плюс твоя вина.
* * *
Милая, печалиться не надо!
Не навек же родина больна...
Времена упадка и распада
сменят золотые времена.
Видишь белый парус в синем море:
он летит, как ангел по волнам,–
из земной и горестной юдоли
горний путь указывая нам.
* * *
Есть в жизни вещи поважнее,
чем слава, премии, успех…
Идёшь, от воздуха пьянея,
и счастлив тем,
что слышишь смех
ребячий – в дымке тополиной,
окутавшей цветущий сад,
где грезил юноша наивный
о славе много лет назад.
П О Э З И Я

28
Ласточка
Вот опять она летает
над беседкою в саду,
домик сломанный латает,
воду черпая в пруду.
И пока шумят народы,
грозно спорят кто про что,–
с чувством счастья и свободы
лепит ласточка гнездо.
* * *
Насладись тишиною осенней,
наглядись на бескрайнюю даль –
из таких незабвенных мгновений
ткёт Господь золотую печаль,
чтоб в душе твоей снова и снова,
отвергая мирскую тщету,
пламенело Господнее слово,
словно яблоко в зябком саду.
* * *
Пока связующая нить
вечерней ласточки –
с душою
ещё прочна, желанье жить
в согласье с миром и собою
тебя удержит на краю
неотвратимого обрыва,
не дав спрямить стезю свою,
где сплошь – овражная крапива.
* * *
Не скурвился и не спился,
хотя не однажды мог.
Осенним листом свалился,
явился на ваш порог.
Застряло в гортани слово,
замёрзла на стуже плоть...
Примите меня таково,
каким сотворил Господь.
П О Э З И Я

29
Трудно открыть заново хорошо извест-
ного поэта. Более того, поэта, издавшего
свои книги и ушедшего в небытие. С того
света – увы – стихов не присылают. Да и
пишут ли их там? Бог весть. Но в земной
судьбе уже ушедшего от нас поэта порою
может произойти неожиданный поворот.
Конечно, если сам поэт оставил после себя
нечто, что может повернуть его судьбу.
…Произошло это, скорее всего, в кон-
це семидесятых. В один из моих визитов в
газету «Смена» Владимир Иванович Тазов
вручил мне синий альбомчик «для рисова-
ния» – такие детские альбомчики в боль-
шом количестве продавались тогда в мага-
зине «Школьник»: две твёрдые корочки,
скрепляющие белые страницы, перетяну-
ты голубой атласной ленточкой. Внутри –
на вынутых из альбома и вновь собранных
листках – отпечатанные на машинке и
составленные в книгу стихи. Так поэт, не
имеющий возможности издать настоящую
книжку, боролся с поэтическим небытием.
Стихи из синего альбома оказались заме-
чательными, тетрадь я Тазову через какое-
то время отдала назад, но он не взял. Был
у него тогда очередной чёрный период,
второй развод, жить негде, потому он мне
и ответил: «Пусть стихи побудут у Вас. Я
потеряю». Детский синий альбомчик для
рисования со стихами Владимира Ивано-
вича лежал среди моих рукописей, то воз-
никал из ниоткуда, то исчезал в никуда. В
очередной раз альбомчик попался на глаза
несколько лет назад. Заглянула – и сквозь
земную вечность, сквозь пучину нахлы-
нувших и вновь схлынувших куда-то
времён перечитала давно забытые стихи.
Время не подействовало на них, как убий-
ца, не превратило в никому не нужный
словесный хлам, напротив, – как увели-
чительное стекло из забытого стихотворе-
ния В.И. Тазова, – выхватило из небытия,
сделало значимо выпуклым каждое слово,
собрало в один лучевой поток солнечный
ветер, доныне веющий по поэтическим
страницам, заставило задымиться живым
огнём рифмы. Тогда я и поняла, что за
именем хорошо знакомого мне смолянина
Владимира Тазова скрывается очень инте-
ресный и мало кому известный поэт. При-
помнилась и легенда, которую не один раз
приходилось мне слышать от смоленских
литераторов. Она гласит, что где-то в кон-
це пятидесятых – начале шестидесятых
(не помню точно!) в Смоленске проходило
Всероссийское совещание молодых писа-
телей, на котором самыми талантливы-
ми и многообещающими авторами были
признаны Владимир Тазов и… Аркадий
Кутилов. Придётся признать, что с трудом
выживавшему Аркадию Кутилову повезло
больше, чем Владимиру Тазову – и писал
он постоянно, и люди, которые сумели
вывести поэта на общероссийский уро-
вень, нашлись. У Владимира Тазова судь-
ба сложилась труднее. А ведь стихи из «си-
него альбома» однозначно говорят о том,
что не случайно Тазов и Кутилов были на-
званы звёздами одного семинара – поэты
с разными голосами, оба они откровенно
и ярко талантливы, и я не сказала бы, что
Владимир Тазов в даровании уступает сво-
ему сибирскому собрату. Но упрямые фак-
ты говорят нам точно и однозначно: Кути-
лов – выжил как поэт, Тазов – нет.
Начинал Владимир Тазов прекрасно.
Да и книги, выпущенные им в послед-
ние годы жизни, заслуживают внимания.
И всё же, на мой взгляд, лучшими у него
являются стихотворения, верлибры и не-
большие поэмки из вот этого вот случайно
уцелевшего у меня «синего альбома». Есть
в этой самиздатовской книжечке, издан-
ной тиражом не более пяти экземпляров,
образцы прекрасной лирики – «Кладоч-
ка через овраг лопушиный», «Туесок»,
«Поздний хлеб», « Слезою моей отлейся»,
«Отцветает»… И всё же останавливаться
на стихах не стану. Внимание моё при-
влекло иное: объединённые каким-то об-
щим внутренним стержнем белые стихи,
верлибры, циклы рифмованных стихот-
ворений, слитые в единое целое и в этом
целом порождающие новый смысл и но-
вое качество. Я бы сказала – перед нами
И ВНОВЬ – СТИХИ ИЗ СИНЕГО АЛЬБОМА
П О Э З И Я

30
произведения синкретического жанра,
который я затрудняюсь обозначить – не
то маленькие поэмы, не то рассказы в
стихах, не то пьески, в которых автор по
рассеянности забыл вести непрерывный
диалог, многослойные, притчевые, с глу-
боким философским подтекстом, с хоро-
шей драматургической пружиной, хотя в
центре развития в этих поэмках лежат не
действие и сюжет, а нечто более глубинное
и поэтическое – мысль и чувство. В этих-
то небольших поэмах, до сих пор нигде не
публиковавшихся, В.И.Тазов и проявился
в полной мере как поэт.
Вопросов после прочтения прекрас-
нейших стихов из «синего альбома» у
меня возникло много. Например, почему
лучшие произведения поэта остались в
этой неизданной тетрадке, а в вышедшие
незадолго до смерти поэтические книги
включены не были? Много ли вещей этого
уровня у Тазова написалось за жизнь? Где
после смерти хранится писательский ар-
хив Владимира Ивановича? Первый шаг в
поисках принёс результат – какие-то ру-
кописи молодого В. И. Тазова сохранились
у его бывшей жены – И.С. Герасимовой.
Она любезно предоставила материалы,
позволившие дополнить и расширить боль-
шие подборки, которые я уже публиковала в
журналах «Смоленск» и «Смоленская доро-
га». Но вопроса об оставшихся после смер-
ти поэта рукописях это не снимает – где,
то что Тазов писал не только в последние
десятилетия, но и всю свою жизнь, остаётся
непонятным... Хотелось бы надеяться, что
этим вопросом заинтересуются члены Смо-
ленского отделения Союза Российских пи-
сателей – ведь в последние годы Владимир
Иванович состоял именно в этой писатель-
ской организации. А заинтересоваться этим
стоит – затерянный писательский архив мо-
жет открыть нам неожиданно интересного и
самобытного поэта. Но – не станем гадать,
возьмём в руки синий альбом, перевязан-
ный голубой атласной лентой, включим на-
стольную лампу с тёплым жёлтым абажуром
теперь уже прошлого столетия и, забыв о
безумствах эпох, почитаем сохранившиеся
стихи…
Наталья ЕГОРОВА
П О Э З И Я

31
Владимир ТАЗОВ
* * *
Есть дерево на родине моей.
Когда я уезжал – оно зелёным
и робким несмышлёнышем ловило
ладошечками листьев то дождинки,
то солнце, то залётный ветер.
И казалось
лишь умилительным – не более – оно.
А вот сейчас – спустя так много лет –
о, что за гордый исполин вознёсся
над отчей крышей!
Хотел ему сказать, как прежде: «Здравствуй!» –
да не посмел: тогда оно
со мною было роста одного,
а ныне – шапка валится от взгляда
в его зеленолистое чело.
И странно: стало мне не по себе –
впервые! – мне, в разрывах облаков
четырёхслойных
видевшему море,
в ракетных стрельбах бывшему в свой час,
скакавшему над пропастями гор
в дозоре пограничном…
и ещё
таких воспоминаний сотни, сотни
вплоть до «снежинок» серого графита,
осевшего на куртке там –
у гудящих пламенем семи кругов
пролётов исполинских домен…
да,
впервые! стало! мне! не по себе!
Хотя – уж ежели спокойно разобраться –
тут восклицательные знаки ни к чему:
в природе не бывает восклицаний,
коль даже снегопад ударит в мае,
коль даже гром ударит в феврале.
Невидимые шестерёнки,
заведённые кем – бог с ним, не знаю, как назвать –
кружатся,
цепляясь
друг
за дружку.
И зубчики у этих шестерёнок
все состоят из радуг над полями,
все щёлкают лесными соловьями,
все падают отжившими листами,
все излучают свет твоей любимой,
П О Э З И Я

32
все пахнут свежею землёй могилы,
все вызывают тучу грозовую,
все гладят материнскою рукою,
все заставляют биться сердце,
и ещё
таких даров небесных сотни, сотни:
вплоть до «Войны и мира» Льва Толстого.
Так что же дерево? И чем оно
так испугало?
Право, не скажу.
Я просто видел: было несмышлёныш,
а стало на одной ноге с ветрами
и людям тень давать в час солнцепёка,
баюкать свистом вьюги в час ночной,
и золотом листвы в ладони падать,
и привечать скворцов весенних, первых...
В ту ночь мне долго-долго не спалось.
Я слышал дерево на пятачке земли.
Когда ж уснул,
привиделось – вновь облака, моря и горы,
следы, глухие взрывы, лица, лица,
седло, ремни тугие парашюта…
и наконец… ничто, одна равнина. И над ней
не солнце было. Перекати-поле.
13.10.71.
Берёзовый туесок
Внучонок Иван-марьиных полян
и дерева с берестою нагретой,
а дедушка из племени полян
рукою заслоняется от света
отвесного.
Хитринку обронив,
мох белой бороды своей погладил:
– На туесок и по лесу броди. –
И, синими моргнув,
добавил:
– …младень.
С морозным скрипом крышку набочок –
и земляникою запахло донце:
сухой обыкновенный круглячок
весь в трещинах от времени и солнца...
П О Э З И Я

33
Жалейка
На звук её, таясь от ребятишек,
бежал я по кустарнику, а там
бугор в кольчуге из сосновых шишек
отчаянно грозил босым ногам.
Но вот и пойма, мята: «Здравствуй, деда,
дай мне в жалейку дунуть хоть разок!»
Вступая чуть застенчиво в беседу,
тростинка подавала голосок.
А мой старик – он в сухонькой ладони
горсть земляничин спелых подносил:
«Ты, хлопчик, так, обида сердце тронет –
играй полям, авось прибудет сил».
И уходил, и вслед листву качало,
и от росы охватывала дрожь.
«Еще когда придёшь?» – ему кричал я.
И эхо на всю жизнь:
«….когда придё-ёшь?..»
Волхва-осень
Ладьи из дубовых досок плывут по Днепру.
Щиты на бортах, гнутый конёк впереди.
Приближаются, удаляются
деревья у самой воды, селища на холмах.
Ветер подует – облако листьев осенних
подымется и осыпает воду золотой чешуёй.
Кол, одиноко стоящий, дребезжит лошадиным черепом.
Солнце справляет янтарную тризну.
Ковш деревянный на светлой земле.
( «Князь Игорь и Ольга на холме сидят»).
Осталось на каждом сучке по листку,
будто флажки на копьях.
Праматерь всех наших песен и сини в глазах,
волхва-осень!
С посохом, вырезанным в лесу, странствует терпеливо.
Посмотрит на листья – они багрянеют, как зори.
Благословляет птиц – летите в дальние страны.
Погладит русалку – спи, милая, жив твой жених,
любовь его рядом с тобою под камушком белым лежит.
Волхва-осень.
Пророческая пора.
Самец из оленьего стада сбивает с коня Мономаха,
куст прокалённых рогов пронёсся у самого сердца
П О Э З И Я

34
намёком на то, как надо Русь защищать.
Дуб на поляне, не стой половецким шатром,
слышишь – дождём тростниковые стрелы шумят?
У новеградских причалов – нормандские суда,
словно подбитые птицы, вёсла в реку уронили.
А родина ожидает столетие за столетьем.
Глина просёлков никак не дождётся петровских ботфорт.
Улицу грязной деревни телега весь день колесует.
Но ждать оставалось недолго. Хотя б своего воплощенья:
болдинская осень вокруг опускает шлагбаумы,
к чернильнице приближается пушкинское перо.
Тихо. Чуть ветерок – и берёзы, как одуванчики, облетают.
Аминь!
– Осень, волхва моя,
Далее, далее что?
(Молчание).
– Не знаешь?
– Знаю.
– Ответь!
– ...последней строкою…
Глобус
Голубой. И лоска лишнего,
видишь, абсолютно чужд.
По расчёту безналичному
куплен он для школьных нужд.
Под копирку две квитанции
сразу выписали мне.
– Забирай! –
До ближней станции
я попутчик тишине.
Шар мой лаковый, рисованный
на штативе
и
оси,
населённый снегом, совами,
морем, шорохом осин.
– Здрасьте, девочки и мальчики!
Вот вам глобус: из-за парт
тыкать в океаны пальчиком,
горы трогать наугад.
Вроде лишь картон спрессованный,
а волнует душу как:
чуть крутнёшь,
и
ветры сонные
пригибают красный мак
П О Э З И Я

35
где-то в Прибалхашье.
Радуга
встала над покоем сёл.
Если б видел эти радости
тот, кто глобус изобрёл!
Пахло краскою, бумагою
в той далёкой мастерской,
где с неведомой отвагою
он оклеил шар земной.
– Всё!
И с этим тихим возгласом
бег он глобусу придал.
Он был первым, кто из космоса
Землю нашу увидал.
Черепахи уходят в дюны
Олегу, сыну
Есть разные карты: двухвёрстки и карты отдельной страны.
А меня вот больше всего волнует карта двух полушарий,
или, вернее того, глобус: крутану тихонько его,
и долетит – не стёртый годами – тоненький детский голос:
«Черепахи уходят в дюны…»
Черепахи уходят в дюны. Черепахи уходят в дюны.
Будто из раковины морской, ко мне долетают ветры
с тех берегов Прибалхашья, где мокрый песок в чешуе,
как в лепестках наших русских черёмух.
Лодка, залитая водой. Четыре мазанки рыбачьих.
Возле одной – игрушечная машина, вдавленная сапогом.
– Черепахи уходят в дюны.
Я вздрогнул, на голос обернулся:
мальчик лет четырёх,
волосы удивительной золотинки,
глаза удивительной бирюзы,
прутик в руке.
– Какие, малыш, черепахи?
Он посмотрел на меня, за руку взял,
и мы, словно сын и отец, пошли на вершину холма,
всю в красных трепещущих маках, изредка чёрных.
– Мы здесь живём. Две семьи рыбаков. Вот…
Взрослые ссорятся иногда. Выбегают, из ружей стреляют.
Потом на баркасах уходят. А я остаюсь один.
А как называются эти цветы?
( Стебли, на них матовые шары. Пальцем надавишь – хлоп!)
– Цветы? Эти? М-м-м…
– Они называются просто: ша-ры.
П О Э З И Я

36
Была у меня собака. Белая, с влажным шершавым носом.
Убили проезжие. Вот…
Была у меня машина, такая железная.
Пьяный сосед сапогом раздавил.
Вдруг я отпрыгнул – мимо змея прошуршала.
– Дядя, не бойтесь! Это ж змея.
Их набивается много в курятник,
и я по утрам выгоняю граблями… Вот…
А знаете, какие бывают тюльпаны?
Красные, чёрные, зеленоватые, чуть сиреневые. Вот…
Скучно теперь. Черепахи уходят в дюны.
– Что это ты: черепахи да черепахи?
– Много их здесь. Я дал им свои имена.
Вместе играем. А если уходят,
их нахожу по следу. Приходят за мной.
Теперь вот весна. Черепахи уходят в дюны.
…И если теперь крутану тихонечко глобус,
знаю: там начинают гнуться от теплого ветра
тюльпаны – красные, зеленоватые, чуть сиреневые.
Там я увидел мираж, достойный редкого счастья.
Там я увидел поэта, когда он ещё ребёнок.
* * *
В.А. Звездаевой
Детство под Борисовом, у тётки.
Вот в сырых кустах моё лицо:
от веснушек, золотисто-тёртых,
словно перепёлкино яйцо
в полевом гнезде, оно рябило.
И пока гадаю, что почем,
Ветку отогну я
и
рубином
от листов резных в моё плечо
важно эти ягоды-поречки*
ткнутся с одичалого куста.
И шепчу крапиве я: «Полегче
обжигай, нет на тебе креста».
…У меня такое подозренье,
что вернётся память этих лет,
и, как гроздь поречек недозрелых,
вспухнет на руке крапивный след.
* поречки – дикая смородина (белорус.).
П О Э З И Я

37
Фауст
Боюсь я стыка совести с согласьем:
их tete-a-tete, до срока не шалея,
аукнется таким вдруг своевластьем,
что крови
смыть его
не пожалеешь.
Казалось бы, и не видна уловка
та, что готова душу горем тронуть,
а Фаусту уже боеголовка
Привинчена: «Привет фауст-патрону!»
Всё правильно. Ни капли чувства риска.
Печальнее всего на свете повесть.
В конце её – ландо худого рикши
везёт, везёт разъевшаяся совесть.
Компрачикос
1
Есть, друг Горацио, вещи такие,
что вылетают слова за строку,
словно бы шар
биллиардный
от кия
с пятнышком белым на гладком боку.
Лузы трещали – играли минёры
(кто ошибается только раз).
Госпиталь чуть размагнитил их норов,
хмурую настороженность глаз.
Не удалось этим двум, что играют,
лица свои уберечь от огня.
Больно смотреть: от края до края –
как развороченная броня.
Родина в стареньком белом халате
снимет бинты и проводит домой.
Если читали вы «Русский характер»,
Я не сулю вам развязки иной.
На гимнастёрку нашивку наколют.
Люди раненье уважат.
…Но вдруг
в жизнь мою
врежется
не осколок,
душу отыщет
страшнее недуг.
П О Э З И Я

38
2
Скажем такое: компрачикос помнишь,
в ком так нуждался Иаков Второй?
Как воровали наследников в полночь
и уносили под чёрной полой?
Шайка анатомов подворотни:
Час – и лицо у тебя не твоё.
Свежую кровь почуют вороны,
Злее компрачикос, чем вороньё.
Выкрадут облик сестры твоей лиры
тихо. Не слышен и шорох подошв.
Выхолостят,
что невольно
на клирос
Петь «Miserere» аллегро пойдёшь.
Всё. Ты не тот – и до гроба, до гроба
Ты, потерявший лицо, не у дел:
где твоя хартия вольностей, чтобы
правды добиться, которой хотел?
Если, однако, удастся добиться,
Злые уста могут судьям сказать:
«Тем ли вручим мы наследство –
их
лица
не узнает даже мать?»
Поздний хлеб
И для меня он был за той чертою,
которую удача провела.
Летел я в жизнь, как на коне в ночное,
Расхристанный ветрами, без седла;
– Эй, догони!
А вот сегодня понял,
хотя считал и раньше, что не слеп:
да будет он благословен, хлеб поздний.
Работы и раздумий поздний хлеб.
Вы гляньте: стены крепостные, башни
в проломах, снесены пальбой зубцы,
как будто не стоял тут день вчерашний
и не ходили у бойниц стрельцы.
П О Э З И Я

39
Вьюнок зелёный, листьев лепетанье
на тех камнях, где бился звон подков.
Безжалостен хлеб поздний созерцанья,
но лишь ему подвластна даль веков.
Настанет день, надвинется разлука,
а с ней и он, прозренья поздний хлеб.
Былая жизнь ударит каждым звуком,
куда бы ни бежал и ни был где б:
«Берёзка? Тут стояли…Песня? Пели
её вдвоём…»
Страшней недуга нет.
Вот почему оставь хоть ветку ели
нетронутой
в счастливый свой рассвет.
Чтобы начать вторую жизнь, как с вехи,
не обагрённой памятью былой.
О поздний хлеб,
ты не дарован сверху.
О поздний хлеб,
ты взят такой ценой.
* * *
Кладочка через овраг лопушиный –
сбиты скобой две дубовых доски.
Нет для испуга особой причины –
хоть оступался, а края достиг.
Жаль вот в судьбе оступиться под ветром –
и на шажок даже некуда нам.
Времени сзади – ни километра,
словно бы срезано всё по пятам.
Взгляд, если будет в отжившее брошен,
Не возвратит ни дела, ни друзей.
– Кладочка, как же ты держишься в прошлом?
– Только на памяти светлой твоей.
П О Э З И Я

40
Из приказа Наполеона I при переходе
армии через Неман от 22 (10 по старому ст.)
июня 1812 года.
…Россия увлекается роком! Судьбы ея
должны исполниться. Не считает ли она
нас изменившимися? Разве мы уже не воины
Аустерлицкие? Россия ставит нас между
бесчестием и войною. Выбор не будет со-
мнителен. Пойдем же вперед! Перейдем Не-
ман, внесем войну в русские пределы. Вторая
польская война, подобно первой, прославит
оружие французское; но мир, который за-
ключим, будет прочен и положит конец пя-
тидесятилетнему кичливому влиянию Рос-
сии на дела Европы.
Из приказа Александра I по русской
армии от 25 июня 1812 года.
...Французский император нападением
на войска наши при Ковно открыл первый
войну... Не нужно мне напоминать вождям,
полководцам и воинам о их долге и храбро-
сти. В них издревле течет громкая побе-
дами кровь славян. Воины! Вы защищаете
Веру, Отечество, свободу. Я с вами. На за-
чинающего Бог!
Часть первая
КАРТИНА ПЕРВАЯ
Город Витебск. Старинный особняк, в
котором расположилась Главная квартира
французской армии. В кабинет императора
стремительно входят Наполеон, маршал
Мюрат, генерал-интендант Дарю и генерал
Коленкур.
Наполеон
(отцепляя шпагу и бросая ее на стол.)
Где русские?
Мюрат
Исчезли, словно тени.
По разным направлениям послал
Отряды кавалерии. Но тщетно
Они в пыли дорог,
под знойным солнцем
Искали неприятеля...
Наполеон
Зато
Враг отыскал в пыли твоих драгунов
И задал трепака. Да, да, Мюрат!
Конечно, происшествие ничтожно,
Но всё же император должен знать
Из первых уст...
Мюрат
Простите, Император!
Наполеон
Чёрт всё-таки побрал
проклятых русских.
Два дня вести атаки, словно львы,
Дать мне надежды на большую битву,
И обмануть.
(Нервно ходит по кабинету.)
Анатолий ПАРПАРА
К 200-ЛЕТИЮ ПОБЕДЫ
В ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ 1812 ГОДА
ПОРАЖЕНИЕ
Поэтическая драма.
Заключительная часть трилогии «Предначертанье»
(1-я – «Противоборство», 2-я – «Потрясение»).
П О Э З И Я

41
Великого сраженья
Душа хотела, чтобы разгромить
Одним ударом армию Барклая.
И диктовать царю как победитель
Условия свои. Но хитрый скиф
Вновь ускользнул.
Мюрат
Прикажите вдогонку
Вести войска...
Наполеон
Кампания в России
Окончена, Мюрат! Мои знамёна
Воздвигнем здесь.
Устроим передышку.
Коленкур
И слава Богу!
Наполеон
Знаю, вы, Арман,
Благоволите русским. И напрасно.
Коленкур
За десять лет,
что пробыл в Петербурге,
Я присмотрелся зорко и познал
И нравы, и обычаи народа.
Он долго думает, на дело – скор.
Не следует дразнить его.
Наполеон
Довольно.
Барклай ушёл к Смоленску,
а навстречу
Ему спешит уже Багратион...
Тем лучше для меня.
Мюрат
Ну и жарища!
(Расстёгивает сюртук.)
Как будто бы в египетской пустыне.
Наполеон
Итак, война закончена. В Москве
Мы будем летом будущего года.
А там – и в Петербурге через год.
Трёхлетней быть должна
война с Россией.
(Мюрату)
Войскам дать отдых.
(Мюрат выходит.)
Наполеон
(Обращается к Дарю.)
Чтоб не голодали,
Немедленно приблизить провиант.
Дарю
Из Данцига идут мука, пшеница,
Гурты быков, и водка, и вино...
Дня через три всё будет в изобилье.
Да и сейчас надёжный есть запас.
Наполеон
И не забудьте, граф, о ворчунах,
О Старой гвардии, моих отважных.
У них должно быть всё.
Дарю
Да, Государь!
Наполеон
(Распечатывает письма и быстро про-
сматривает их.)
Так, польский сейм
меня равняет с Богом,
А венценосца русского с дерьмом.
Коленкур
Они мечтают о великой Польше
И молятся и день, и ночь на Вас.
П О Э З И Я

42
Наполеон
Пусть расшибают нос. Я договоры,
Подписанные Веной с Кёнигсбергом,
Нарушить не хочу. Да и Россия
Восстановленья Польши не простит.
А нам ещё вести переговоры
Придётся с ней. Я знаю: Александр
Пришлёт не Балашова, так другого.
Коленкур
Нет, не пришлёт!
Наполеон
Я знаю Александра.
Он лжив и слаб. Он – византийский ум,
Но не имеет смелости стратега.
А вы, Арман, от жизни в Петербурге...
Вы мыслите, как русский человек.
Вы русским стали.
Коленкур
Я говорил однажды
О фанатичной твёрдости царя
Не уступать несчастью.
Наполеон
Не уступит?
Его заставят царские вельможи.
Вельмож – мои подвигнут батальоны:
Надёжней средства на планете нет.
(Шум за дверью. В кабинет врывается
старый гренадер. За ним следом – Мюрат.)
Что значит это?
Мюрат
Бешеный гвардеец.
Наполеон
(Подходит к нему и пристально всма-
тривается.)
Ты был в Египте?
Гренадер
Так точно, Государь!
Наполеон
Чем недоволен ты?
Гренадер
Вы час назад награды
Вручали отличившимся
в бою.
Наполеон
Понятно. А тебя не наградили.
Что хочешь ты, солдат?
Гренадер
Хочу иметь
Крест легиона.
Наполеон
Почётного! Его
Зря не дают. А что ты,
братец, сделал,
Чтоб заслужить
высокое отличье?
Гренадер
В пустыне Яффской в дикую жару
Я Вам вручил арбуз.
(Дружный хохот.)
Наполеон
Ну что ж, спасибо!
Мюрат
За подвиг сей не выдают кресты.
Гренадер
Ах, так! Не выдают? А семь ранений,
Полученных при Лоди, Кастильоне,
У пирамид египетских,
Сен-Жан-д,Акре,
Аустерлице, Фридлянде
и на Аркольском
Мосту, одиннадцать кампаний и...
П О Э З И Я

43
Наполеон
Та-та-та-та! Как ты разговорился,
Дойдя до главного. А то арбуз...
Я сделаю имперским кавалером
За службу верную тебя. И тысячу –
В придачу – ренты.
Гренадер
Нет, мне нужен крест.
Наполеон
Ты – кавалер! Получишь то и это.
Доволен ты?
Гренадер
Мне нужен только крест.
Наполеон
Ну и чудак!
(Прикрепляет награду к груди ветерана.
Тот, довольный, крутит свой ус.)
Коленкур
Ты был во всех походах,
И Бог тебя от смерти ограждал.
Скажи, герой, что думаешь об этой
Войне с Россией?
(Гренадер смотрит на императора.)
Наполеон
Отвечай!
Гренадер
Что быстро
Шагаем вслед трусливому врагу.
Прошли, считай, Европу всю за месяц.
Не видится конца.
Коленкур
А хочется домой?
Гренадер
Мы, старики, привычны. Молодые
Под юбку к девке – по ночам мечтают.
Наполеон
А днём?
Гренадер
Я слышал, как один солдат
Другому говорил: пойми, в Россию
Мы не затем вошли,
чтоб здесь остаться.
Царя мы расколотим в пух и прах.
Но армию такую Император
Собрал в кулак, чтобы открыть проход
Сквозь дикие леса и через степи,
И через горы в Индию. Хочу,
Как тот солдат, увидеть чудо,
Которое увидел Искандер.
Наполеон
Вот это цель! Ты получил награду
Вполне заслуженно.
(Ласково пощипывая – по любимой при-
вычке – ухо гвардейца, император прово-
жает его к двери. Видно, что он повеселел.)
Ну что ж, друзья!
А не пора ли нам к Смоленску?
К земле природно-русской. В граде том
Лежат ключи от мира с Александром.
Мюрат
Мои кавалеристы заскучали.
И кони застоялись.
Дарю
Кстати, кони
С трудом выносят мерзкие дороги.
А без овса слабеют. Восемь тысяч,
Чуть больше четверти, уже погибли.
Мюрат
(Иронически)
Вы – интендант.
Всё в вашей мудрой воле.
П О Э З И Я

44
Дарю
В Литве и в Белоруссии снабженье,
Увы, не то, что в Пруссии. И страны
Не так доброжелательны, как там.
А дальше – хуже...
Мюрат

Мои гусары
Горят желаньем сблизиться в сраженье
С врагом.
Дарю
(С откровенным сарказмом)
Да, люди могут жить без хлеба,
Но кони без овса... Их не поддержит
Святая их к отечеству любовь.
Коленкур
Меня тревожит очень мародёрство.
Воруют, убивают... Впрочем, это
Саксонцы, вюртембержцы... –
не французы.
Пример же заразителен.
Наполеон
Казнить
Я приказал таких. И беспощадно.
Коленкур
Мой государь, осмелюсь Вам напомнить,
Что Швеция готовится помочь –
По договору с русскими – войсками.
Наполеон
Я это помню!
Коленкур
Англия готова
Помочь России золотом.
Наполеон
Я знаю!
Коленкур
А знаете, что генерал Тормасов
Разбил Ренье? Три батальона
Истреблены.
Наполеон
Ну что ж! Тогда нельзя
Австрийский корпус
князя Шварценберга
Вести сюда. Пусть охраняет юг.
Печальное известье...
(Входит дежурный генерал.)
Генерал
Государь мой,
Себастиани извещает Вас,
Что русские внезапно налетели.
Он бьётся, но несёт большой урон.
Наполеон
Вот видите: они готовы к битве.
Я не могу им поле уступить.
Дарю
Но это страшная земля. Губила
Она такие армии. Такие
Здесь полководцы гибли...
Наполеон
Вы о Карле?
Двенадцатом? Да как он смел
С талантишком ничтожным замахнуться
На дело величайшее, какое
Свершить сумеет лишь Наполеон!
Где мой Бертье?
Где мой начальник штаба?
(Уходит. За ним Мюрат и дежурный ге-
нерал.)
Коленкур
Мне интересно знать, какие цены
На жизни наши, граф, на небесах?
П О Э З И Я

45
Дарю
Я думаю, что даже су не стоят.
А Франции – готовится удар.
Коленкур
Немало лет мы смотрим восхищённо,
Как судьбами Земли играет он.
Ему нет равных здесь. Наполеона
Погубит только сам Наполеон.
КАРТИНА ВТОРАЯ
Смоленская губерния. Хутор недалеко от
города Красное. В правом углу крестьянской
избы– большая русская печь с лежанкой. В
открывшуюся дверь заходят пожилая кре-
стьянка и молодой офицер.
Ляпунов
Заметил я, что чуть не побежали,
Когда увидели моих гусар.
Что испугались?
Крестьянка
Я не испугалась.
Остереглась! Хранцузы тож гусары:
Издалека полосками рябят.
Ляпунов
Бывали здесь?
Намедни приезжали:
«Давай муку, и мясо, и овёс!»
А кой-кому и ласки захотелось.
Так наши бабы (ох-ти наши бабы! –
Иная стоит десять мужиков),
Устроили баталью. А Прасковья
Из шестерых оставила троих
На веки вечные у сеновала,
На вилы вздёрнув, словно копны сена.
А остальных заставила бежать.
Ляпунов
А что французы?
Что ж воякам делать!
Когда узнали, что убит полковник,
Увидели в его мундире деву,
То от греха подальше унеслись.
Ляпунов
Теперь расправы надо ждать.
Дождались.
На счастье наше, небольшой отряд,
Не доезжая хутора, их встретил.
И сам погиб, зато в жестокой схватке
От истребленья наших уберёг.
Ляпунов
Неужто все погибли? Жаль героев.
И жаль – о благородной смерти их
Живые не узнают. Мир их праху!
(Снимает головной убор.)
Одна живёте ли?
Живу ль? не знаю.
Но раньше я жила. Любила мужа.
Детей растила. Справно дом вела.
Но... мужа пулей на войне убило.
В Неметчине. Тому пять лет назад.
Сын – утонул... Второго сына взяли
Проводником французы лишь вчера.
А он такой: иль заведёт в болото,
Иль сам падёт, зато врагов погубит.
Вот так живу... Считаю белы дни.
Жизнь пролетела, словно мотылёчек.
Через годочек, может раньше – сорок.
Совсем старуха... Ноги плохо держат.
Одна надежда: дочка-пострелёнок.
Быть может, ей поболе повезёт,
Когда война закончится.
Ляпунов
Не дело
Быть женщинам и детям на войне.
П О Э З И Я

46
Кто спорит, милый человек, но войны
Не спрашивают нас, когда им быть.
Война, как дождь,
Приходит, когда не ждёшь.
Ляпунов
Как величать вас?
Дарья, дочь Петрова.
Ляпунов
Дарья Петровна,
Просьба к вам. Нам нужно
Пройти в селенье...
(Неожиданно слышится чей-то стон.)
Кто там на печи?
Свой. Русский офицер. Олёна,
Моя дочурка, утром за дровами
Пошла в тот бор. А он в кустах лежит
Израненный, в крови...
И без сознанья...
Мы с дочкой принесли. Омыли раны.
Я травы наложила. Он притих.
(Подходит к печи, накладывает мокрое
полотенце на лоб раненого.)
В горячке он. Совсем ещё мальчишка.
(Раненый, видимо в беспамятстве, что-
то говорит. Ляпунов напряжённо вслуши-
вается. Потом решительно направляется к
печи. Вглядывается в лицо офицера.)
Ляпунов
Ба, капитан! Владимир!
(Раненый пытается приподнять голо-
ву, но у него это плохо получается. Ляпунов
поддерживает её.)
Говори!
Так, Бонапарт. Расасна. Ляды. Красный.
Так, Надва...
(Офицер в изнеможении закрывает глаза.)
Господи, с каким усильем,
Но выполнил герой солдатский долг!
Вчера Наполеон – злодей великий –
Пришёл к Днепру. И тихо у Расасны
Все двести тысяч быстро перешли
По переправам. А теперь сквозь Ляды
Идут на Красный. Значит, на Смоленск.
А наши ждут у Надвы... Это гибель –
Захват Смоленска. Это – отторженье
Всей армии российской от страны.
Нельзя такого допустить. И срочно
Путём кратчайшим мы должны скакать,
Предупредить коварство Бонапарта.
Я понимаю, что проводника
Вам надо. Но меня подводят ноги.
Зато Олёна... Дочка, выходи!
(Из тайника появляется девушка.)
Ляпунов
Такая хрупкая!
А кто его
Тащил из леса?
Сильная девчонка!
Ляпунов
На конях мы.
Олёна
Надеюсь, что найдётся
И для меня неутомимый конь.
Ляпунов
(Любуясь девушкой.)
Какая красота!
П О Э З И Я

47
Олёна
Ну, это лишнее.
Я слышала ваш разговор.
Так, к делу!
Ляпунов
Я не о том.
С Владимиром похожи,
Как близнецы, вы красотой одной.
И ямочками слева. Он не может
Кузеном вашим быть?
Олёна
Кем?
Ляпунов
Двоюродным
Вам братом.
Олёна
Я – крестьянка, он – дворянин.
Ляпунов
А мы с Владимиром давно знакомы.
Да, у него смоленский древний род
Защитников отечества. Вы тоже
Готовы в горе родине помочь.
Спасибо вам, Олёна!
Олёна
Так пойдёмте!
(Выходит во двор.)
Ляпунов
Дарья Петровна, извините, ваша
Фамилия...
По мужу Гусакова.
(Выходит за Олёной.)
Ляпунов
Живёт ещё на белом свете тайна.
Как догадаться смысл её каков?
А вдруг я разгадал! Ведь, как ни странно,
Спасённый ими – тоже Гусаков.
КАРТИНА ТРЕТЬЯ
Санкт-Петербург. Каменно-Остров-
ский дворец. Рабочий кабинет Александра I.
Император нервно прохаживается взад и
вперёд.
Император
Неотвратимо вглубь моей державы
С полками продвигается злодей.
Ещё он полон гневного движенья,
Ещё грозит он сразу двум столицам
И устрашает силою своей.
Вправительстве–смятенье.Адворянство,
Как тараканы, прыснуло в углы
Империи моей. Ещё вчерашний
Весёлый доброхот уже сегодня
Лукавит дерзко за моей спиной.
Меня винят в позорном отступленьи,
И в неуменье управлять страной.
А матушка моя и Аракчеев,
В победе войск российских сомневаясь,
Мне предлагают с Бонапарте мир.
Наивные, трусливые, не знают
Всей подлости его. А я узнал.
И более меня он не обманет.
О, может быть, военного таланта
Мне Бог не дал. И тут Кутузов прав.
Но разве не увидел я маневры
Его ещё занеманских полков,
Когда он провоцировал сраженье
На выгодной ему равнине,
А левым флангом мощно угрожал?
И разве не предвидел я погибель
Всей армии моей, когда бы мы
С его великой армией сразились
У Ковно или Вильно, на границе?
Я приказал Барклаю отступить.
И всё-таки политик я природный.
Так, если дело требует прощенья –
Прощаю, не умеющий прощать.
Воспитанный учителем Лагарпом
На идеалах равенства и братства,
П О Э З И Я

48
Как я хотел отчизне порадеть!
Но мой отец, то нежный, то жестокий,
Непредсказуемый в своих поступках,
Стеснял мою свободу. И страны...
Мои доброжелатели хотели
Его от управленья отстранить.
Я дал согласие. Но разве мог подумать,
Что правда так со смертью тесно дружат,
Что нравственным насилье не бывает,
Что побужденье дела – тоже дело,
Что отвечаем мы за результат?
Но острою стрелою мысль пронзила:
Да, я – причина гибели отца!
Весь ужас в совершённом. Для владыки,
Властителя людей карать – привычно.
Но быстрый шаг мой от идеалиста
К вершителю судеб (сквозь кровь отца)
С подталкиванием циника-убийцы:
– Идите царствовать скорей! Что нюни
Изволите у трона распускать! –
Увы, жесток. Подобные уроки
Для власти хороши – не для души.
А слёзы матери... И всё ж державе
Для сохраненья жизни нужен царь.
Я стал царём!
Причастных же к убийству
Я удалил подальше от столицы,
Но губернатора не удалил.
Иные скажут: «Он же непричастен».
Он – был. В толпе ли,
за толпой, но был.
(Садится в кресло.)
И вот я жду решенья Комитета,
Которое в согласии с народом
Готово выбрать армии вождя.
Его предвижу я...
Но гласность, гласность...
Шлёт Ростопчин решение Москвы,
И Петербург Кутузовым лишь бредит.
А у меня в глазах – Аустерлица
Позор незабываемый. И гибель
Солдат и честолюбья моего.
Он не хотел помочь тогда. Поможет
Сегодня ли стране лукавый старец?
А я прощу...
(Входит флигель-адъютант)
Флигель-адъютант
Полковник из Смоленска.
Император
Зовите.
(Флигель-адъютант уходит. Появляет-
ся полковник Волконский с пакетом в руке.)
Волконский
Государь мой, Вам пакет.
Император
(распечатывая пакет)
Садитесь, князь.
Премного благодарен.
Император
(закончив чтение)
Скажите, князь, оставим ли Смоленск?
(вскакивая)
Когда судить по армии – навряд ли.
Император
Сидите, князь, ведь мы без политеса.
Дух армии каков?
(садится)
Силён. Могуч.
Уверен: от Барклая до солдата
Вся армия готова положить
На поле битвы жизни за Россию,
За Императора...
Император
А дух народный?
П О Э З И Я

49
Вы можете гордиться, Государь,
Своим народом. И крестьянин каждый
Душою предан Родине и Вам.
Император
А верное отечеству дворянство,
Служилый класс?
Мне стыдно признаваться,
Что я к нему ещё принадлежу.
Так много было громких слов, а дела,
Увы, мой Государь, пока что нет.
Император
(смущенный ответом)
Вы в чьей дивизии?
Винценгероде.
Теперь самостоятельный отряд.
Наряжен был
для партизанских действий
В тылу врага...
(Входит флигель-адъютант.)
От графа Салтыкова
Пришло известие, что Комитет
Вождём всей армии Кутузова назначил
И просит утвердить его решенье.
(восторженно)
Какое счастье это, Государь,
Быть в армии такого полководца!
(Император кашляет, флигель-адъю-
тант недовольно морщится. Волконский не
замечает этого.)
Теперь-то не придётся отступать.
Император
Так думаете вы?
Да! Назначенья
Ждут все от офицеров до солдат.
С Кутузовым мы часто побеждали
И верим, что виктория, как прежде,
Фельдмаршалу не сможет отказать.
Император
И я так думаю.
Недаром Мы Светлейшим
Теперь велели князем называть.
Средь действующих русских генералов
Он самый умудрённый.
(Флигель-адъютанту)
Что ж, составьте
По армии для действия приказ.
А где Кутузов сам?
За ним послали
Фельдъегерей...
Император
Ещё пошлите.
Его нашли в соборе, Государь.
В Казанском. У святой иконы,
Которая доставлена в Москву
В шестьсот двенадцатом
народным ополченьем.
Император
Я знаю, что по матери Кутузов
Пожарского Димитрия потомок.
Пусть молится. И да поможет Бог!
(Уходят. Полковник задерживается.)
Ликуй, порфирородная столица,
Настал для всей России славный миг.
Имеем мы вождя. Да подтвердится,
Что Русский Бог действительно велик!
П О Э З И Я

50
КАРТИНА ЧЕТВЁРТАЯ
Сражающийся Смоленск. Петербург-
ское предместье. Дворянская усадьба. В не-
большую залу унтер-офицер и солдат вно-
сят корзину с провиантом.
Унтер-офицер
Сюда, сюда... Ещё к столу поближе...
Ну, ставь, браток! Спасибо, что подмог!
(Быстро выкладывает на стол снедь.)
Давай закурим!
Солдат
Может, огоньку дашь,
А то бумажки нет,
чтоб табачку насыпать.
Калач ты, вижу, тёртый.
(Достаёт бумагу, кисет, щедро делится.
Оба уважительно скручивают козьи нож-
ки, прикуривают.)
Солдат
Десять лет
Служу царю. Пять войн. И пять ранений.
Последнее – три дня назад. Задело
Плечо моё слегка...
Что ж не сказал мне?
Солдат
Оно же левое.
И не тревожит?
Солдат
Болит слегка, но не мешает жить.
А ты не из дивизии героев?
Они три дня назад спасли Смоленск,
Сдержав напор Мюрата.
Солдат
Было дело.
До сорока атак тогда отбили.
И вправду отступали, словно львы.
А их кавалеристы, как шакалы,
Наскакивали хищно с трёх сторон...
Но отражали мы большую силу,
Построившись в каре, огнём ружейным.
И враг бессилен был нас победить.
Барклай-де-Толли говорил: «Такие
Герои только у России есть!»
Солдат
А что ж он отступает? Надоело
Тащиться триста вёрст и огрызаться...
Вот встать да навалиться б на него
Всей нашей силой.
Силы маловато.
У Немана в три раза меньше было.
А через триста вёрст – так в полтора.
Ещё не наше время ...
Солдат
С Неверовским
От Вильно мы б не стали отступать.
Э, нет, браток! Мой генерал – бывалый
И знает, что за гусь Наполеон.
Другого нет пути, как отступленье.
Но, отходя, – изматывать французов,
Пока резервы к нам не подойдут.
Солдат
За время отступленья от болезней
Мы больше потеряли, чем от битв.
П О Э З И Я

51
Одно лишь утешает: неприятель,
Как льдышка по весне, всё тает, тает
От ран, болезней...
Солдат
Да, истаял весь...
Вон слышишь, как стучится
в дверь Смоленска?
А нам придётся снова отступать.
(В наступившей тишине слышны разры-
вы гранат, удары ядер, в окно видны отбле-
ски пожаров.)
Приказ был дан уже.
(Оба напряжённо молчат.)
Солдат
Обидно очень.
Так дрались мы, прекрасно понимая,
Что заслоняли здесь порог Москвы.
И всё напрасно... Сколько полегло
Моих друзей на подступе к Смоленску!
А тех, кого спасли мы от огня,
Из боя вынося, в огне сгорели
Здесь в Старом городе.
Француз лютует.
Он бомбами и ядрами засыпал
Живое всё. И возбудил пожар.
Жаль женщин и детей. Они страдают
Не за свои грехи.
Солдат
А это правда –
Икону Богоматери спасли?
Спасли Заступницу.
Солдат
А правда это,
Что говорят блаженные: икона
В собор вернётся через три
Месяца и три дня?
Я тоже слышал.
Что ж, отступаем мы не на века.
(Входит Барклай-де-Толли, военный ми-
нистр. Солдаты встают во фрунт. Генерал
подходит к столу с картами в руках.)
Барклай-де-Толли
Очистить стол. Скорей!
Михал Борисыч,
Перекусить извольте хоть немного.
Мне нужен стол.
(убирая снедь)
Не ест, не пьёт...
В чём держится душа его...
Петрович,
Кончай ворчать.
(Заметив солдата)
Что за усач стоит?
Солдат
27-й дивизии.
Наслышан
О ваших подвигах. Вы были в деле?
П О Э З И Я

52
И был, и ранен.
Имя?
Солдат
Михаил
Краснов.
Полгода не пройдёт – Россия
С благодареньем будет вспоминать
Все имена защитников Отчизны.
И ваше, Михаил Краснов.
(Крепко жмёт руку солдата.)
Петрович,
Найди дежурного.
(Солдату)
Спаси вас Бог! Идите.
(Солдаты удаляются. Военный министр
раскладывает карты, склоняется над ними.)
Багратион ушёл к Дорогобужу,
Чтоб окруженье войск предупредить.
Смоленск в огне. И далее опасно
Здесь оставаться. Если переправу
Найти для войск сумеет Бонапарт,
То плотное кольцо совсем сомкнётся.
И мы обречены... Пока не поздно,
Взорвав пороховые склады, нужно
Нам уходить сейчас.
(Входит генерал Кутайсов, начальник
артиллерии 1-й армии.)
Кутайсов
От всех сердец,
В ком не угас огонь любви к Отчизне,
Прошу не отступать. Войска геройски
Сражаются за пядь родной земли.
Один за пятерых. Такой отваги
Ещё не знала летопись войны.
Втакойпропорциисражаетсяпротивник.
И в мужестве ему не отказать.
А вот солдат у нас в три раза меньше.
И армия 2-я не успеет
Вернуться к нам в Смоленск.
Кутайсов
Но, генерал,
Что значит арифметика в сраженье,
Когда к защите кличет мать-земля
И просит не отдать на поруганье
Её святынь!
Мой друг, речь патриота
Не может дела воина затмить.
Эмоции полезны в ходе битвы,
Чтоб вдохновить уверенную руку,
Но за столом полезен ясный ум.
Не забывайте – настоящий гений,
Сам бог войны нам противостоит.
Каким искусным,
дьявольским маневром,
Подобно марш-броску у Абенсберга,
Хотел Смоленск он ловко захватить.
Не удалось. Теперь он окружает,
Чтоб в городе горящем удушить.
И не спасёт нас, милый, ни геройство,
Ни безрассудство, свойственное нам,
А только отступленье. Промедленье
В два-три часа – войскам погибель
И смерть России.
Кутайсов
Но Смоленска сдача
Ведёт и сдачу матушки-Москвы.
Враг побеждает не солдат, а местность.
Мы отступаем. У Дорогобужа
Нас ждёт Багратион. И ждут резервы.
И битва окончательная ждёт.
Кутайсов
Всех ожиданья эти утомили.
Никто не верит в предопределенье,
П О Э З И Я

53
Но думают: измена поселилась
Уже в барклай-де-толльевском гнезде.
Тем более, простите, что открою:
«Болтай-да-только» вас давно зовут.
Спасибо, милый граф, за эту «новость».
Она меня порадовала вдосталь.
И передайте пламенным сердцам,
Что каждому Бог доверяет дело.
Вы – делайте своё, а я – своё.
Сейчас же властью, данной Государем,
Приказываю войску отступить.
И позаботитесь о батареях,
Снаряды увезите и орудья,
Пока днепровский не взорвали мост.
(Кутайсов молча уходит.)
Вот благодарность лучших за страданья,
Испытанные мной. И за труды,
Какие положил я во спасенье
Российских войск – надёжного оплота
Приобретённой родины моей.
Хотел бы знать, кто смог из генералов
Пройти сей путь и армию спасти
Боеспособной полностью. И с духом
Неустрашимым. Могучая Европа
Давно на милость варвару сдалась.
И что ж я слышу? Вместо одобренья –
Хулителей своих со всех сторон.
Но, Боже Праведный, всё в твоей руце,
И Ты венец терновый надеваешь,
Чтоб силу духа грешных испытать.
У каждого свой крест. Дай, Боже, силу
Завещанному свыше отвечать:
Спасти от бед страдалицу-Россию,
Неся на лбу изменника печать.
КАРТИНА ПЯТАЯ
Догорающий Смоленск. Штаб-квартира
Великой армии. В императорском кабинете
Наполеон, Мюрат и Коленкур.
Мюрат
«Конец войне двенадцатого года» –
Не Ваши ли, наш государь, слова
Шесть дней назад звучали так прекрасно
И убедительно, что не поверить
Не мог я вам?
Наполеон
И всё-таки Смоленск
Нам не принёс желаемого мира.
Мюрат
Но мира не приносит нам война.
Наполеон
Зато война даёт войскам пространства,
Ломает эти гнусные границы,
Которые, как дряхлые заборы,
Обезобразили весь лик земли.
Я не терплю преграды и препоны,
Как не люблю я множество свобод,
Лишающих меня моей свободы.
Мы заняли ещё одну Европу
Всего за шестьдесят военных дней.
Коленкур
О, замечательно! Но всё ж противник
Не побеждён.
Наполеон
А кто ж тогда бежит?
Мюрат
Он не бежит – достойно отступает
От сил превосходящих.
Наполеон
Что? И это –
Мой друг Мюрат, моих врагов гроза?
Мюрат
И более того, мой император:
Мы не должны отсюда выступать.
Я умоляю Вас! Я на коленях
Прошу совсем не покидать Смоленска,
Иначе мы погибнем, и равнина
Всю армию в безвестность засосёт.
Домой мы не вернёмся из похода.
П О Э З И Я

54
Наполеон
И это мне ты говоришь, Мюрат?
Храбрейший из храбрейших,
чьи драгуны,
Как нож, взрезали вражью оборону,
Не зная пораженья никогда.
Мюрат
Да, это я – готовый без приказа
За Францию погибнуть хоть сейчас!
Да, это я мечтал скрестить оружье
В открытом поле с русскими полками
И силою отваги победить.
Но русские полки неуловимы.
Они уводят нас в обман, в заман.
Я не хочу быть пешкою в обмане.
Наполеон
Ты, видимо, забыл,
кем двадцать лет назад
Был Иоахим, король неаполитанский,
И кто тебе помог...
Мюрат
Я был солдатом.
Был. Есть. И буду им. А помогло
Моё уменье воевать с врагами.
Простите, император!
(Покидает кабинет.)
Наполеон
Он прав, Арман!
Солдат Мюрат не вырос в полководца.
Но русским надо должное отдать...
Когда бы мы тогда врасплох застали
Полки врага и взяли бы Смоленск,
Каким прекрасным сабельным ударом
Их армии смогли бы мы рассечь
И вырубить легко по одиночке...
Повинна наша в том нерасторопность
Да безрассудность русских усачей...
Какой момент блистательный упущен!
Коленкур
А может быть, осмыслим положенье?
Ведь в армии Мюрат не одинок.
(Показывает по карте.)
Смотрите – линия захвата как проходит:
Очищена вся Польша и Литва,
Смоленск стоит надёжною твердыней,
Из Данцига припасы к нам идут,
И подкрепленья из Европы будут –
Здесь можно укрепиться навсегда.
А как весна шагнёт в сии пределы
И мир не явится, то мы за ним
Придём в Москву иль в Петербург
с полками,
И кто сумеет нас остановить?
Наполеон
Мне нужен мир сейчас.
Коленкур
Когда не может шар
С горы слететь – его толкнуть немного
Всего лишь нужно.
Наполеон
Ты язык эзопов
Мне расшифруй.
Коленкур
При Лубино к нам в плен
Попал Тучков. Он человек отважный.
Один из четырёх в российском войске
Братьев. Все – генералы. В плен попал
Израненным...
Наполеон
Так вот он шар! Зовите!
Попробуем толкнуть.
(Коленкур открывает дверь и передаёт
должный приказ дежурному генералу.)
Коленкур
Сейчас доставят.
Наполеон
Нет, надо торопиться! Десять дней
Я в Витебске сгубил.
И шесть – в Смоленске.
П О Э З И Я

55
Для армии огромной промедленье
Уже равно проигранному бою.
А я забыл, как уступать бои.
Мои войска, как реки, лишь в движенье
Рекой зовутся, остановка – смерть.
Я это ясно понял по Смоленску.
Здесь нет запасов, зимние квартиры
Для войска невозможно подобрать.
Идти в Москву! В их древнюю столицу,
Которую боготворят всем сердцем,
И будут, я уверен, защищать.
А я их разобью в великой битве.
Вот – центр войны. И гордый Александр
Униженно придёт просить о мире.
Я подниму с колен великодушно
И обниму российского царя.
Но мир я подпишу...
(Входит дежурный генерал вместе с при-
храмывающим русским генералом.)
Генерал
Мой император,
Пред Вами – генерал Тучкофф.
Наполеон
Тучкофф?
Тучков
Да, 3-й, император.
Наполеон
Какого корпуса?
Тучков
Второго, император.
Наполеон
А-а-а, Багговута...
А третьего – отважный командир
Вам кем приходится?
Тучков
Родимым братом.
Но прежде чем я стану отвечать,
Прошу вернуть мне, император, шпагу,
Не сданную, а снятую с меня,
Когда я был на поле бездыханен.
Наполеон
(дежурному офицеру)
Шпагу генерала.
(За сценой эхом передаётся: «Шпагу рус-
ского генерала – императору!», «Шпагу рус-
ского генерала – императору!»)
(Наполеон – Тучкову)
Вам возвратят.
Скажите, генерал, вы не могли бы
В Санкт-Петербург и лично Александру
Письмо по Нашей просьбе написать?
Тучков
Писать царю я не имею права.
Наполеон
А брату своему?
Тучков
Ему – могу.
Наполеон
Так передайте брату: Император
Французов просит срочно передать
Великому Правителю России,
Собрату царственному Александру,
Что я давно уже желаю мира –
Довольно крови пролито в боях.
Но если царь России отмолчится,
То знает пусть: французские войска
Возьмут Москву, как гренадеры – девку.
И если дорожит своей столицей,
То честь Москвы он должен оградить.
Напишите об этом?
Тучков
Не попросит
Мой император мира никогда.
П О Э З И Я

56
Наполеон
Так вы напишете?
Тучков
Но только брату!
Наполеон
Тогда идите. Вот вам ваша шпага.
Пусть защищает только вашу честь!
(Вручает шпагу. Тучков целует эфес и,
прихрамывая, выходит из кабинета.)
(Наполеон – Коленкуру)
Мне кажется, что это унижает.
Коленкур
Политика таких не знает слов,
А Государь не знает унижений.
Наполеон
(раздражённо)
Я – государь! Я – офицер французский,
Который шпагой смелой заслужил
То, что другому суждено с рожденья.
Коленкур
И всё же Ваш блистателен был путь!
Наполеон
Согласен с вами. Да, моя карьера
Куда как хороша! Но лишь для смертных.
Быть Бонапарте и монархом стать –
Увы, таков удел мой!
Коленкур
Вы б желали,
Конечно, лучшего?
Наполеон
Народы
Просвещены сейчас. И это – грех.
Для них смешна
божественность монархов,
И – небожественна уже земная власть.
Я поздно появился. Быть великим
И не создать великого... А древность
Являет нам примеры: Искандер,
Взяв Азию, себя вдруг объявляет
Юпитера, Святого Бога, сыном.
Олимпий, Аристотель и ещё
Два-три педанта из Афин смолчали.
Восток ему поверил... А сейчас
Любая из торговок захохочет,
Скажи об этом я.
(Коленкур с явным удивлением слушает
Наполеона. Тот замечает это и обрывает
монолог.)
Ну что ж, довольно!
Пора вернуться нам к делам земным.
Нетрудно вам, Арман, сказать Бертье,
Чтоб написал приказ о выступленье.
Коленкур
Я знаю, сердцем знаю, что поход
Для армии несёт не славу – гибель,
А для меня и личную беду.
Но, как солдат, как офицер французский,
Необходимости жестокой повинуясь,
Я разделяю армии судьбу.
Наполеон
В Испании мои войска бездарно
Ведут кровопролитные бои,
И – триста тысяч – терпят пораженье
От неумелых армий партизан.
Германия – маркграфства, королевства –
Разрозненная, хилая, а духом
Воспрянет тут же, если только слухи
О пораженье в Скифии дойдут.
А карбонарии во Франции? Нет, лучше
Об этом и не думать. Политеса
В делах войны не надо соблюдать.
Но коль запущена на сцене пьеса,
Её актерам нужно доиграть.
Конец первого действия.
(Продолжение в следующем номере
альманаха)
П О Э З И Я

57
Елена ОРЛОВА
2012 год для меня не обычный – это год моего первого официального юбилея, а в юбилей
принято подводить итоги. Для любого поэта, и для меня в том числе, это итоги не чего-то сугубо
событийного, суетного и преходящего, но прежде всего итоги передуманного и перечувствован-
ного, пропущенного через душу и сердце – ведь сердце многое помнит… Оно помнит всех, кто
был и есть рядом, кто поддерживал и сопереживал, вдохновлял, помогал и ободрял. И сегодняш-
ние мои стихи – о том единственном, любимом, с кем иду по жизни рядом, рука в руке, на чьё
надёжное плечо опираюсь. Сколько пути отмерено впереди – не ведаю, да это и не важно. Важно
любить, верить друг в друга и хранить в душе однажды подаренный свет.

***
В моей квартире телефон не зазвонит
По той причине, что ещё не установлен.
В моей квартире пустота звенит,
И каждый жест обманчив и условен,
Как стрелка неприкаянных часов,
Стучащих так назойливо над ухом…
Листаю моей жизни часослов,
Стараясь не упасть случайно духом,
Пока ты, наконец, не снизойдёшь
И не войдёшь в распахнутые двери…
Любовь права, всё остальное – ложь,
Но не бывает счастья без потери.
1990 г.
***
Пусть вьюга рыщет ведьмою в ночи –
Ей никогда сюда не залететь.
И я зажгу, как прежде, две свечи:
Давай, любимый, на огонь смотреть.
Двенадцать скоро… Маятник стучит…
И я шепчу – в который раз подряд:
«Пока мы вместе, наши две свечи,
Поверь мне, никогда не догорят».
1991 г.
***
Я не умру, я изольюсь дождём
В июльский полдень, знойный и палящий.
И тихий сад, где были мы вдвоём,
Я влагой напою животворящей.
НАШИ ЮБИЛЯРЫ

58
И ты меня, любимый, не зови –
Услышу я, но тайны не открою:
С лучами восходящими зари
Я обернусь прозрачною росою.
Иди же в сад и прикоснись к цветам:
В ладони ощутив росу живую,
Ты поднеси её к своим губам,
Меня – вот так – в последний раз целуя…
В последний раз…Какой щемящий звук!
Но не встревожит он тебя отныне:
Нечаянно пролив росу из рук,
Ты навсегда моё забудешь имя.
1992 г.
***
Ни любви, ни потраченных лет –
Ничего для тебя мне не жаль...
Даже если зовёт тебя даль
И торопит бродяга-рассвет,
Знаю: ты возвратишься домой
И обнимешь меня опять,
Ведь я тоже умею ждать.
Ждать тебя, как никто другой.
1999 г.
***
Вечер, будто измятый листок.
Аист в небе темнеющем кружит.
Дождь холодный – наискосок –
Изоткал помутневшие лужи…
Млечный путь в чёрных тучах увяз…
Утро ясное. Яблочный Спас.
2003 г.
***
Где-то под высокими нездешними небесами,
посреди свирепых ураганов и штормов,
посреди обломков надежд и мечтаний
есть маленький остров, созданный нами,
с тихою бухтой без бурь и ветров.

59
Пусть ветра перемен завывают неистово,
пусть взбесившийся век несётся вперёд,
где бы я ни была – в эту тихую пристань
дорога меня приведёт.
Только здесь мне живётся по-настоящему,
только здесь чувства истинны и неразменны.
Здесь мой дом, мой очаг и последнее пристанище –
мой маленький остров Святой Елены.
2008 г.
***
Сколь б ни было лет впереди –
посвящу тебе каждый миг.
Видишь? – в небе журавль летит,
свет осенний в полях разлит.
Мы идём по дороге вдвоём,
четверть века идём вперёд,
и дорога нам нипочём.
Что там дальше? Ещё поворот?
Что там дальше? Ночная мгла?
Мглу разгонит звенящий рассвет.
Знаю: будет дорога легка
благодатью прожитых лет.
Так веди меня за собой,
уводи в предрассветную даль,
где колышется свет голубой
и неведома сердцу печаль.
2010 г.
***
В целом мире – лишь ты да я.
Звёздный свет так прозрачен и чист.
С клёна падает жёлтый лист,
увяданья печаль тая…
За спиною – два лёгких крыла.
В небо тянутся купола.
Мы заветные шепчем слова,
и над нами звенят беспечальные
венчальные
колокола.
2012 г.

60
Раиса ИПАТОВА
РАДОСТЬ ВСТРЕЧИ
* * *
Дедушка Егор,
Приходи из-за чёрных гор.
Дай хоть во сне на тебя посмотреть.
Мы не виделись ведь.
Дедушка Моисей,
Мрачные тучи рассей.
Бабушка Агафья,
Морщины, как складки платья.
Бабушка Хана,
Ты любовь и охрана.
Дай во сне на тебя посмотреть.
Мы столько не виделись ведь.
12 апреля 2012
* * *
Безудержная злоба.
Безудержная лесть.
Эти забора оба
Разом бы перелезть.
* * *
Весенняя метель, весёлая завеса
От ледяных бугров и почерневших луж.
А Март в смятении: он всё ещё повеса
Или отец семейства, нежный муж?
15 марта 2012
П О Э З И Я

61
* * *
В заснеженном апреле
Весенний смех девичий,
Как будто голос птичий:
"Привет, мы прилетели!"
Знакомый голос громкий
Не только о подкормке,
О том, что рады встрече,
Что этот снег не вечен!
5 апреля 2012
* * *
На Благовещенье слепила
Из снега свежего снежок.
Скажи, весна, где твоя сила,
Что ж ты не радуешь, дружок?
7 апреля 2012
* * *
Осень достанет ужин
Прямо из рукава.
Я не считаю нужным
Доказывать, что права.
Хочешь, чуть-чуть поперчу?
Хочешь, чуть-чуть посолю?
Путь, что дождём начертан,
Вместе с тобой искривлю.
* * *
Человечество взяло моду –
Укрощает оно природу,
А природа его укрощает –
Ни былиночки не прощает.
П О Э З И Я

62
* * *
Сомнения. Искания.
Искания. Сомнения.
Открытья наши ранние
Не стёрлись тем не менее.
Ну а открытья поздние
Забрезжили надеждою,
Как будто вишни гроздьями
В саду, уже заснеженном.
* * *
Строка – стрела без лука.
Я нянчу эту строчку,
Как сына или дочку,
Как внучку или внука.
7 января 2012
П О Э З И Я

63
Владимир МАКАРЕНКОВ
ИЗ НОВЫХ СТИХОТВОРЕНИЙ
Облако
Когда я выйду в отставку,
На полянке лягу на травку,
Улыбнусь, раскрою глаза
В приветливые небеса.
Облака вы мои, облака!..
Счастье русского дурака, –
Созерцая ваш плавный бег,
Набирать неземной разбег.
Разве всё это не счастье?
А если ты в чём-то мастер
И на облако сам похож,
Разве просто так проживёшь?
Прости же, трава-мурава,
Что дар забирает права
По-простому жить и любить.
Мне по жизни облаком плыть.
29.07.2011
* * *
Как же случилось – так приключилось
То, что сегодняшний день не догнать?
Всё, что надеждой в сердце лучилось,
Прошлое жадно сумело отнять.
День пробегает, как исчезает,
Вновь повторяясь завтрашним днём.
Жизнь утекает, память терзает
Под неотступным небесным огнём.
Что ещё будет, где это будет,
Если грядущее время прошло?
Сердце надежды тихо забудет,
Как ничего и не произошло.
Как ничего и не происходило,
Как ничего и не произойдёт.
Разве вставало и заходило
Солнце, которое вновь не взойдёт?
П О Э З И Я

64
Кем же я буду? С кем же я буду?
Кто даст мне имя и как наречёт,
Дерзкой надеждой в грозную смуту
Лет и пространства вновь вовлечёт?..
30.09.2011
* * *
Обретший Господа Христа
Спешит, как семя
В сырую землю, в те места,
Где дремлет время,
Где в небе ангелы пасут
Коней для битвы,
А человек – живой сосуд
Для слов молитвы.
Даруй же, Господи, даруй
Монахам в кельях
Отцовский лобный поцелуй,
Полёт в прозреньях.
Прости их, Господи, прости
За то, что в вере
Тебя сумели обрести,
А жизнь презрели.
Прощая их, Господь, меня
Прости подспудно.
Я на небесного коня
Вскочил Иудой.
Не бросил дома и семьи,
Друзей и службу.
И безрассудно – до-ре-ми… –
Играю душу.
21.10.2011
Письмо младшему сыну
В который раз ты вновь приснился мне
И я без снов которую неделю
Рождённым в сердце словом не владею
В служебной кутерьме, как в полутьме.
П О Э З И Я

65
И то сказать, о чём писать, сынок?
Не изменился мир, в нём всё, как прежде,
Главнейшее отводится надежде
На лучшее, а так – житейский смог.
Но я за это не виню людей.
И против Бога не имею слова.
Надеюсь, что не буду я сурово
Судим за независимость идей.
А как там ты? Каких достиг высот?
Играешь на альте в Небесной свите
И сам вселенской музыки правитель
Тебе открыл святой источник нот?
Что остаётся мне, здесь, на земле?
Лишь верить в то, что Небеса – реальность.
А наша жизнь? А наша жизнь – банальность
В сравненье с вечной музыкой во мгле.
22.09.2011
* * *
Ни стона, ни всхлипа, ни вскрика.
Так стиснула мука уста.
Как в предощущение мига
Предсмертной молитвы с креста.
О Господи, вслед за тобою
Готовый блаженно брести,
Я плачу над тем, что, с судьбою
Не споря, не смог обрести.
Не знаю я, нужно ли это
Мне будет на страшном суде,
Когда под потоками света
Предстану я в чистой воде.
Жалею о счастье без боли,
Жалею о горе без зла,
Юдольной возвышенной доли
Несущего радость посла.
О том, что и сам я не знаю,
А знаю – связать не могу,
А, может, не так называю, –
По недоумению лгу.
П О Э З И Я

66
Прости меня, Господи!
Боже,
Распята душа на кресте
Всего, что осмыслить не может
Рассудок в земной красоте!
04.04.2012
* * *
Сушу ржаные сухари.
Не оттого, что нет достатка,
Не от излишнего остатка, –
Живу на кровные рубли.
Бывало, вечером отец
Разложит хлеб на батарее–
И нас как будто солнце греет
По вожделению сердец.
Сидим у телика и ждём
Начало матча, сухарями
Хрустим, а думаем о маме,
Любовью озаряя дом.
Дверной звонок – благая весть!
И мама вновь всплеснёт руками:
«Ах, что мне делать с мужиками!?
А кто же ужин будет есть?»
С годами стало мне видней:
Пришлось родительское детство
На мировое лиходейство,
Был райский вкус у сухарей.
Сушу ржаные сухари.
Тревожу дом пространным взглядом.
Отец и мама где-то рядом.
Лишь двери настежь отвори.
14.04.2012
* * *
Когда на суд – определить вину
За всё, что совершил я в жизни тленной, –
Всевышний соберёт мою родню
До самого забытого колена,
П О Э З И Я

67
Я встану, скорбно голову склонив,
В означенном собравшимися круге
И промолчу, ничем не возразив
На сходке времени сцепившим руки.
Вначале я роптал, потом привык
И к порицанью и к душевным мукам,
В итоге присушившим мне язык
И ставшим болям будущим порукой.
Но я не сомневался ни одной
Минуты, призывающей к ответу, –
Невольно виноват перед роднёй,
Потерянной, рассеянной по свету.
Родные, если будет суд суров
И никогда уж дух мой не воскреснет,
В смирении я пострадать готов
Уже за то, что соберу всех вместе.
24.04.2012
* * *
Тот неуёмный свет, что озарял
Мои мечты и слёзы в годы детства,
Под спудом жизни я не растерял,
До времени забыл в глубинах сердца.
Случилось так: когда сухим кивком
Издалека приветствовала старость,
Затрепетало рыбьим плавником
Всё, что душе наследием досталось.
Смотрю на солнце; яркий свет слепит, –
Мол, возвращайся к отчему порогу,
А свет души спасительно горит,
Указывает новую дорогу.
Готов по ней пошлёпать босиком,
На облака глядеть – не наглядеться.
К кончине подойти не марш-броском, –
Неопороченной дорогой детства.
Мы часто говорим: «Что мал – что стар», –
С намёками на странность поведенья,
А старость, как и детство, – божий дар,
Преобразующий смерть в день рожденья.
27.04.2012
П О Э З И Я

68
* * *
Сухой мороз, но если стать под солнце, –
Коснётся мягко стылых щёк тепло
И малой птахой сердце встрепенётся,
И в мыслях станет вольно и светло.
В карманы наспех спрячу рукавицы,
Слеплю снежок и в небо запулю.
Крутитесь звонче, солнечные спицы,
Я за тепло морозный день люблю!
Ударит злобно вьюга по окошку,
Пробиться через рёбра батарей.
А щёки помнят добрую ладошку
Небес, как дети груди матерей.
30.01.2012
* * *
Господь поведал, дьявол совратил.
И повторил я все грехи Адама.
Тебя мужскою сутью полюбил
И наделил вселенским словом «мама».
Ты, как сирень цветущая, свежа.
Но вот ведь странность, стало мне виднее:
Да, ты красива, но твоя душа
Всего, что знал я в мире, красивее.
Покорно я судьбу благодарю,
Что страсть стихает (нет в ней больше проку),
За то, что я по-новому люблю
И стал с тобой намного ближе к Богу.
30.09.2011
* * *
Разыграна классическая сцена:
На ватных ветках снегири – хурмой.
Снег…под ногой – податливый, как пена…
Свисает с крыш тяжёлой бахромой.
И сердце, внемля холоду и ветру,
Печуркой запылав, заводит кровь
И принимает радостно на веру
Надежду на последнюю любовь.
П О Э З И Я

69
Последнюю... как первую, на душу
Наславшую воспоминаний дым,
Такую, чтобы жизненную стужу
Согрела жарким именем твоим.
23.01.2012
* * *
Милая, любимая моя,
Сына потеряв, мы поседели,
Будто перед миром нас раздели.
Только старость не приемлю я.
И тебя нисколько не корю
За морщинки на лице; для мамы –
Это пустяки; страшнее шрамы
Те, что сердце губят на корню.
Сколько раз бывал я виноват
В непростительно нелепых ссорах,
В непроизнесённых разговорах,
Тех, когда глазами говорят.
Злился, доводя тебя до слёз,
А потом, раскаиваясь, думал:
«Что за ошалелый ветер дунул,
В душу чёрный наговор занёс?»
Милая, любимая моя!
Без конца твержу, как на пожаре:
Ты на всём горящем синим шаре –
Самая – моя – любимая!
02.02.2012
* * *
Голубок воркует над голубкой,
Словно совершает наговор.
Ходит кругом, налетает грудкой,
Расправляет крылья, как танцор.
Вертит распушённою головкой,
Приподнявшись в полный птичий рост.
А голубка, будто ей неловко,
То опустит, то поднимет хвост.
П О Э З И Я

70
Милая, а разве мы не птицы,
Улетающие в райский сад?
Помнишь, как досталось пожениться
Тридцать долгих лет тому назад?
Не забыло сердце, не забыло
Ток любовный и приливы сил.
Если неосознанно любило,
Значит, одарило счастьем мир.
Говорю по чувствам, от рассудка
Спрятав указующий клубок:
Ты моя весенняя голубка –
Незабудка*
, я твой голубок.
03.05.2012
* * *
Я не смотрю форматное кино
И «Новости» не слушаю давно.
В них всё одно и то же год из года.
И если бы не русская природа,
Да не семья и не родная речь,
Не стал существование беречь.
Вот новости! Семейный выходной, –
Душевное общение с роднёй, –
Не заводной, а свыше данный день.
И даже бытовая канитель
По стирке и большой уборке дома
Пленительными чувствами ведома.
А за окном искрится чистый снег
И солнышко, с утра начав разбег,
Как человек, не знающий печали,
Смеётся, поливая мир лучами.
И, подражая выходному дню,
Стихи торят небесную лыжню.
29.01.2012
* * *
На липы снег налип.
«Липучая аллея» –
Нечаянно прилипло к языку.
День синевой налит,
И солнце, розовея,
Пылает жаром в собственном соку.
* Примечание (авт.): Цветок постоянства, верности, эмблема «майской королевы» – Незабудка
(Н.Ф. Золотницкий, «Цветы в легендах и преданиях», Москва, 1913)
П О Э З И Я

71
Какое счастье, друг,
Мороз вдыхать всей грудью
И упиваться ясным зимним днём,
Когда природа вдруг
Открылась тайной сутью
Под не палящим розовым огнём!
Пусть неуёмный день
До вечера продлится,
Не тронут строчки белого листа,
Восторжествует лень,
Как у кормушки птица,
Душа, как снег, останется чиста!
Услышав ветра всхлип,
В окно взгляну немея.
Какая ночь, – все звёзды на снегу!
На липы снег налип.
«Липучая аллея» –
Перо выводит первую строку.
07.02.2012
* * *
Земному человеку – путь земной.
А ты, поэт, по рыночным законам, –
Изгой, судьбой издёрганный больной,
Тобой необъяснимое искомо.
Созвездия находит астроном,
Учёный – гениальные законы,
А ты, в какую бездну погружён,
Что лезут в душу чёрные драконы?
При жизни посмеются над тобой
Поп-звёзды, краснобаи и банкиры,
Бредёшь, не замечаемый толпой,
Прислушиваясь к звукам звёздной лиры,
Нашёптываешь странные слова,
Отгадывая сердцем их значенье,
Как будто слуха радиоволна
Коснулась из другого измеренья.
Так в келье Богу молится монах:
С потусторонним взглядом созерцанья,
С улыбкой всепрощенья на губах,
Открывший тайну кладки мирозданья.
27.04.2012
П О Э З И Я

72
* * *
Говоришь, не так творю?
Каждый пишет жизнь свою.
По желанью или нет –
Всё от случая зависит.
Но поэзия из жизни
Появляется на свет.
Так ли этак ты живёшь,
А придумаешь – солжёшь.
Для открытия – свой срок,
Прозреваем не по воле, –
По ниспосланной нам доле
И по выбору дорог.
Как поэта разгадать?
Мало просто прочитать.
Боль живых душевных ран
Облегчает состраданье –
Редкостное дарованье,
Как писательский талант.
15.04.2012
П О Э З И Я

73
Владимир ЛАВРОВ
РАЗГОВОР ЗА ЧАШКОЙ КОФЕ
* * *
Успеть бы кофе, успеть бы чмокнуть –
Всё, улетаю, пока, до встречи!
Растает тут же тот запах «мокко»,
и не вернётся ни в этот вечер,
ни в тот, что будет ещё когда-то.
Зачем напрасно мотаем нервы?
Уже не любишь – листаешь даты:
Когда успела созреть ты стервой?
* * *
А кофе должен быть горячим,
а взгляд, по крайней мере, весел...
Плывём на лодочке без вёсел,
Пытаемся догнать удачу.
Проснувшись, губы обмакнула
В густое, черное... всплакнула...
Тот, кто принес его горячим,
Глядит из зеркала незряче...
* * *
Ночь горячих поцелуев
и глухих воспоминаний.
Капля терпкого глинтвейна,
как слезинка на губе.
Вспоминая о тебе,
чувствую благоговейно
радость самоистязанья,
словно в сердце вбил иглу я...
* * *
Она молода и совсем не дурна,
и даже имеет ум.
Хотела сказать, что будет верна,
но позабыла – кому...
П О Э З И Я

74
И в этом не вижу ничьей я вины,
ибо мы все хороши,
когда нас гладит ладонь вдоль спины
и не держат в кармане шиш...
Прижмётся щекою к нему, и лёд
таять начнёт под щекой.
Только не плачь, когда он уйдёт,
ведь снова вернётся покой...
* * *
Но он не замёрзнет, дождётся весны
и тёплого ветра, и смеха влюблённых.
А клейкие листья зелёного клёна
уже прорастают в сладкие сны.
* * *
А смерти нет, есть только мука
жить одному, и на плечо
никто не ляжет, горячо
не поцелует... скука-сука
опять завыла под окном,
но хочется мне тоже падать
в те облака, в тот снежный ком,
в котором некогда заплакать...
* * *
Сколько холода в том последнем твоём взгляде
я почувствовал кожей и сердцем – навылет.
Что ж, спасибо тебе, мой киллер, я, Бога ради,
теперь спокоен – меня убили.
Не надо страдать, вспоминать губ касанье,
не надо ждать бессонно звонков и писем.
Я – убит, почему же тревожные мысли
ещё живут, бередят себя сами?
Им всё ещё больно, даже отдельно
от того покоя, что я ощущаю.
Откуда я знаю, что сегодня ещё один понедельник
уже подходит к концу, сумерки сгущает?
Откуда я знаю, что тебе уже безразлично,
есть ли я ещё – ты уверена, что меня нету.
Поправишь волосы, подкрасишь губы привычно,
позвонишь знакомым и скажешь: живу отлично,
назло всем плохим приметам!
П О Э З И Я

75
* * *
Под окном моим буйство сирени, на неё вновь расщедрился май.
Под кустом тихо греются тени, за углом дребезжит трамвай.
Всё, как прежде – обыденно, скучно, но сегодня впервые не так:
эта нежность сирени... и туча разомлела на небе... пустяк? –
Скажешь ты, а сама улыбнёшься, пятилистник зажав в зубах,
и покорно уходят, съёжившись, за трамваем тревога и страх...
Пеппилотта длинный чулок
Я скажу: Пеппилотта, останься! Но длинный чулок
ускользает за дверь – ей пора на работу.
Я досыпаю свой сон, повернувшись на бок:
Боже! Храни Пеппилотту!
…
Тень метнулась приснившейся мне жены,
всё смешалось в стареющей памяти, Боже!
Всё смешалось, и мысли мои сожжены –
изумрудный твой взгляд и атласная кожа
заполняют пространство над темью воды.
Я над нею, как дух, потерявший кого-то…
Если Бог охраняет тебя от беды,
то меня сохрани от любви, Пеппилотта!
* * *
Орфей печален, тёмен ликом,
Но вновь спускается в Аид,
Любимая! Я знаю, Эвридика,
Что ты ждала меня, моя душа болит,
Нет, я уверен – для любви нет смерти,
Харон, ты взяточник, но нас перевезёшь
Обратно, забери в уплату ложь,
Что мы не вечны. Люди! Вы не верьте,
Любовь бессмертна! Я ещё спою!
Не стой, родная, на краю,
Шагай ко мне смелее!
О Эвридика! Впереди светлеет!
Мы возвращаемся, нас ждёт земной рассвет!
Дай руку! Я с тобой, и ада больше нет!
* * *
Твой портрет писать –
всё равно, что сжечь
своё сердце в том
золотом огне,
что горит в окне,
там осенний сад,
там невнятна речь,
там совсем не мне
П О Э З И Я

76
говорят про то,
что прощённым быть,
что грядёт ничто –
ледяная нить,
и прошьёт все дни,
все сомнения,
догорят огни,
дуновение
ветра их убьёт,
зачадит рассвет,
разве он поймёт,
что не будет, нет,
ничего уже,
только тёмный след
на белу-снегу,
в пятом этаже
затеплился свет …
ОДНОЮ НИТЬЮ…
* * *
Моё сердце пришито нитью
К отраженью друзей на воде,
И расстаться с тобою, Питер,
Не смогу никогда и нигде.
Выхожу на «Владимирской» снова –
В этом храме крестили меня…
К той решётке всё так же прикован
Силуэт уходящего дня…
Обманусь, побегу до «Марата»
И окликну, как будто знаком:
Погоди! Здесь в обнимку когда-то
Шёл не раз вот с таким же деньком!
Как же весело мы обнимались,
Не хотелось его отпускать!
Иногда нам нужна только малость –
Видеть крыши ржавеющий скат,
Слышать смех на узорном балконе,
Где махнули тебе рукой…
Как летят эти медные кони
Над седой от разлуки водой…
* * *
Опять дождю стучать под вечер,
собаке – лаять...
И мне заняться больше нечем,
как слушать память...
П О Э З И Я

77
* *
Нева, напившись серой, вязкой нефтью,
вползает в дом измученной финифтью,
до первых петухов и катеров
Ты открываешь в памяти кингстоны,
со стоном дышишь звуками клаксонов,
взахлёб.
И гладишь свой холодный лоб...
*
так неохотно болеет зимой
город, который уже не мой...
я онемел в нём и мёрзну...
поздно – свернул не туда трамвай,
и умерла под снегом трава...
поздно...
поздно теперь будет всегда,
разве что вспомнится иногда
лето...
в сказки не верю: жизнь – это ложь,
и ничего с неё не возьмёшь,
только слышится летний дождь
где-то...
* * *
Солнце, наливаясь кровью,
Закатилось в сизый мрак,
Окунув холодный кронверк
В огнедышащий краплак.
Мост дрожит перед разводом,
Словно муж перед судом...
Город в это время года –
Петербург или Содом?
* * *
Я слышу музыку Творца.
Она зависла над проспектом,
А воздух изменяет спектры,
Густея возле стен дворца.
Я уезжаю – мне привычно
Уйти в свой тёмный беспредел,
Но этот северный столичный
Аккорд кариатидных тел
Мне будет долго-долго сниться,
Больную душу бередить.
Жаль – не дописана страница,
П О Э З И Я

78
Леонид КУЗЬМИН
НЕ ТРОГАЙ МУЗЫКУ МОЮ
***
Тороплюсь, словно Бог дал мне полвздоха
На письмо нечитабельных строк.
Словно кончится наша эпоха,
Не родив продолженья эпох.
Перья друзей – в разрозненных клетках.
Пенье их – одинокий петух.
И хоть с каждым готов я в разведку,
Их всё меньше – всё больше разлук.
Прохожу между древних пособий
По истории архитектур. –
Только тот мне милей, кто угробил
Жизнь свою на свободу натур:
Здравствуй, Трифоныч! И друг твой Вася!
По какому заумью судьбы
Молодые тут пары «квасят»? –
«Чпок!» – Без вашей небесной борьбы?!
За Смоленск, за родную Россию
Вы не зря выше всех поднялись, –
Чтобы дети цветы приносили,
А коль дети – вы не зря родились!
Июнь 2011
***
Не страшно, коль тебя минует слава,
Но страшно, коль минует честь. –
У чести есть такое право:
Сказать, кто ты на этом свете есть!
Июль 2011
Она
Она, такая большая, но не пышная,
жила в одном из карликовых государств,
и когда ездила по странам,
любила посещать высокие замки и соборы,
чтобы толпе меньше бросался в глаза её рост.
В юные годы она была неплохой баскетболисткой,
но теперь это увлечение было занесено
светской жизнью,
как снегом, сияющих люстр, бокалов
и подсвечников…
Иногда у неё бывали спутники, и даже – ого-го! –
Но вот ростом они всегда изрядно уступали ей.
С годами у неё выработалась особая осанка –
П О Э З И Я

79
но не то гусиное презрение, характерное
для многих высоких людей, а скорее
удивление со смешинкой в глазах,
с лёгкой тенью извинения и даже смущения
в уголках губ.
Последний раз я видел её в Германии,
в замке Мариенгоф. Она, как всегда,
не узнала меня, но, бегло прочитав
обожание в моих глазах, вдруг
стремительно отошла от своих спутников,
наклонилась и поцеловала меня,
сказав всего три слова по-английски:
“Keep it up!” – и слегка поддёрнув
вверх мой подбородок…
Июль 2011
Мелодия
Постерегись, не трогай музыку мою,
Не трогай и серебряной подковы! –
Я, как умею, в дорогом краю
Пою про то, что старо или ново.
Не выпущу я стаей в облака
Свои усталые октавы:
Они останутся там, где моя рука,
Где небо повидавшие суставы.
И, может быть, когда-то в полутьме
Ко мне влетит в камзол одетый некто
И молвит: «Вместо «ми» здесь нужно «ре»,
А в целом – всё недурственно, маэстро!»
Июль 2011
Отцы
Отцов нам возвращали с той войны –
кому в могилах, а кому – в медалях.
Но пред отцами были мы равны:
мы долго так их вместе ждали.
Жалели тех, кому письма клочок
не указал ни боя и ни места.
Мы жили вместе, на один сучок
качели наши вешав повсеместно.
И кто, когда, не ведая всех слов,
нам говорил о ком-то из отцов обидно,–
мы быстро разбивали ему бровь,
хотя потом лупили, чем попало,
чтоб не видно.
Обидчик наш тихонечко вздыхал,
божился, что не будет больше. –
И становилось легче тем, кто не дышал
в земле до Одера и Польши…
Июль 2011
П О Э З И Я

80
***
Мне отчуждаться от людей –
Уж не впервой в пространстве
обозримом,
И даже от родных и от друзей;
От поездов, летящих на меня и мимо;
От старых заунывных книг
И от бестселлеров тревожных;
От века, краткого, как миг;
И от желаний, длительных, но ложных. –
И возвращаться в старый круг,
Подергивая бровью виновато…
У Бога распорядок сух:
Идёшь вперёд – идёшь обратно
Август 2011
Бомжи
Бомжи – земляне особого свойства.
Они рядом с нами живут на Земле,
Но известно: у них есть Посольство
Где-то в мерцающей звёздами мгле.
Из них туда много уж переплыло,
Перемахнуло, перенеслось.
У них нет родных, безымянны могилы.
Скелеты бомжей – собачья кость…
Я устало молюсь – уж молитва устала,
Крест впечатан в звёздную ось.
Я желаю, чтоб время такое настало,
Чтоб у них всё при жизни сбылось.
Но они уж прошли по тягучим суставам
Городских гладко-каменных рощ.
Отчего-то мне вспомнилась мама,
Хотя мама жива и вовсе – не бомж.
Я молюсь, не боюсь святотатства,
Хотя что-то под ложечкой жжёт.
Бог ведь тоже не блещет богатством,
И не видел никто, где Боже живёт!
Август 2011
***
В очарованье от природы
Не замечаю я людей,
и, кажется, мы – чуточку уроды
в сравнении с листком, скользящим
по воде.
Но в зимних стужах любо мне веселье
красивых, умных, молодых.
Душа моя справляет новоселье,
но новоселье длится только миг!
Август 2011
П О Э З И Я

81
***
Я выключил дождь и включил всем
нам солнце. –
Значит, наш мир состоялся. Но кто-то
сказал:
«Пусть станцует Алонсо!» –
«Алонсо?» – Господь, как всегда,
растерялся:
«Алонсо? Он иль она?» – он спросил
меня, сыне. «Конечно она, она, мой Господь!
Ты видел её красно-смуглые дыни?» –
«Ах, сыне мой! Что точит твою плоть?!
Я там на небе не ведаю срама
Мыслей твоих и действий твоих,
Но кто же Алонсо? Прекрасная дама
Или мальчишка, плетущий твой стих?» –
Вот прилепилось имя – «Алонсо» –
Не знаю, зачем оно мне далось! –
И тогда-то я взял – и выключил солнце –
И тут же включил бесконечный наш дождь!
Сентябрь 2011
***
Ключи от неба, стылая земля. –
Мне было неуютно в этом мире…
Теперь в иной и неизведанной квартире
Лежу я нерешительно, друзья. –
Здесь нет ни Бога, нет и ангелов пока –
Одно лишь тесное и тёмное пространство. –
И только чья-то тёплая рука,
Скользнув по лбу, запомнила мой холм
и Царство.
Октябрь 2011
***
Не хочу я новых годов
На наши старые крыши.
Лишь советский гуд проводов –
Вот и всё, что в жизни я слышу. –
Вот и всё: не пишу я стихов,
Ну, а в тех, что пишу, мало толку,
Но я с уличных голых торгов
Притащу бесприютную ёлку.
Я её уберу и украшу звездой,
Мишурой – пусть помянет старинные годы.
Ну а запах, с детства родной,
Пусть висит: у Времени – роды!
Ноябрь 2011
П О Э З И Я

82
***
Дрожат крупы наших белых коней.
О всех нас – ложь в этой стране.
Мы сечёмся, нам Боже поможь! –
А о нас всё-то то срам, то ложь…
Ложь достанется Дону, иным рекам,
Не защищённым нами донским мужикам…
И придут, юродиво, те ребята,
Кто не знают коней и булата.
Ноябрь 2011
Лестница
Я поднимаюсь – спускаюсь по лестнице,
по которой чужие снесут мой гроб.
Ах ты, лестница, ты – прелестница.
Прохожу, изгорбинка помнилась чтоб.
Ты мне – словно скрижаль, как заповедь:
По тебе я – то весело, то – в «косяк».
Но в советских домах, запомнить нам надо бы,
Над тобой – то 100 ватт, то – полный мрак!
Лишь одним угощеньем я кушаюсь –
Щербатою плиткой твоей.
И жилпрома приказа я слушаюсь,
Впуская родных и друзей…
Ноябрь 2011
***
Ты не спишь, потому что мы лечимся
от ожогов несказанных слов.
Ты не спишь, потому что ты мечешься,
за покровом срывая покров.
Отречённые от Обители,
мы нескладно хотим произнесть,
что когда-то были родители
и могилки, где можно присесть.
Но ты больше мелась по вершинам –
даже сам Высоцкий – не храм.
Всё казалось: вот будут мужчины…
А пока вот – поэты, все в хлам!
Что ж ты хочешь, тонкая, мудрая? –
Чтобы я у вершин тех присел? –
Помолчи ты, моя златокудрая! –
Бог рассудит: у него много дел!
Ноябрь 2011
П О Э З И Я

83
***
Жизнь уходит в глубокие поры –
В могилы родных и друзей.
Жизнь течёт водою нескорой,
Превращаясь в тонкий ручей…
Не люблю я парадности праздной
И всё больше люблю быть один. –
Нет зеркал – ненавистен мне праздник
Победивших меня седин…
Но откуда-то встрёпанной птицей
Вылетает Надежда – и вот
На плечо деловито садится
И перо мне в руку суёт!
Ноябрь 2011
***
Мне нравится, когда не слушают,
не слушают меня.
Я сам себя не слушаю:
так, может, Богу в уши
летит моя ладья?
А может, в лапы к дьяволу
летит кораблик мой?
А может, вся цена моя:
пожил – пора домой?
Декабрь 2011
Русские стихи
У нас не плачут над стихами:
У нас лишь над стихами скачут, –
Чей конь свой круп задрал над нами –
Тот, значит, ЧТО - ТО где-то значит!
Но мы не мерили копытом
Того, что мерилось пером,
И тихо просевали ситом
Словесный, вечно русский, лом.
И доставались лишь крупицы
Извечным судьям наших строк.
Но белой чайкой будет виться
Мой непомаранный листок!
В ночь Рождества Христова 2012
П О Э З И Я

84
Сергей КАПИТАНОВ
РЕКА ВРЕМЁН
- 1 -
Вода от небес –
ещё не вода.
Беда от себя –
ещё не беда.
Вода от морей –
вот это вода.
Беда от людей –
вот это беда.
Январь 2011 г.
- 2 -
« Я не о тех золотоглавых
певцах отеческой земли»…
Ярослав Смеляков. Россия. ХХ век.
Поэзия всегда от Бога.
Не надо мучить словеса,
чтоб на Парнас найти дорогу.
Дорогу Бог покажет сам.
Но если страсть писать терзает –
марай листы,
ломай перо.
И Муза,
если пожелает,
зайдёт на пару-тройку строф.
Май 2010 г.
- 3 –
О времени и стране
« Считайте меня коммунистом!» –
Вся жизнь моя скажет вам…»
Евгений Евтушенко. 1960 г.
«Прощай, наш красный флаг,
с Кремля ты сполз не так,
как поднимался ты…
П О Э З И Я

85
…Я – не из «коммуняк»,
но глажу флаг и плачу…»
Евгений Евтушенко 1992 г.
Шестидесятые, начало.
Гагарин. Братск.
И юным нам
по инфантильности казалось,
что мы –
счастливая страна.
Фашизм разбит.
Штурмуем космос,
то новой ГЭС,
то домны пуск.
Долой бюрократизм и косность!
Мы к коммунизму держим путь!
Что нам заокеанский гонор?
Раз плюнуть с ними совладать.
Мы их догоним-перегоним,
им кузькину покажем мать.
Но хорошо ли или плохо –
жизнь жизнью,
а мечта мечтой –
уже маячил крах эпохи.
Ещё переживём застой,
шумиху перестройки,
дальше –
мельканье лиц,
каких - то мер
потуги.
Пешки взлезут в дамки –
и рухнет наш СССР.
А мы живём.
Орёл двуглавый
вспорхнул,
серп-молот посрамлён.
По Соловьёву
для забавы
кумач отеческих знамён.
В Октябрь семнадцатого
ныне
считается
нас впутал бес.
А призрак коммунизма сгинул,
бродил по миру
да исчез.
Август 2011 г.
П О Э З И Я

86
- 4 -
О жизни
Бездумно жизнь не прожигай –
она одна.
Другой не будет.
Работай,
рук не покладай,
ум напрягай –
и всё прибудет.
Что жизнь?
Бесценный божий дар
её все благости,
заботы
и прямики,
и повороты,
и путеводная звезда.
Май 1998 г.
Сентябрь 2011 г.
- 5 –
Немного
Свою судьбу корить не вправе:
не воевал,
не голодал,
во многих городах бывал
на стройках.
Память там оставил
достойную.
Среди людей
не слыл завистником и скрягой
и, не впадая в раж и крайность,
всегда был в самой гуще дел.
Не душу бередит тревога –
не всё я в жизнь внедрил,
что мог.
Построено не так уж много,
написано немного строк.
П О Э З И Я

87
- 6 –
Палеолит
Когда в пещерах Альтамиры
художник рисовал зверей,
то не осталось в этом мире
материков,
где нет людей.
Волна вселенского потопа
на мир низвергнулась потом,
Земля,
что позже звать Европой,
всё крепче сковывалась льдом,
Но кроманьонец –
предок дальний –
был далеко уже не прост.
С настырностью маниакальной
он в будущее строил мост.
Горели жаркие костры,
дубились шкуры,
тёрлись краски,
а копья были так остры,
что и пещерный лев не страшен.
Он мог творить и говорить.
А над кострами в чистом небе
сияли звёзды
ярко, немо,
что будут и для нас светить.
Январь 2012 г.
- 7 –
Фантазии о Земле и людях
-I-
Планета-мать живая
и живёт
по тем законам,
что и всё живое.
Давно ей надо для себя покоя,
да человек покоя не даёт.
Настойчив и упорен мир людей.
Эгоцентризму собственному внемля,
он под себя устраивает Землю,
не размышляя:
нужно ль это ей?
П О Э З И Я

88
-II-
Внезапно извергаются вулканы,
губя дома, посевы, корабли.
То плоть и кровь разбуженной Земли
бушует через кратеры фонтаном.
Планета-мать и дышит, и живёт,
материки сдвигая неустанно,
меняя очертанья океанов,
и эра для неё, как людям год.
Как всё, пройдёт и эра.
Солнца свет
согреет мира новые пределы,
где новый человек вершит свой век,
трёхпалый,
с головой почти вполтела
и телепат.
Декабрь 2011 г.
- 8 -
Куда течёт Река времён?
Где устье и её исток?
Кем и когда определён
её стремленья ход и срок?
Людского рода краток век,
мы в мирозданьи миг живём.
Я потому и человек,
что думаю об этом всём.
Август 2011 г.
П О Э З И Я

89
Александр ШАМОНИН
«ХОРОШО, ЧТО УСТРОЕН Я ТАК…»
***
Словами натощак выплёвывая грусть,
я не берусь стать зорче, обаятельней.
Я есть, кем был, и так же давит груз,
как в немоте, моих грехов старательных.
Я только точка. Становлюсь крупней
за счёт внимания небес околицы
или мелькнувшей бабочки, а с ней –
травы, цветов, что денно солнцу молятся.
И ветру, может быть, или дождю.
А я – им всем, и потому возможнее
Слова высокие, когда таких не жду,
Хотя, быть может, всё - таки безбожные.
***
Всё в этот миг случилось: выпал снег,
родился месяц, тонкий и звенящий,
и боль ушла своим путём казнящим
к кому - то, как вчера пришла ко мне.
И стало просто вещи называть
счастливыми, как в детстве, именами,
и радостно дышало небо снами,
что видят птицы, сосны и трава.
Счастливая минута в декабре.
Слепая замкнутость в себе, открытом миру,
как светлое окно в немой квартире…
Вернётся боль когда -то… на заре.
На смерть поэта
Когда рождается человек, в небе
Загорается новая звезда.
(Поверье)
Когда ты умер, вспыхнула звезда:
материей первичной стало слово,
что сказано тобой в те дни, когда
П О Э З И Я

90
казалось всё вполне святым и новым:
трава и камни, равнодушный бриз,
краб на песке в ажурной мыльной пене,
и сам песок, и миллионы брызг,
и свод небесный, необыкновенный
хотя бы потому, что ощущаешь оболочкой
телесной, от которой меньше ждёшь,
чем от случайной рифмы или строчки.
***
От мороза трещит мозга что ли кора,
но нет боли. Бесцельная кажимость звука.
А на улице людно. Визжит детвора,
отдыхая от школьной науки и скуки.
Время сжато, как воздух, и тот, кто спешит,
опоздает куда - то теперь, безусловно.
Небольшая потеря для нищей души,
опоздавшей ко всем новостям поголовно,
кроме холода. Надо смириться и ждать,
обгоняя сознанием беды, препоны.
Потеплеет ещё, и растает вода,
что теперь в виде снега скрипит изумленно
под нелёгкой пятой. И ещё ветерок
принесёт в мои трещины жгучие зёрна,
чтобы вспыхнул огонь, осветив даль дорог
самых верных, единственно близких, исконных.
***
Надо верить: ещё образуются
все нелёгкие наши дела.
Вот вчера была грязная улица,
а сегодня метель замела
скверну, мусор, колдобины, трещины.
Чистота, красота! Но ползти
здесь не легче, чем прежде. А женщинам
каково каблуками? С пяти
фонари освещают топталище,
изменяя размеры теней
каждый миг, каждый шаг. Но когда ещё
нас изменят и время, и снег
мировой! Может быть, равнодушие –
лучший выход. Куда тогда вход?
Снег прекрасен, как чьё - то минувшее.
Постоишь – и тебя заметёт.
П О Э З И Я

91
***
Весь день играл словами в дурака,
и вот – темно. Приятно на лежанке.
Как омут, снова память глубока,
но ни одной знакомой парижанки
не отразилось в ней… Не ври, строка!
Я нескольких украл у Ренуара,
не меньше я увёл и у Дега,
Лотрека и Мане. С каким я жаром
шептал слова любви! И, может быть,
они, нетленные, смогли услышать
мой страстный голос и в окно тюрьмы
мне улыбаются… Стой, сердце! Тише!
Романтическая история
Задыхался в проветренной комнате,
был слепым от неярких лучей,
видел только, что было, и словно тень
ждал, чтоб слиться с прошедшим, ночей.
Непрогляден был в ранние сумерки
и дождлив, как октябрь, с утра,
молчалив, как бездонные умники,
но во всём и всегда был не прав.
Диктовал завещание случаю,
околесицу нёс из угла
в угол. Думал, что самое лучшее
из оставшегося – зола…
Сколько можно! И вышел на улицу,
Сел в троллейбус, поехал туда,
где могло моё прошлое сузиться,
перейти в настоящее. Ждал
у подъезда мальчишкой с цветочками,
и, когда ты возникла, одна,
вдалеке, будто светлая точка,
в хмурый город вернулась весна.
***
От высокого неба осталась лишь птица,
что озвучить решила ненастный денёк.
Он ползёт к апогею незримому. Длится
ожидание чуда. Ну кто бы помог
П О Э З И Я

92
осветить тайный мир необузданной яви,
о котором напомнил заштатный певец,
примостившись в укромном, далёком от славы
уголке? Кто бы понял, расслышал его, наконец?
Пешеходы угрюмые. Низкие ноты
пробегающих мимо машин. Город слеп.
А у птицы нездешняя радость, и кто - то
рвёт уже облака, загрустив о земле.
***
Изменчивая рябь залива
глаза до рези напоила,
и воздух кажется рябым.
Лишь боль на донышке судьбы
остра всё так же, и в два счёта
лишит и зренья, и охоты
смотреть на волны, что вдали
остаться чистыми смогли.
***
В.А. Курганову
Мы архаики в том, что душа
свято жаждет не денег и шмоток
и скорее поймёт алкаша,
чем продажу легальную водки.
Мы не ищем доступных путей
и плюём на звериное счастье
хапнуть больше из адских сетей.
Мы не рвёмся, как бесы, ко власти
над твореньями Божьими. Нас
можно не замечать. Нас устроит
и презрительный холод гримас,
что награда для вечных изгоев.
Нет ни видимых благ, ни такой
пытки, чтобы забыть мы посмели,
что звезда над безбожным мирком
ближе славы земной к нашей цели.
П О Э З И Я

93
***
Запах детства – ворованных яблок
(не беда, если есть червячок:
значит, спелые, значит, пора бы
жечь костёр и прослыть силачом,
притащив толстый сук). Ещё можно
самокрутку из листьев ольхи
закурить и прочувствовать кожей
ночь, огонь, колдовские стихи
и рассказы о ведьмах и леших,
о русалке, живущей в ручье…
Может быть, лишь тогда я безгрешно
жил и знал ещё точно зачем.
***
Хорошо у окна посидеть:
время шёлковой ниточкой тянется.
Слева, справа – то охра, то медь.
Значит, завтра четверг или пятница.
Значит, можно пока не спешить:
будни тянутся долго. Достаточно
и песка в тех часах, что слышны
в недостроенном домике карточном.
Тот же звук и в закрытых ушах.
Песня собственных соков есть лучшее
средство, призванное воскрешать
аппетит на святое минувшее.
А пейзаж – бесконечный десерт.
Мысль, нектаром, как бабочка, лакомясь,
затеряется в дивной красе.
Не спугни её, разное всякое!
Хорошо, что устроен я так:
взять чужое могу, не уменьшив
красоты в этом мире зевак,
беспокойных, по мнению женщин.
В этом мире осенних цветов
тон разлуки любимый, ведь многие,
расставаясь, печальны, зато
и прекрасны. Эстетика трогает
П О Э З И Я

94
даже в зале пустом… Говоря
честно, писано это всё наскоро
в листопадный канун ноября,
когда слово не может быть ласковым
без акцента былого тепла,
без сонорной волны, набегающей
на невидимый берег, где гладь
только видимость памяти тающей.
П О Э З И Я

95
Александр МАКАРЕНКОВ
«ХУДОЖНИК ПРАВИТ КИСТИ…»
Просьба
Русскому художнику
Александру Майорову
Нарисуй, художник, осень,
Где «Один из королей»
Золотые листья носит
В старой сумке из ветвей.
Он детишкам дарит детства шарик,
Старикам – морщин узоры дарит
И своё большое сердце – мне.
Нарисуй, художник, лето,
Полупьяный контрабас,
В море солнечного света
Плачет тихо джаз,
Старый «Фаэтончик» на приколе,
«Белый натюрморт» на белом поле,
«Маленький кораблик» возле глаз.
Нарисуй, художник, память,
Звук серебряной трубы,
Что выводится губами…
Нарисуй сонет судьбы,
Карнавальных красок клокотанье,
Первый шаг и – первое свиданье,
На заборе фразу «Я здесь был…»
Кисточка танцует по холсту,
Песенка целует высоту –
Возникает радуги маршрут.
По дуге шагают облака,
Синей ниткой тянется река.
Там меня у горизонта ждут.
Там меня за горизонтом ждут…
Новый холст
Дни за днями утекают –
По тропе уходим вверх,
Через реки, мимо стаи
В новый город, в новый век.
П О Э З И Я

96
Серебро в виски вплетаем,
Петербурга снег и лёд,
Ощущения проталин.
Таллин теремом встаёт,
Будто Татлинская башня
Припорошена росой…
Из-за облака нам машет
Большеглазый Пикассо.
Краски, холст, под балдахином
Ты – прекрасна и нага,
Я втираю мастихином
В фон горячие луга:
Маки алым, милым, малым,
Частым взмахом и мазком,
Солнца блик на покрывале
Разыгрался маячком.
Я спешу, роняю кисти,
По палитре свет прошёл.
Боже, как же ты завистлив,
Большеглазый Пикассо!
Ты позировать устала.
Я закончил новый холст.
Вместе снова мы встречаем
Старый праздник Новый год…
Нам нелепа сбивка в стаи.
По тропе шагаем вверх.
Там, где ангелы летают,
Там, где крыльев белый снег.
Офорт Ольги Юнтунен
Усталые лодки
У стылой воды.
По метеосводкам –
Закончен сезон.
Игривой походкой
Рисуются льды,
И ластится к стёклам
Листвы перезвон.
До первого снега
Табачный дымок
Дотянется резво
Из трубочки старой.
Тепла и ночлега
Душе – видит бог –
И чая, и хлеба, –
Не так уж и мало...
П О Э З И Я

97
Чего ещё надо?
Конечно, – тебя!
Состариться вместе,
Морщин не считая.
Пусть под снегопадом
Пульсирует взгляд,
Счастливые ветры
Судьбу продолжают.
Алексей Саврасов
Кончаются зимние сумерки – это не блажь.
На юге грачи собираются в русскую даль.
Парит над продрогшею улицей лёгкий мираж:
В нетрезвом тумане бредёт по Ордынке Печаль.
В Калашном качнётся, в Охотном – ей кто-то нальёт,
И следом предложит расшитый потёртый кисет,
И спичка найдется, и дым кисеёю вспорхнёт –
Случается это не первую тысячу лет.
Печаль улыбнётся и дальше – по стылым дворам
Туда, где в каморке художника свечка дрожит.
Где краски и кисти, следы и комедий и драм,
Где всё называется фразой: обычная жизнь.
Прошепчет Печаль: «За окошком уже рассвело,
Становится мир веселее и звуки звончей».
Гитару возьмёт и поправит четвёртый колок,
Затянет тихонько о будущих гнёздах грачей.
Альфонс Муха
Художник правит кисти
На круге временном.
Он красит красным листья –
Склонился над столом.
Скрипит игла, струится
Латунный завиток.
Мелодия, как птица,
Крылом кропит висок.
Художник правит мысли –
Он строит тонкий мир.
Над городом зависли
И Ангел и Сатир.
Весенний день ненастный –
Тугие облака.
Измерить можно счастье
Слезами на щеках?
П О Э З И Я

98
Узор, перо, бумага,
Витиеватый строй, –
Флажками машет Прага,
Мостами над рекой.
Рассвет расцветит крыши,
Коричневый закат
Из тела душу выжмет
И не вернёт назад.
Художник правит жизни,
Художник правит бал.
Он для своей Отчизны
Всё сделал, всё сказал.
Пронизаны афиши
Изгибов торжеством.
Дымок над старой крышей –
Узоры art-nouveao*
.
Винсент Ван Гог. Арль
«Печаль будет длиться вечно».
Ван Гог – брату Тео
Ван Гог рисует в Арле до сих пор.
Прищур знакомый из-под старой шляпы –
Художник вытирает кисти тряпкой,
А я смотрю на краски, словно вор,
Готовый умыкнуть ночной колпак
У неба, свет из маленького дома,
И тени у людей, мне незнакомых,
И звёзды, пробивающие мрак!
Париж парит над Сены синевой,
Над зеленью абсента – дым табачный.
Винсент, он – дядька, в общем-то, не мрачный,
В душе – ранимый, значит, в доску – свой!
Как прежде, здесь на месте стул и стол,
Подсолнухи, рассветы и закаты,
И женщины ни в чем не виноваты:
Любовь – загадка! В красках – высший толк!
Кармин хрипит под сердцем летним днём,
А чайки одурели от свободы.
«Печаль – навеки!» – шепчет с небосвода
Раскатистый, тревожный дальний гром.
* Аrt-nouveao (франц.) – новое искусство.
П О Э З И Я

99
Волна с волной вступают в разговор,
И камешки щебечут под подошвой.
Безденежье осталось где-то в прошлом –
Винсент рисует в Арле до сих пор.
Павел Филонов
Не отрываясь от холста ни на минуту,
Слагает вязь мозаики художник,
Не замечает смены ночи, дня и утра,
Мазками ощущения итожит.
И происходит Рождество в святом семействе,
Волхвы бредут, крик петуха взлетает.
А мир, как прежде, вязнет в лицедействе,
И в масках перевёртыши играют.
Идут снега по выжженным проспектам.
Летят грачи в весенние гнездовья.
Морщины вызревают нервной сеткой
У глаз. Вороны кружат в изголовье.
Стучат в висках минуты и недели.
Порхает кисть над Лиговкой и Невским.
Младенец смотрит в мир из колыбели,
И слушает, как бьётся неба сердце.
И видит кристаллические души
Домов, каналов. У ворот у Нарвских
Рабочий после смены водку глушит –
Есть в этом ощущение пространства
Страны, в которой вечны перемены,
Где неизменны сумерки и вены
Усталых рек, дорог, где даже сны
Наполнены условностью вины.
Здесь фарисеи правят давним балом
Без устали, порхая над каналом,
В накидках, бабочках, в торжественных цепях,
Но даже дождь не смоет вечный «страх».
Песня перовского бобыля
Светлой памяти смоленского
художника Степана Новикова
Зима. Зима. До головокруженья
Метут снега. Не разглядеть страны.
Лечу в санях. Сквозь синее скольженье
Я верю в дом, где свечи зажжены.
П О Э З И Я

100
Звенит-звенит поддужный дар Валдая.
Полозьев след не виден. Только Бог,
Куда меня направить, понимает,
Он знает путь, он отмеряет срок.
Плывут, плывут тоскливые берёзы,
Ещё верста – окажемся в Раю,
Где вечной русской болью полон воздух,
Его, как воду ключевую, пьют.
Скрипит-скрипит снежок на повороте.
Собачий лай. Спасение в тепле.
Прервался звон, и песня – на излёте.
Обрывки фраз разносит по земле.
Impression
Налетел зелёный ветер
На продрогшие сады,
И отвёл рукою с веток
Серебристый снежный дым.
Насвистел, набалагурил,
В первоцветах поблуждал
И, согласно партитуре,
«Дую в море», – прошептал
Там возле скал,
На берегу
Синий причал,
Рокот и гул,
Море – Марсель.
Праздник – Париж:
Красит пастель
Кепочки крыш.
Поманил Моне к мольберту,
Тронул лилии в пруду.
В Живерни осел до лета
Вместо жёлудя на дуб.
Прошвырнулся по аллеям
И в стогах поночевал.
С белым парусом на рее,
Как с девчонкой флиртовал…
Впечатлительный ребёнок –
Ветер в небе ворошит
Белых облаков пелёнки,
Зёрна золота во ржи.
Клод мазок к мазку слагает,
Словно пишет славный стих.
Ноту к ноте подбивает
Бег прибоя – сладкий миг
Там возле скал…
П О Э З И Я

101
* * *
Как славно с Эйфелевой башни –
На то она – лицо Парижа –
Увидеть день уже вчерашний
На старых черепичных крышах.
Бульваров булькающий голос
Пронизан иглами стрижей,
Метро извилистая полость –
Мир электрических ужей.
Вращает ветер вереницы
Листвы с каштановых аллей,
И запах итальянской пиццы
Уносит голубь на крыле.
Нет линий в мире, только – пятна,
Их сопряженья и склоненья,
И мягкость, словно шарик ватный,
И вспышек острые мгновенья.
Щетина кисточек усталых
Всё хуже краски отдаёт.
Свистят пронзительно составы –
Вокзал к рукам их приберет.
Зевака завтра купит постер
Французский с подписью в углу:
Impression. Korovin Kostya.
… И пляшут тени по столу.
* * *
Виталику Калашникову
Сквозь сито дел земных пропустить,
Чтоб жизнь казалась слаще вдвойне,
Чтоб в нужный день ворота открыть –
Поэты, видно, богу нужней…
Казнённые молчаньем людским
Вперёд идут без поводырей,
И так в начало хочется им!..
Поэты, видно, богу нужней…
Лишь память зыбкой нитью висок
Погладит… И стремишься во сне
Поймать размер ритмический строк:
Поэты, точно, богу нужней…
П О Э З И Я

102
Александр ЛУЧИН
ИЗ НОВЫХ СТИХОТВОРЕНИЙ
Смоленск 1812 года
Команду к штурму отдал Ней.
Войска расправили знамёна,
И батальоны егерей
Пошли на приступ бастиона.
И началось…
Картечи шквал
Шеренг живые стены рушил,
Штыков безжалостный оскал
На части рвал тела и души.
Сквозь рукопашных круговерть,
Сквозь боль и ненависть по трупам
Француз и русский шёл на смерть,
Свою присягу не нарушив.
И каждый, гневом опалён,
Стрелял, рубил, колол друг друга.
И Королевский бастион
Был уподобен мясорубке.
По крови шли солдаты в ад,
И ликовал Молох незримый…
Но ждали всех с войны солдат –
Одних в Москве, других в Париже.
Скалон
Когда бастион Королевский
Объят непроглядною тьмой.
И месяц плывёт над Смоленском,
Омытый днепровской волной.
И августа пятая полночь
Звездой озарит небосклон,
Своим эскадронам на помощь
По Рачевке скачет Скалон.
Несётся туда, где когда-то
Под сенью Российских знамен
Он, долг выполняя солдата,
Был пулей французской сражён.
Давно отгремело сраженье –
Предместья того не узнать.
Но, как и в двенадцатом, прежде,
Зовёт он бесстрашную рать.
П О Э З И Я

103
И, будто подвластные зову,
Из мрака далёких веков
Выходят, на битву готовы,
Герои великих полков.
Могучие кавалергарды
Идут за Отечество в бой.
И вновь впереди авангарда
Летит генерал удалой.
Сверкает, как молния, шпага
В лихой генеральской руке.
Российская блещет отвага
На остром разящем клинке.
Но требует чёрная сила
Ключи от Смоленских ворот,
А он выбирает могилу –
И город доныне живет.
***
«Если я возьму Киев – я возьму Россию
за ноги; если я возьму Петербург – я возьму
Россию за голову; если я возьму Москву – я
поражу её в самое сердце»
(Наполеон).
Чужой штандарт над полем реет,
Полки развёрнуты в каре,
Бросковым маршем корпус Нея
Идёт к Валутиной Горе.
Чтоб с ходу русских сбить с позиций,
Дорогу на Москву открыть
И, русской овладев столицей,
Россию в сердце поразить.
Но генерал Тучков навстречу
Ведёт отчаянных драгун.
И стала под Смоленском сеча
Началом битвы за Москву.
Кавалеристов эскадроны,
Пехоты строгие строи
С налёта сшиблись…
Крики, стоны…
И поле русское в крови.
Звон сабель, скрежет, взрывы ядер,
Дым, пламя, ржанье лошадей…
И русских храбрые отряды
Стяжали славу в этот день.
П О Э З И Я

104
Покрыли поле трупов груды,
Вода по старицам текла
Сквозь тел кровавые запруды,
Была багрова и тепла.
До поздней ночи длилась сеча.
Не сломлен мужества рубеж
И стало Лубино предтечей
Великих будущих побед.
Россия високосная
…Вся российская цивилизация на крови
(Георгий Жжёнов)
1
Залиты кровью кости –
Добротен монолит.
Россия Високосная
Века на нём стоит.
Корёжится от боли,
Безмолвствует, как встарь,
И детской кровью полит
Отечества алтарь.
2
Я воздвигаю из слов –
Памятник Драме Русской.
Павшим в битве сынов:
Щорсу, Корнилову, Фрунзе.
Эх ты, Россия-мука,
Как ты позволила, мать,
Детям своим друг друга
Из-за тебя убивать?
Куйбышев, Блюхер, Чапаев,
Каппель, Краснов, Колчак.
Друг против друга сражаясь,
Каждый тебя защищал.
Дутов, Слащёв, Юденич,
Котовский, Махно, Лазо
Кровью омыли своею –
Славу твою и позор.
П О Э З И Я

105
Унгерн, Каледин, Врангель,
Егоров, Дыбенко, Корк,
Белый, казачий, красный,
Страшный Российских террор.
Каменев, Тухачевский,
Брусилов, Деникин, Ханжин.
И миллионы безвестных –
Жертв Российской войны.
Вместо цветов, к обелиску,
И преклоненных знамен
Я возложу, Россия,
Им покаянье своё.
3
6-я рота
Был первый день весны последней.
Ползла беда по склонам гор.
Не встала рота на колени.
Избрала смерть, а не позор.
Ни соловьи любовной трелью
В ночи тревожили солдат,
Запели пули по ущелью,
Шёл в наступление Джамар.
Шёл, чтоб на Русскую равнину
Огонь и гибель принести.
Но встали мальчики-мужчины
На зверском, варварском пути.
Под огненно-свинцовым шквалом
Дрались и гибли на снегу.
Но шёл на помощь Доставалов.
Земелька пёрышком ему.
Превосходящей чёрной силе
Был противопоставлен Дух.
Благодаря ему в России
Один – в сраженье стоит двух.
Мальчишка–юноша–десантник,
Смертельно раненный в живот,
Сжимал одной рукою рану,
Другой – горячий пулемёт.
П О Э З И Я

106
Достойна скорби панорама
И восхищению небес.
На смятой каске кровью
Мама!
Писал в агонии боец.
И раскалялись автоматы,
Сердца и нервы добела.
Текла на камни кровь комбата,
Чтоб мирно Родина спала.
Читаю список погребённых:
Евгюхин, Травин, Гердт, Панов.
Россия, преклони знамёна.
Погибших не забудь сынов!
4
В кругу свечей зажжённых
Среди икон стою,
В раздумья погруженный,
Ошибки признаю.
Собор Успенский ясен
В присутствии Христа,
Сегодня праздник Пасхи,
На улице весна.
– Христос воскрес!
Россия!
Воистину воскрес.
Христосуйся с Мессией,
Целуй кровавый крест.
Не куличи,
Не яйца,
Не пасочный творог –
Людское покаяние
Пусть освещает Бог.
И ещё раз про любовь
1
… А любовь, как утомлённый странник,
Отдохнёт, и свой продолжит путь,
Чтоб влюблённым снова справить праздник
И ко мне попутно заглянуть.
Но не слышу я шагов за дверью,
У окна раскрытого стою,
Не заметил я любовь, наверно.
Видно, слишком долго вдаль смотрю.
П О Э З И Я

107
2
Рассвет.
Медянкою заря
С балкона в спальню заползла,
Полоска света, словно прядь,
Упала на твои глаза.
Ты спишь, и пряди не смахнуть.
Я наклоняюсь над тобой,
И лёгким поцелуем в грудь
Нарушен твой ночной покой,
Не торопись глаза открыть,
Доверься сердцу своему.
И ничего не говори. –
Я и без слов тебя пойму.
3
Я предложил расстаться первым,
Не сожалея ни о чём.
Последний вечер был последним
Из тех, кто видел нас вдвоём.
Но каждый раз, идя с работы,
Я захожу в Центральный парк,
Как будто там оставил что-то
И не могу забрать никак.
4
Из трамвайного оконца,
Радуясь весне,
Заслонив глаза от солнца,
Я смотрю на Днепр.
На быстрине, у обрыва,
Засучив штаны,
Как и я когда-то, рыбу
Ловят пацаны.
Свирский храм парит над фальшью
И над суетой.
Он такой же, как и раньше –
Только я другой.
Мне прошедшего не жалко,
И наверняка
Жизнь похожа на рыбалку,
Я – на рыбака.
И без отдыха рыбачу
В бездне бытия,
И ловлю свою удачу,
Словно рыбу, я.
Но бывает, что неважен
Для меня улов,
Если милая расскажет
Про свою любовь.
П О Э З И Я

108
Ирина АРОНОВА
ЛЕКАРСТВО ОТ ТОСКИ
***
Календарь мой листки осыпает –
стал он тонок, осталось чуть-чуть.
И мечты о зиме улетают:
вместо снега – дождливая муть.
Продают мишуру и игрушки.
Но грибы появились в лесу
и проснулись весенние мушки…
Я промокшую ёлку несу!
Принесу свою ёлку домой,
Вифлеемской украшу звездой.
***
Войду в подъезд и дверь захлопну
и по ступенькам поднимусь.
Скрипят перила. В пыльных окнах
неоднократно отражусь...
Лишь только дверь свою открою,
мне кошка бросится в объятья –
так рада, что опять со мною!
Когтями дёргает мне платье.
Углы пропитаны тоскою...
Мне тоже захотелось ласки.
Под краном яблоко помою,
а кошке дам кружок колбаски.
Усядусь в кресло. Пульт налажу –
и щёлкнет, замелькает «ящик».
По шёрстке нежно кошку глажу,
смотрю в экран на чьё-то счастье.
Давно на улице стемнело,
и дождь стучит по водосливу.
Рука от кошки занемела.
Но мне уже не так тоскливо.
П О Э З И Я

109
***
Гроза! Как ливень в окна бьёт!
Вода потоком с неба льётся.
Хорошего уже не ждёт
душа. Неровно сердце бьётся.
И молнии то там, то тут
скопленье туч, сверкая, рвут.
И высекают тучи гром.
Но не светлеет за окном.
…Вдруг очень тонкий солнца луч
стрелою вырвался из туч!
Мою хандру отправил прочь –
в грозой измученную ночь.
***
Море черёмухи. Раннее лето.
Юный курсантик, девчонка с букетом.
Кто они? Дети мои или внуки?
Тихого вальса знакомые звуки.
Озеро в парке, старинный собор…
Сколько же лет пролетело с тех пор?
Ночь уж давно, а видение длится.
То ли кино, то ли это мне снится?
Или действительно было со мной?
Кто эта девушка с длинной косой?
Снимок нечёткий, камерой «ФЭД»...
Ночь на исходе. Синеет рассвет.
Пирожки
Я сижу на лавочке летом во дворе.
Девочка с лопаточкой улыбнулась мне.
Девочка в песочнице лепит пирожки.
Кошка ловит голубя, делает прыжки...
Мама этой девочки с книжкою сидит;
Книжку почитает, в небо поглядит.
В старой книжке девочка через лес идёт
И в корзинке бабушке пирожки несёт...
Я сижу на лавочке с сумкою в руке.
У меня там тёплые пирожки в кульке.
Но совсем не хочется мне идти домой.
Пригревает солнышко. На душе – покой.
Я сижу на лавочке. Возле – ни души.
Потому что девочка с мамою ушли.
Их, должно быть, бабушка с нетерпеньем ждёт.
Греет суп, для девочки пирожки печёт...
П О Э З И Я

110
Треньканье гитарное слышно вдалеке.
Пирожки – в песочнице. Пирожки – в кульке...
В небе равнодушная круглая луна.
Мне домой не хочется, я живу одна.
***
На улицу не выйти: дождь,
мелькают зонтики… Ну что ж,
возьмусь читать свою газету.
Как быстро ускользнуло лето!
И не заметила, когда –
всё колгота да маета.
От ветра ветка бьёт в окошко.
Бредёт беременная кошка…
Своё, не ведая, творят –
куда потом девать котят?
Грибами от соседей пахнет,
и на балконе зелень чахнет.
Вот-вот начнётся листопад.
А там – снежинки полетят…
Я буду ждать, чтобы скорее
тепло пошло по батареям
и вместе с ним пришёл уют…
Звонят: мне пенсию несут!
Куплю-ка молодой картошки
и что-нибудь для бедной кошки…
Тоска по снегу
Зима. Как ярко светит солнце
в заиндевелое оконце!
И скоро праздник – Новый год.
А снега нет. Он не идёт.
С трудом с горы съезжают санки.
Надолго хватит ли скользанки,
никто не знает наперёд.
Ах, мне б в Снегурочку влюбиться
да с ней на санках прокатиться!
Летишь – и холод не берёт…
Но снега нет. Он не идёт.
Лишь галки чёрные летают.
Холодный ветер пыль гоняет.
Позёмка даже не метёт –
ведь снега нет, он не идёт.
П О Э З И Я

111
На свалку выброшены ёлки,
игрушки убраны на полки.
Стрелой промчался Новый год…
Давно пора менять погоду:
ведь завтра – старый Новый год.
И тут опомнилась природа –
и снег идёт, идёт, идёт!
Подражание Бёрнсу
Я захожу в «элитный» дом,
Там все – мои друзья.
Эх, мне пожить бы в доме том!
Но он не для меня.
Читаю книги про любовь.
Жаль, не было своей.
Была б хорошая свекровь
У жёнушки моей!
Считаю деньги для других.
В кармане – ни гроша.
Не нужно денег мне чужих.
И так поёт душа!
Не изменяет мне жена.
Не уведут мой джип.
Не нужен модный мне пиджак –
Франтить я не привык.
Я и пожаров не боюсь –
Ведь нечему гореть.
Живу. Над смертью я смеюсь:
Мне нечего жалеть!
***
Снова осень. По счёту какая?
Листья жёлтые тихо шуршат.
Безнадёжно они опадают,
под ногами сухие лежат.
И последняя астра завянет,
снегом окна мои заметёт.
Одиноко и холодно станет...
Всё проходит. И это пройдёт.
П О Э З И Я

112
Эдуард БОРОХОВ
ЧЕМ ЗАВЛЕКАТЕЛЬНЕЙ С ВИДУ ИДЕИ,
ТЕМ ОТВРАТИТЕЛЬНЕЙ ИХ ВОПЛОЩЕНИЕ
***
Наша современная культура,
Если посмотреть при демонстрации, –
Это обнажённая натура
После ампутаций и кастрации.
***
Есть у иных такая мания,
А к ней упрямство и напор:
Попасть однажды в центр внимания
Тем, кто не видит их в упор.
***
Россия в развитье своём отстаёт
И тем, что страдает и мучится,
Она всему миру уроки даёт,
Сама на которых не учится.
***
Хотя проект идеи этой древней
Считают за легенду или вздор,
Потёмкинские избы и деревни
Возводятся в России до сих пор.
***
Многих ревнителей прытких затеи
Нам лишь способны внушить отвращение:
Чем завлекательней с виду идеи,
Тем отвратительней их воплощение.
***
Сумел он в катаклизмах уцелеть,
Которые страну ввергали в бедствия,
Поскольку мог в идее разглядеть
Её реализации последствия.
***
Смешно олигарху пенять на судьбу,
Ведёт его к цели удача шальная,
И вылететь он не рискует в трубу,
Поскольку она у него нефтяная.
***
Толпу я наблюдаю суетливую
И ощущаю в ней себя пигмеем,
Никто не обещал нам жизнь счастливую,
Но мы надежду на неё лелеем.
П О Э З И Я

113
***
Забыв про страх арестов по ночам,
Про упырей, страну заливших кровью,
Мы воспылали к нашим палачам
Особой ностальгической любовью.
***
С детства в нас поселяется страсть
К трюкам клоунов и лицедеев,
Потому мы, наверно, во власть
Выбираем одних прохиндеев.
***
Кипит вокруг трибуны кутерьма,
Свидётельствуют толпы солидарность,
Чем меньше у политика ума,
Тем у него прочнее популярность.
***
В своих речах напорист он и лих,
Умеет точно расставлять акценты,
Легко он может убеждать других
В том, что ему приносит дивиденды.
***
Ругать демократию нам не с руки:
Народный в ней нрав узнаётся,
Когда голосуют за власть дураки,
Придуркам она достаётся.
***
Такое вряд ли вы не замечали,
Пускаясь после выпитого в пляс:
Чем больше в жизни боли и печали,
Тем веселее праздники у нас.
***
Какой в блюденье строгих нравов прок?
В них пользы нет – я этому свидётель:
Насколько жизнерадостен порок,
Настолько же тосклива добродетель.
***
Пусть аскетизма помолчит радетель:
Судить всех – не его прерогатива,
Тогда лишь воздержанье – добродетель,
Когда есть у него альтернатива.
***
О прошлом не пристало нам тужить,
Пора забыть все небыли и были,
Мы не имели права плохо жить,
Но в яростной борьбе его добыли.
П О Э З И Я

114
***
В решенье множества проблем,
Сходясь и расходясь в мерилах,
Смириться нам придётся с тем,
Что изменить не в наших силах.
***
Выбор приходится делать в итоге,
Как бы ты ни относился к нему:
Либо идти по известной дороге,
Либо её проложить самому.
ТЕХ, КОГО ЛЮБОВЬ ВЛЕЧЁТ ДРУГ К ДРУГУ,
НЕ ОСТАНОВИТЬ НА ПОЛПУТИ
***
Оценивают дамы положительно,
Достойными считая уважения,
Мужчин, способных действовать решительно
В процессе обоюдного сближения.
***
Можешь врать без стыда и стеснения,
Объясняя жене опоздание,
Ведь она все твои объяснения
Примет только лишь за оправдания.
***
Вскипает от чувств необузданных кровь,
Душа расположена к неге интимной,
Безумной и страстной быть может любовь,
Но очень уж редко при этом взаимной.
***
В творении природа не слепа,
Мир создаёт с умом и добротою:
К примеру, если женщина глупа,
Она её утешит красотою.
***
Умело она выбирает моменты,
Когда есть нужда настоять на своём:
У женщины в пользу свою аргументы
Гораздо весомее ночью, чем днём.
***
Вряд ли меня убедят доброхоты,
Что смог мужчина постичь
То, что в процессе любовной охоты
Он превращается в дичь.
***
Ничего часто не остаётся,
Как фиаско признать сердцееду:
То, что женщина быстро сдаётся,
Не всегда означает победу.
П О Э З И Я

115
***
Страсть подобна тяжкому недугу
И от осложнений не уйти:
Тех, кого она влечёт друг к другу,
Не остановить на полпути.
***
Стоит к ней получше приглядеться,
И тогда понятным станет факт:
Если её сделать дамой сердца,
Можно вскоре схлопотать инфаркт.
***
Прекрасна радость обладания,
Когда страстей утихнет шквал,
И я сочувствую страданию
Тех, кто его не испытал.
КОГДА НА МОРЕ МЁРТВЫЙ ШТИЛЬ,
Я РАСПУСКАЮ ПАРУСА
***
Я признаюсь без зазренья в грехах –
Накуролешу и истово каюсь:
Как ни держу себя крепко в руках,
Но постоянно от них отбиваюсь.
***
Вступал я неохотно в диалог,
От болтунов отделывался шутками,
Меня плохой характер уберёг
От близкого общения с ублюдками.
***
Все упрёки стерплю и нападки,
Будто я никуда не гожусь:
Сам я знаю свои недостатки
И уверенно ими горжусь.
***
К тем людям ощущаю я брезгливость
И этого с опаской не таю,
Которые стоят за справедливость
Лишь там, где видят выгоду свою.
***
Мне в трудных ситуациях везло,
Хоть и пренебрегал я в них опаской,
Наверно потому, что жил назло
Я тем, кто мне предсказывал фиаско.
П О Э З И Я

116
***
Убеждаюсь в этом вновь и вновь я,
Чередуя ремесло с гульбой:
Смех весьма полезен для здоровья,
Если мы смеёмся над собой.
***
Я из числа тех простофиль,
Что слепо верят в чудеса:
Когда на море мёртвый штиль,
Я распускаю паруса.
***
Не та уже в сердце отвага,
Но к схваткам готов я вполне,
И череп с пиратского флага
Приветливо скалится мне.
***
То слушаю советы шарлатана,
То, глядя на шутов бездарных, злюсь
И чувствую, как у телеэкрана
Я полным идиотом становлюсь.
***
Что в жизни бы меня ни огорчало,
Как ни был бы обижен я судьбой,
Меня неоднократно выручало
Умение смеяться над собой.
***
На склоне лет становится понятно
То, что для юных невообразимо:
О прошлом помнить не всегда приятно,
А будущее знать – невыносимо.
***
Хотя, может, прав я отчасти,
Но думать так есть основания:
Гораздо приятнее счастья
Период его ожидания.
***
Свои неоднократно проверив ощущения,
Дошел я, наконец, до понимания:
Лишь то, что может вызвать восторг и возмущение,
Достойно любопытства и внимания.
***
Давно убежденье созрело во мне:
Какие б ее ни терзали напасти,
Любовь к своей Богом забытой стране
Не значит симпатий к тем, кто в ней у власти.
***
Всё помня, не просто спокойно прожить
И воспринимать себя без омерзения,
А слабая память способна служить
Спасению совести от угрызения.
П О Э З И Я

117
Сергей ДУБОВСКИЙ
И ТИХО ПЛАКАЛИ СТИХИ
* * *
Мне некуда уйти из вашей секты.
Я сам такой, как вы, провинциальный
Творец шероховато-грубых текстов.
Точнее, стряпчий, кухонный, дневальный,
Гарсон поэзии, начитанный невежда,
Немного циник, плакальщик, хулитель
Себе подобных, оттого всё реже
Стихов читатель, и всё чаще зритель
Строений кириллических, надменно
Торчащих из-под глянцевого рая –
Всё это любопытно, но стозевно,
Огромно, обло да ещё и лаяй.
Мне некуда… Я сам из тех забытых,
Некстати злых, не по годам субтильных…
Старуха у разбитого корыта.
Потерянная драхма и светильник.
2004 г.
* * *
Роману Галееву
Это музыка, мой друг,
Это музыка –
В листьях, в платьицах подруг,
В лёгких кружевах,
В золотистых облаках,
В летних сумерках,
В пастернаковских стихах,
В душах умерших.
Это музыка. Шести
Струн искания.
Это вечное «прости»
На прощание.
Это радостный привет,
Озарение.
Это ноша, бремя, крест,
Появление
Ангелов, сошедших вдруг
И растаявших
В белых клавишах, мой друг,
В чёрных клавишах.
2005 г.
П О Э З И Я

118
* * *
Это осень тихой прусскою невестой
Наступает на зелёные страницы.
Строчки звякают расстроенной челестой,
На янтарных обелисках дремлют птицы.
Это Балтика стекает на равнину
Гулким племенем авантюристов-россов,
Убегающих от тёплого Гольфстрима
В жуть хрустящих солнечных морозов.
Это мёрзлый звон святого Валаама
Гонит вспять тугие северные реки.
Фейерверк остекленевшего бедлама.
Это к векам примерзающие веки.
Это осень. Отрицаний воплощенье.
Щедрый прочерк в вызревающем сюжете.
Жало смерти. Семя воскрешенья,
Прокалённое в густом Фаворском свете.
* * *
Торопится бессонница, ночь коротка,
А список кораблей не так уж длинен,
он властно и легко ополовинен
Рукою гения. Однажды. На века.
Нет, нам считать иные корабли,
Иные племена, миры иные,
Учиться лепетать «один, два, три»
Нам на иных наречиях отныне.
Вот золото, вот серебро, тепло весны.
Вот физики, вот лирики, вот барды.
Три века, две войны и три волны.
Две прозы, две поэзии. Два марта,
Июнь, два февраля, один январь.
Цикада, стрекоза, щегол, синица.
Морской песок, графин, коньяк, янтарь…
Какой паноптикум! Какая вереница
Слепой судьбы продавленных следов
На вязкой глине времени-пространства.
А знаешь, ночь, поп, говорят, каков,
Таков приход. Такая твоя паства.
П О Э З И Я

119
Поэт, поэт, как звать тебя? – Никто.
Откуда ты пришел? – Из ниоткуда.
Смотри в окно: сквозь чёрное стекло
Просвечивает радостный Иуда.
И он имеет право на тебя,
Бессонница, ночная кружевница,
Боль, озарение, молитва, ворожба,
Падёнка, чёрно-бурая лисица.
Такие вот овечки и слоны
Пасутся на лугах в моей отчизне.
Вот список кораблей моей страны.
Вот ночь без сна, приравненная к жизни.
* * *
Государство Словесность, я снова в тебе чужой.
В закоулках синтаксиса, в небоскрёбах абзацев
Я немел от восторга перед каждой твоей запятой.
Трепетали слова на ладонях, на кончиках пальцев.
Уходящая страсть, ненасытная родина, рай,
Где изгнанников больше, чем аборигенов,
Я в тебе пилигрим, наблюдатель, украденный Кай,
Промороженный насмерть, до крови, до клеток, до генов.
Ни приветов прощальных не скажем друг другу, ни слов…
Ухожу, дорогая, в бессловесно-звенящую пустошь,
Выпадаю дождём из горячих твоих облаков.
Я к тебе никогда не вернусь. Да ты и не пустишь.
2005 г.
* * *
Я снимал с неба тонкую стружку,
обнажая холодную грусть.
Я стирал с ночи звёзд веснушки
и размазывал Млечный путь.
Чистым утром, встав спозаранку,
когда в мире свежо и темно,
я сбивал из созвездий рамку
и натягивал полотно.
В хламе красок дневного света,
в зазеркалье речной струи
все цвета и оттенки планеты
собирал, выжимал из земли.
П О Э З И Я

120
Кистью по небу шаркая громко,
я закрашивал вечный покой,
Лик Спасителя тонкий-тонкий
выводя неумелой рукой.
* * *
Язык лип к нёбу от обилия согласных,
из сонма слов вымучивалась мысль
уродливым младенцем, облачённым
в рубашку букв, флексий, апострофов…
И молоком был Свет,
пелёнками – Скрижали,
кроваткою – Ковчег,
а нянькой был старик.
И лик её был светел и печален…
Суров и праведен невидимый был Лик.
В нездешние укутанную строфы,
её несли с Синая на Голгофу
и дальше, бережно, по всей земле,
во все сердца и души, в бытие.
* * *
Таков язык зимы.
Младенца спеленав,
Мария спит.
Звезда крадётся в полночь
Из Вифлеема,
Над Эвксинским Понтом
Вверх по Днепру.
Прошиты времена
Лучом-иглой.
Мороз царапает
Сорочьим коготком
Стекло окна.
Стилистика мороза
Прелюбопытна –
Простой набор
Дешёвой трескотни,
Банальных иероглифов на стёклах.
Привычно,
Как Письмо Татьяны,
Как болтовня Обломова и Ольги,
Но как свежо…
П О Э З И Я

121
Зима. Окно. Свеча.
Мороз и солнце.
Буря мглою небо.
Бесценный дар.
Незримый снежный росчерк –
Словесности на память
От небес.
Воскрешение Лазаря
Его встречали:
– Если б Ты был здесь,
не умер бы наш брат и был бы с нами.
…Вифания, друзья, толпа. И смерть,
смеющаяся наглыми глазами.
Народ гудел:
– Он, говорят, пророк
и чудотворец. Говорят, однажды
девчонку мёртвую поднять из гроба смог.
– Из гроба? Так я и поверил! Как же!
И кто-то крикнул:
– Что ж Ты, чародей,
пришёл так поздно? Навестил бы друга,
когда тот жив был, ведь других людей
Ты исцелял от смертного недуга.
Ни слова. Человек как человек.
Такие по священной Иудее
слоняются уже не первый век,
кто о других, кто о себе радея:
гуляки, нищеброды и глупцы,
факиры, маги, добряки, поэты,
искатели сокровищ, подлецы…
Оборвыши, такие же, как этот.
Народ таращил жадные глаза,
охочие до зрелищ и до чуда.
Квохтали куры, блеяла коза,
скрипели двери, звякала посуда –
обычный день, обычные дела.
Но что-то – то ли слухи, то ль надежда –
сюда влекло – детишек мал-мала,
старух, мужчин, учёного, невежду…
Какой-то пилигрим спросил:
– Что там?
Ему шепнули:
– Тише ты, не видишь?
П О Э З И Я

122
Господь явился, ходит по домам
и водит за Собой каких-то нищих.
Другой сказал:
– Господь? Как бы не так!
Да просто ловкий деревенский парень
Мессией возомнил себя, простак,
я для него уж приготовил камень.
В толпе зашикали, задвигался народ:
– Посмотрим-ка, что Он там наколдует.
– Ишь, плачет…
– Шепчет.
– Господа зовёт!
– Пошёл к пещере. Что-то сейчас будет!
– А кто в пещере?
– Кто ж ещё! Мертвец!
Вон две сестры его. А этот-то собрался
как будто воскресить его, мудрец, –
того, кто пятый день уж как прибрался.
– Ну, пусть попробует. А мы Его потом
булыжником, ножом, а то гвоздями…
И вдруг негромко:
– Лазарь, выйди вон!
И тишина повисла над мирами.
И люди затряслись, и в немоте
окаменели, став белее мела,
когда в пещерной смрадной темноте
душа вошла в покинутое тело.
Бил колотун, бросало в жар и дрожь,
стучали зубы, словно перед казнью.
И кто-то незаметно бросил нож,
и кто-то положил на землю камень.
И демон ада уши навострил,
смиренно ангелы сложили крылья,
а в глубине пещеры кто-то выл –
то дико смерть стонала от бессилья.
Толпа вздохнула шелестом одежд
и обомлела в трепетной молитве.
А Лазарь улыбался, жив и свеж.
Он был потом священником на Кипре.
П О Э З И Я

123
После праздника
Как слякоть после бабьего лета,
Как нынешняя проза после Достоевского –
Послевкусие, послецветие
Послекрещенское.
Снегири играют рябиновыми шариками,
Озябший котёнок дрожит под деревом,
Страна надевает варежки, валенки,
Целуется с севером.
Далеко-далеко до самого светлого.
Свечи февральские, судеб скрещения –
Всё мимолетное, всё безответное
После Крещения.
2005 г.
Храмы
Каждый из вас, каждый ухоженный, светлый, поющий,
Или наоборот – развалюха, осколок былого неброский
(белый кристаллик сахара в застывшей кофейной гуще),
разудалый барочный, нежно-розовый домонгольский,
краснощёкий крепыш или дряхленький старикашка,
если не сказать хуже, горше, точнее, жёстче…
Господи, я, как старая школьная промокашка,
Впитываю Тебя земного, в камне и дереве. «Отче
наш» прошептать… На большее хватит сил ли?
Видёть – хватит ли зрения? Слышать – хватит ли слуха?
Как изящна, воздушна, легка неуклюжесть мысли!
Как роскошна, щедра и сильна нищета духа!
2004 г.
Образы Псалтыри
1. На Псалом 71
«Он сойдёт, как дождь на скошенный луг…»
К невечернему свету этой строки
Я полжизни брёл, как слепой на звук,
Слышал звон стиха и не видел ни зги.
Через годы падений и взлетов, проблем,
Бытовых неурядиц, банальных ссор,
Через горы непройденных вечных тем,
Через золото слов и словесный сор.
П О Э З И Я

124
Что за прок от всей этой суеты,
Если на ночь глядя читаешь вдруг
Полстиха, искрящихся из темноты:
«Он сойдёт, как дождь на скошенный луг…»
2. До Завета (на Псалом 67)
Пока ещё дышит свободой
Непуганый зверь в тростнике,
Пока ещё город Нимрода
Стоит на великой реке.
Пока не записано Слово
И куст не пылает в огне,
Пока ещё много такого,
Что в мире пока ещё не.
Пока мы примечены змеем,
Пока не сочится елей,
Пока мы Любви не имеем
И даже не знаем о Ней…
И подлинник тих и невнятен,
Подстрочник пока еще чист –
Без римских расцвеченных пятен,
Серебряных греческих риз.
Как иглы, как вбитые гвозди,
Как будущий Екклезиаст,
Топорщатся гроздья, колосья
Колючих некошеных фраз.
Пред словом расходятся воды,
Маячит Звезда вдалеке,
Пока еще дышит свободой
Непуганый зверь в тростнике.
Котёнок
Поздно ночью в подъезде заплакал котёнок.
Жалко, что ли, впустить погреться?
Беспризорный, бездомный кошачий ребёнок,
Непонятное людям кошачье сердце.
Заходи, котёнок, худой и жалкий.
Не кричи, разбудишь жену и сына.
Мы сейчас поделим мой ужин по-братски –
Вот тебе половина и мне половина.
П О Э З И Я

125
Вижу, вижу, котик, все твои беды:
Безотцовщина, голод, собаки, блохи.
Ты, котёнок, не бойся, обедай, обедай.
Очень жаль, что кошки не любят кофе.
Ест и ест, и рычит, на меня не глядя.
Наедайся, и давай-ка с тобой почитаем
Достоевского. Был такой добрый дядя,
И в таких, как ты, он души не чаял.
Видишь ли, по ночам я читаю книжки
Да пишу кое-что мало-помалу,
То есть просто рифмую свои мыслишки
Для десятка здешних интеллектуалов.
Знаешь, кот, что всего ужасней?
Всего ужасней на свете утро.
По утрам обычно выглядит дрянью
То, что ночью казалось красивым и мудрым.
Я имею в виду сочинённые строчки,
Бред, написанный сквозь дремоту.
Ну скажи, разве можно творить в час ночи,
Если утром в семь бежать на работу.
Я, конечно, дружочек, кривлю душою.
Я порою пишу очень даже недурно.
Этот стих мы сейчас и обмоем с тобою.
Где-то есть у меня Valerianae Tinctura.
По две капли. Тебе валерьянки, мне – водки.
Ну, давай, за поэзию, за нашу встречу!
Вот теперь я вижу – ты не зверь, мой котик.
Ты, мой котик, маленький человечек.
Ибо кто ещё так нежно и близко
Потрётся мордашкой об эти строчки…
Ты меня уважаешь? И я тебя, киска.
Мы с тобой уважаемые одиночки.
А давай-ка с тобой заключим для порядка
Что-то вроде творческого союза.
Что ты там в углу загребаешь лапкой?
Ну спасибо, котёнок, я-то думал, ты – муза.
Хорошо, что ты мне напомнил о быте.
Я сейчас приберу твоё произведение.
Всё равно ты стал для меня событием.
Ты, котёнок, стал целым стихотворением.
2000 г.
П О Э З И Я

126
* * *
Чёрная речка. Машук. Тегеран.
Елабуга. Колыма…
Путаюсь в датах, в названьях стран –
где смерть, где болезнь, где тюрьма…
Это – печальная роза ветров,
мартиролог времён,
это – словарь неподкупных слов,
список чистых имён.
Итак – Соловки, «Англетер», Пахра,
гулаговские «острова»,
Прага, Харбин, Берлин, Москва.
Сент-Женевьев-де-Буа.
* * *
Как живётся тебе
в глухих закоулках души,
Моя девочка-совесть,
беспокойный пушистый зверёныш?
Как ты мечешься, милая,
в этой духовной глуши,
Всё щебечешь о чём-то,
всё о чем-то трезвонишь…
Я, мой гадкий утёнок,
для тебя никакое жильё:
Пять минут на молитву,
полчаса на хорошую книжку…
Слава Богу ещё,
что я вроде бы не жульё
И даю себя грызть,
как бельчонку еловую шишку.
Не молчи, дорогая,
вгрызайся, стучи кулачком!
Всё приму от тебя, моя совесть, –
от брани до лести.
…Я пишу эти строчки,
я ращу сыновей, строю дом.
Значит, ты где-то рядом,
Значит, мы с тобой всё ещё вместе.
2006 г.
П О Э З И Я

127
Ирине
…Когда судьба по следу шла за нами,
Как сумасшедший с бритвою в руке.
Арсений Тарковский. Первые свидания.
Судьба за нами шла не с бритвой,
Не с острым лезвием в руке,
А с тихой детскою молитвой.
А мы держали в узелке
Игрушки, погремушки, книжки,
раскраски, краски, буквари…
Шмели жужжали свои вирши,
Звенели птицы-звонари.
Тропа терялась в хвойной гуще.
Мы шли, упрямы и легки…
И пахли земляникой кущи,
И тихо плакали стихи.
2007 г.
* * *
Как-то спросили: сколько лет вы вместе?
Я ответил: двадцать и во веки веков.
Вдруг вспомнилось: ты не была невестой.
Мы просто поставили подписи в комнате, полной столов,
Стульев, бумаг, людей, пишущих машинок…
Обошлись без шампанского и хлеба с солью.
Ты была в джинсах и куртке и сказочно красива.
Ты и теперь такая же. А себя я тогда не помню.
Помню только усмешку Господа добрую,
Весёлый шлепок Его тёплой ладошки.
И мы – такие надменные, гордые.
И Он: «Ну что ж, вперёд, мои крошки».
П О Э З И Я

128
Вячеслав ИВАНОВ
ТЫ ПОМАНИЛА МЕНЯ ВЫСЬЮ
Пошли мне Еву
Не сытость чреву,
Не серебро, –
Пошли мне Еву,
Возьми ребро.
А если надо,
Возьми и два.
С ней буду рядом,
Дыша едва.
Необходимо? –
Ещё бери.
Мне для любимой
Не жалко – три.
Я за родную –
Бери хоть пять, –
Всю кость грудную
Готов отдать.
В ладоши хлопни,
Твори, Господь,
Любовь из плоти
Вдыхая в плоть…
***
Пройди, пожалуйста, мимо
Четвёртой Градской больницы…
Ты будешь самой любимой,
Ты будешь мною гордиться.
Зачем в сомненьях терзаясь,
Стоишь на Рижской под аркой?
Твой старый плюшевый заяц
Мне станет лучшим подарком.
Поверь, мне много не надо, –
Тепла, заботы и только…
Не отрави меня ядом,
Не дай истыкать иголкой.
Я буду самым послушным,
Ты даже плач не услышишь.
Не дай врачам равнодушным
Меня с кровавую жижей
Смешать спокойно, без драмы
В четвёртой Градской больнице…
Не убивай меня, мама,
Дай мне хотя бы родиться.
П О Э З И Я

129
Листья
Листья падают битыми картами,
Ударяются лицами оземь,
Да вороны над полем каркают.
Осень.
День как день (утром дождь накрапывал),
Но под сердцем кинжал без ножен.
И тоску на тоску стократно я
Множу.
Небо синими тучами с проседью,
Будто наскоро сшито из тряпок.
Как хочу я тебя от осени
Спрятать.
Время
Время шлялось по улицам и старело
Под дождями, снегами и листопадами,
А прохожие в прошлое то и дело
Провожали его недовольными взглядами,
Осыпая проклятиями, а не клятвами.
Время шлялось по улицам, как бездомный.
Ни друзей, ни врагов, ни звонков, ни адреса.
Время таяло в чьих-то глазах бездонных,
А на чьих-то зубах становилось кариесом.
Время старило нас, но само не старилось.
Впрочем, были и те, кто его не видел, –
Младше нас на полжизни иль на две трети…
Солнце было для них круглый год в зените,
А взросление – добродетелью.
Время шлялось дворами, и мы его встретили….
Я вижу тени
Я вижу тени твоих смятений
На лицах, улицах, площадях.
Ты поделила меня не с теми,
Кто мог оставить тебя, щадя.
Ты разбросала меня по зимам,
Воспоминаниям, кабакам…
Ты никогда меня не просила
Щекой прижаться к твоим рукам,
Брести по следу тропой изгоя,
Глотая в горле застрявший ком,
Но было что-то в тебе такое,
Чего ни «после», ни «до» – ни в ком.
П О Э З И Я

130
До мигрени
До мигрени
Запоздало осень грянет.
Мерю время
Сентябрями, октябрями,
Силой ветра,
Засыхающей травой
И на ветках
Задержавшейся листвой,
Птичьим криком,
Что всё реже и печальней,
В небе клином,
Что уже вот-вот отчалит,
Позолотой
На заплаканном окне
И свободой,
Что дана, но чужда мне.
Молчали
Молчали двери, молчали стены,
И полумесяц в окне молчал.
Вконец издёрганный неврастеник
В молчаньи этом один кричал.
Не он – безумный, – и было б тихо
В шестой квартире на Полевой,
Но рот, искривленный нервным тиком,
Бросал в пространство протяжный вой.
Молчали полки, молчали книги,
Как и положено по ночам.
И никакой бы неразберихи,
Когда бы нервнобольной молчал.
Соседи б спали, не зная горя,
И не звонила б по «скорым» мать,
Когда бы не был для всех изгоем
Больной ребёнок в неполных пять.
Ты мне сказала
Ты мне сказала, что моря – море,
Не в этих водах – в других остынь,
Что горе вовсе моё – не горе,
Что зря скитаюсь среди пустынь.
Ты мне сказала, что счастье, к счастью,
Бывает с каждым хотя бы раз,
Но мы от разных тарелок части,
И как ни клеить, не склеить нас.
Ты мне сказала: «Любовь – раздолье!
В другом заливе нырять изволь!».
А я ответил: «Больнее боли,
Когда на рану морская соль».
П О Э З И Я

131
***
Узором на стекле твоё застыло имя.
Смотрю сквозь кружева… Всё было так давно….
Я помню снегирей под окнами твоими,
Которым весь февраль бросал на снег пшено.
На белой простыне с десяток алых пятен…
Ну, хоть кого-то спас морозной той зимой…
И снова снегири, и думаю опять я
О том, что ты сейчас могла бы быть со мной.
А разве я не прав? Ведь было всё возможно,
И в воздухе витал пьянящий аромат
Твоей… моей весны. Запутавшись безбожно,
И мысли, и слова звучали невпопад.
За глупости прости, за противоречивость
И в сотый раз одним утешься и утешь, –
Ты помнить не должна того, что не случилось,
И не жалей моих несбывшихся надежд.
***
Я каждой мыслью твоей
Мыслю,
Движеньем каждым твоим
Движим.
Ты поманила меня
Высью –
Я воспарил, чтобы стать
Ближе.
Был путь мой по облакам
Выстлан,
И стало небо моим
Домом.
Высью –
И этой высью я стал
Ведомым…
Её любил я сильней
Жизни,
Но вместо крыльев махал
Руками.
Высью
И уронила с небес
На камни…
П О Э З И Я

132
Наталья ЕГОРОВА
* * *
Пойдёт снегопад. С колокольни зимы позабытой
Ударит звонарь. Над проулками вспыхнут огни.
Прости мне печали, и позднюю ложь, и обиды,
Согрей мою жизнь и от вечной пурги сохрани.
Всё горше морозы. И зимы всё круче и круче.
Горят на деревьях кристаллы метельные снов.
Спаси нас, Христос, сохрани нас, завидная участь
Во всём добираться до ясных морозных основ.
Я шубку надену и шаль расписную достану.
Над солнцем крестов закачаются ветры, свистя.
Я свечку зажгу и себя позабуду, и стану
В снегу у церквушки молиться за всех и за вся.
Пусть выживет пёс, что скулит в конуре у колодца.
Пусть бабке у печки засветит неведомый свет.
Пусть путник с пути в снеговее времён не собьется.
Пусть музу надежды услышит в буране поэт.
Пусть робкий малыш, ковыляющий с санками в тучи,
Дойдёт до вершины и катит с горы, хохоча.
Пусть женщине юной приснится любимый и лучший
И ангел метели задышит тепло у плеча.
Летят с колоколен морозные звуки и зимы,
Лютей и лютей перепутицы календаря.
А всё ж мы любили, и выжить на свете смогли мы,
И вечную нежность хранили в метели не зря.
* * *
Когда опускается ночь над твоей головой,
Огромное небо беседует внятно с тобой.
Над крышами всходит огней нескончаемый ток.
Затерянный в вечности, спит небольшой городок.
На дымы из труб лает в будке проснувшийся пёс,
А космос глаголет огнём остывающих звёзд.
И город молчит, завороженный ходом планет:
Кто смотрит из мрака? Кто сеет невидимый свет?
ПОЭТЫ СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ РОССИИ

133
Но снова сквозь тучи приметит рассеянный взгляд,
Как чьи-то следочки на небе огромном блестят.
Пирог сотворив и посуду убрав со стола,
То, видно, соседка в поющую вечность ушла.
По снежной дорожке, по звёздной колючей стерне
С тяжёлою сумкой ушла на побывку к родне.
Дымит во всю вечность трубой там заснеженный дом.
Родня гулевает за снедью богатым столом.
Гремит телевизор которую вечность подряд.
Чадит керосинка. Сосульки на крышах звенят.
Гляжу я всю жизнь – наглядеться никак не могу.
Замёрзший колодец. Дома в беловейном снегу.
Снегирь, и синица осыпали иней с ветвей.
Следы и миры заметает снежок-легковей.
Всё больше созвездий. Всё больше неведомых снов.
Всё больше над миром горящих огнями миров.
Земля шевельнётся в пространстве, расступится тьма,
И мир неизвестностью сводит, как в детстве, с ума.
И мир искушает, огромностью тайны маня,
Прийти приглашает для жизни – тебя и меня.
Мы сходим с крыльца – прямо в снег и трескучий мороз.
И лает нам вслед житель вечного космоса – пёс.
* * *
Горят мне звёзды, говорит мне рок,
Грозит мне смерть, смакуя слово «прах».
Но солнцем жжёт огонь в разрывах строк
И вспыхивает вьюгами в мирах.
А в подворотне старенький фонарь
Скрипит всю ночь – киваю фонарю.
В морозный шарф закутавшись, январь
Летит по льдинам… Я опять люблю…
И учит непрожитая зима
Вставать со льда, собрав осколки сил.
…Но что мне целый мир, коль я сама –
Вселенная в снегу ночных светил!..

134
* * *
По льду проскользивши с разбега,
В ораве шальной детворы
Леплю из подмокшего снега
Старинных преданий миры.
Здесь Змея сражает Гаруда,
Звенит Несмеяною смех.
Летит долгожданное чудо –
Преданий податливый снег!
Под крыльями алой жар-птицы
Уносит царевича волк.
Отброшу в сугроб рукавицы –
Я знаю в поэзии толк!
Я вылеплю мир как виденье,
Как терем, как снежный чертог,
Как льдистый пожар вдохновенья
Над свеями зимних дорог.
И пусть, как Снегурка, растает
Мой мир на весеннем огне.
Для жизни мгновенья хватает,
А большее надобно ль мне?
Опустится Божия милость.
Отхлынут беда и нужда.
И всё, что на миг сотворилось,
Останется нам навсегда.
* * *
Третья скорость. Печаль и тревога.
Быстрый промельк летящих огней.
Вновь живёшь ты, ночная дорога,
Потаённою жизнью своей.
Плавя тени и светы живые,
Спят деревни и реки обочь.
И машины – громады ночные –
Исчезают, как призраки, в ночь.
И рождаясь во мраке могучем,
На обочине бросив село,
Вся Россия, как звёздная туча,
В лобовое несётся стекло.

135
Запевай! О великом и вечном,
На спидометре плавя простор.
Брызни фарой растерянным встречным
И держись за баранку, шофёр!
За Гагариным к звёздам нетленным
Мы с планеты навеки ушли.
Нам мешают мечтать о вселенной
Адреса и приметы земли.
Нас пленили в пути бесконечном
Не леса и столицы вдоль трасс –
Ясно зрящая звёздами вечность,
Мир, что выше и праведней нас.
Шли КАМАЗы, сигналили ЗИЛы,
Плыли фуры – миров корабли.
Не будили мы звёздные силы,
Подражая титанам земли.
Но на чёрных разбитых дорогах,
Мчась лесами к Полярной звезде,
Ждали правды и вечного Бога,
Забывая легко о себе.
И миры различая во мраке,
Пели песни России своей,
Наплевав на дорожные знаки
В стройном космосе встречных огней.
* * *
За годами и снегом не видно во мгле,
Что нам Бог на земле приготовил.
Светит роза сухая на тёмном столе,
Словно сгусток запекшейся крови.
В тёмных синих подпалинах – маковый зов
Обречённого насмерть рассвета.
В красных зевах засохших без влаги цветов –
Полыхание мрака и света.
Затянуло фрамугу узорами льда,
Паутиной седого мороза.
В мирозданье за рамой замерзла вода.
Это я – твоя чёрная роза.
Это мне предназначено ждать и терпеть,
Тлеть и вянуть, считая напасти,
В паутине сухими цветами гореть,
В алый прах рассыпаясь от страсти.

136
Но другая звенит мне над снегом звезда,
Потому, как позор и проклятье,
Уходя, забываю тебя навсегда,
Размыкая чужие объятья.
И сквозь годы и снег ощущаю спиной,
Как с весёлой и дерзкой отвагой,
Раскрасневшись от ветра свободы шальной,
Лепестки наполняются влагой.
Нищенка с голубями
На соборном дворе крыши белых церквей
Плавят золотом синь голубую.
Облепили убогую сто голубей –
Плечи, руки, – поют и воркуют.
Восседают, как ангелы на облаках, –
Божьей стае легко и счастливо
На корявых руках, на убогих платках,
На кофтёнке, заштопанной криво.
Эта нищая жизнь пролгала, пропила,
В блуд ушла, в проходимца влюбилась.
Нагулявшись, бог весть от кого родила.
Нарожавшись, от горя топилась.
Из-за горьких кручин позабыл её сын.
Хату отняли добрые люди.
А сегодня слетел голубеющий крин
Из-за туч на иссохшие груди.
И поют, и цветут небеса-голубень
Над смущённой судьбой бесшабашной.
Так всю жизнь ожидаешь обещанный день,
А увидишь спасенье – и страшно.
Вот и нищенка – вольно крылами шумит,
Недоступна мольбам и укорам.
С голубями в зенит поднялась – и летит
Прямо в рай над высоким собором!
Хома Брут
О, какие ужасные лица!
Ночь, как воск на огне, горяча.
На мгновенье посмеешь забыться –
Захлебнувшись, погаснет свеча.

137
Но читает Хома по псалтири,
Круг земной поджигая, как трут:
«Этот мир мы у тьмы отмолили
Лишь на несколько звёздных минут».
Рассыпаются звёзды и царства,
Самолёты летят в никуда,
И в других временах и пространствах
Пропадают, свистя, поезда.
Поднял Вий в телеполночи веки.
Сходит Гоголь от знанья с ума.
Ты молись о земном человеке,
Ты держись до рассвета, Хома!
На рассвете у старой деревни
Выйдешь в поле из церковки ты.
Снова в мире отмоленном древнем
Над помойками всходят цветы.
Сыплет солнце излучины света
Над крестом в золотой высоте.
Помолись. Продержись до рассвета.
Миг – и крикнет петух на шесте.
* * *
В кварталах – иней. В подворотнях – мгла.
Терпи! Терпи! До тайных слёз, до пота.
Ты для любви и муки в мир пришла –
Исправить грех и вечность заработать.
Завёз трамвай за тридевять земель.
В проулке тёмной страсти – дай мне руку!
Я счастьем не зову везенья хмель.
Я не зову несчастьем сердца муку.
Мне разум шепчет: «Позабудь и брось!».
Но есть во мне высокая свобода.
Прощаю миру всё, что не сбылось.
Ищу и в безысходности исхода.
* * *
Свет плывёт по великому кругу
От коптилки к Душе мировой.
Ночью в чёрные дыры округу
Тянет вместе с землёй и травой.

138
Под свеченье пастушьего зрака
Тают в вечности головы стад.
В чёрный омут великого мрака
Затянуло деревню и сад.
Только аист, по росным орбитам
Налетавшись на красной заре,
На фонарном столбе позабытом
Вьёт гнездо на крестьянском дворе.
Он сгорает в земном настоящем,
В бренном теле познав бытиё,
Токи вечных вселенных горящих
Замыкая на сердце свое.
Выйдет бабка под старые липы.
Перекрестится, глядя туда,
Где под птичьи порханья и хрипы
Бьют смертельным огнём провода.
Тянет в омут познанья планету.
В чёрных дырах – а всё же живём.
Видишь, Боже, и мы не без Света
В погибающем мире Твоём!..

* * *
Тёмное небо. Провал в неизведанный мрак.
Мысль неземная таинственно напряжена.
Над косогором качается огненный мак.
Думают сосны. Тревожная светится мгла.
Что там стряслось? За леском закричала желна?
Что там случилось с таинственной жизнью моей?
Дизель прошёл? Одинокая зрелость пришла?
Встану на тёмном крыльце посредине скорбей.
Чутко услышу, как падают капли на жесть,
И приучив к неземному простору печаль,
Хвои вдохну и отвечу вселенной – я есть!
Вечному небу раскрыв соразмерную даль.
Дышится вольно на звёздной околице трасс.
Каждой былинке написано здесь житиё.
Снова ты думаешь, сильное Небо, за нас,
Быть иль не быть нам? – и властно диктуешь своё.
Верно, что ты, наделяя судьбой свою дочь,
Чувствуешь то же, что люди Земли искони?
Гляну с крыльца – во всю древнюю долгую ночь
Звёздной Психеи горят роковые огни.
Знаю тебя, как себя, вечный морок души.
Кто ты там – хаос иль космос за облаком хвой,
Милуй, карай, – только звезды гасить не спеши.
Вся я раскрылась – и молча стою пред тобой.

139
Тамара ЛОСЕВА
***
Вот заповедный край моей души...
Затерян средь глухого бездорожья.
Через болото, мхи и камыши
Летит навстречу мне коровкой божьей.
Под серебром росы растёт трава,
Увенчанная летними цветами.
Свои малиновые рукава
Протягивает солнце над листами.
В тумане тёплом воздуха волна
Парит в низине у знакомой речки.
Божественного утра тишина
Встать на колени призывает вечность.
Душа поёт и птицею летит!
Живой землёю пахнет на рассвете…
И запах жизни ярко ощутим,
И нет милее Родины на свете…
5.08.2009
На месте бывших деревень
Рязаново. Аверьково. Логи.
Да Самолюбово, да Заболотье...
Лишь ветер задержался у могил.
Да перепел тоскует на болоте.
Рябиновою кистью в сентябре
Природа пишет русскую картину;
Уже никто на молодой заре
Не выгонит в луга пасти скотину.
Здесь время переходит речку вброд.
И за водой не ходит молодица,
Под паром отдыхает каждый год
Родная наша матушка-землица.
Растёт крапива там, где был плетень.
Забил дворы репей и чернобыльник.
Названия российских деревень
Позарастали небылью и былью.
Рязаново… Аверьково… Логи…
Да Самолюбово... Да Заболотье...

140
***
Ты помнишь, как жили мы в этой деревне?
Мы были тогда молодые деревья:
Ты – стройный, как тополь,
Я дикою вишней
Тебя обнимала под нашею крышей.
Ты помнишь дожди проливные и небо,
И запах осоки, и свежего хлеба,
И вёдра с водою, и руки в работе,
И клюкву с брусникой на дальнем болоте...
Ты помнишь, как ветры призывно трубили
Про то, как мы сильно друг друга любили.
Скрипела калитка, шуршала солома,
Картошку ссыпали у самого дома...
А в доме смеялись и плакали дети,
И хлопьями снег выпадал на рассвете,
И всё засыпал: и крылечко, и крышу,
И сына могилу на кладбище ближнем.
Судьба выбирала, судила-рядила.
Взяла наши души, слила воедино.
Теперь расставаться и больно, и дико.
Цветёт у дорог полевая гвоздика...
***
Я сегодня одна в целом свете,
И не знаю, как дальше жить...
По деревне шатается ветер,
Как скандальный пьяный мужик.
Может, к ветру податься в жёны?
Пусть свистит и дерётся плетьми.
Это лучше, чем быть осуждённой
И униженной злыми людьми.
Ночь – подруга шального бурана,
Выпью чашу твою до дна,
Чтобы ранушка, моя рана
Никому не была видна.
В этой жизни я – птица в клетке,
А хотелось бы вольно петь.
Дай же, лес, дубовую ветку –
Отгонять буду ею смерть...

141
***
Этюд к моему одиночеству
Написан сегодня слезой,
И все предсказанья-пророчества
Убиты ночною грозой.
Умыты дождём заклинания.
Обласканы ветром слова.
И даже теряет сознание
От чувств молодая трава.
Застыли, как будто в изгнании,
В болотной воде камыши,
Крапивой густой одурманена
Земля деревенской глуши.
Средь грязных дорог в непогодицу
И ворону здесь не кружить...
О, матерь моя, Богородица,
Ну, как я одна буду жить...
Ведь зябнет душа за околицей,
А в доме гуляет сквозняк...
Я стану теперь богомолицей,
Иначе не выжить никак...
***
В заброшенной сельской местности
Школа в тени тополей...
Учительница словесности
Празднует юбилей.
Уж вся поисписана мелом
Школьной доски голгофа,
Но между словом и делом
Сердцу всё чаще плохо.
Так преклоните колени,
Глаголы и междометья,
Не отпускайте из плена –
В шестое десятилетье.
Плачут по-деревенски
Краски осенних цветов:
«Ах, Чацкий, Печорин, Ленский,
Ах, первая Аси любовь»...

142
***
Мой мальчик, белобрысый ученик,
Которому за партой не сидится,
Вертеться бы ему да веселиться,
Что даже некогда прилежно научиться
Писать красиво разные слова.
И от него не раз болела голова,
Который в классе главный озорник,
Мой мальчик, белобрысый ученик.
Когда вдруг солнце покатилось к лету,
На стенах зайчик солнечный плясал.
«Мне кажется, что я – планета», –
В своём он сочиненье написал.
А я его считать привыкла ветром.
А он – планета, яркая звезда.
Планета – мальчик мой, вот это да…
***
Я иду совсем босая,
Несу воду в светлых вёдрах...
А ты модно разодетый
И французскими духами
Сладко пахнешь так,
Что пчёлы удивились,
Что бывает запах слаще,
Чем с цветка июльской липы,
И кружились восхищённо
Над твоею головой.
Разогретая на солнце
Пыль, как будто засмущавшись,
Что мешает на дороге,
Тихо на ноги мне села.
А водица, как живая,
Побежала вдруг на землю...
И зачем ведро упало
Из моей руки?
Кто вперёд остановился,
То ли я, а то ли сердце...
Солнце тело жжёт, как пламень, –
Я прикрыла грудь руками.
Ветер где-то за горами,
А я тут стою, сгораю
И не знаю, куда деться
От твоих медовых глаз...

143
***
За брусникой ходили с утра
В дальний лес по забытой дороге.
Рядом тёплые дули ветра,
Травы росные падали в ноги.
По болоту шатались весь день.
Дождь то шёл, то не шёл, то из тучи,
Наступив под кустами на тень,
Солнце жаром пыталось измучить.
Среди мхов мы сгорали в тепле,
И лесное брусничное счастье
Из зелёных стекало стеблей,
Будто капельки крови к запястью…
***
Я уже плыву за солнцем...
Прямо на меня стекает
Небо сине-голубое,
Наполняя странным чувством...
Сохранить пытаюсь память...
Ощущаю свежесть красок,
Различаю запах цвета...
Защитить хочу руками
И держу-держу под сердцем
(Удержать хочу навеки!)
Это чувство материнства.
Где-то там во мне проснулось
Непонятное смятенье...
И тревожные звоночки
Зазвонили, зазвонили...
Будто небо в колокольцах,
Будто сердце в василёчках,
Будто съела землянику,
А тут птица прилетела
И крылами обнимает...
Знаешь, это так бывает...
Плакать хочется как будто,
Тут же радость безгранична.
Будто спелая пшеница,
Будто спелая пшеница,
Я к земле хочу склониться,
Тайну эту прошептать: «Я – мать!»

144
***
И она на моей руке,
Эта ветреная блондинка,
Как прозрачная светлая льдинка,
По весенней плывёт реке,
Засыпает...
Спи, спокойно,
Моя маленькая девица...
Я ещё смогу подивиться
Синеглазым твоим мирам.
Мы построим душе твоей храм,
Где усердно будем молиться.
А сейчас пусть тебе приснится
Вся сверхнежная ласковость мам,
Кто растит дочерей без папы...
Осторожно ступаю на пол...
Донести, чтоб хватило сил
До кровати свою сверхценность,
Как великую драгоценность,
Неразгаданную планету,
Что уснула в руке с конфетой,
Неопознанную звезду...
Спи...
***
Я жива сегодня или нет?
То ли я, то ль тень моя, то ль ветер?
Никому не нужен мой привет,
Будто бы и нет меня на свете...
Мне теперь хоть как бы честь спасти
Да с душой проснуться спозаранку.
Господи, прости меня, прости
Нищую, заблудшую славянку...
Господи, спаси мой русский дом!
Ухвачусь за каждую травинку...
Держится ещё за мой подол
Маленькая девочка Аринка...
1999

145
***
Не от осени плачет и стынет душа...
Листьев тёплые краски не греют.
Где мой рай, у какого искать шалаша,
Подскажи, моё сердце, скорее...
Не могу подпевать тем, кто сладко поёт,
Хотя голос, быть может, и светел.
Погибает России великий народ,
И над пропастью носится ветер.
И кому сейчас легче, живым или тем,
Кто в могилах лежит под крестами,
Или тем, чьих ещё не нашли даже тел,
Кто навек безызвестностью станет...
Кто же спит у руля, у святого Кремля,
Расплодив и воров, и плутишек?
Гибнут люди! Российская стонет земля
Под телами безусых мальчишек...
Как утешить, скажите мне, тех матерей,
Дети чьи полегли на Чеченской?
Матерь Божья, ты их сохрани и согрей
Под Рязанью, Орлом и Смоленском...
И над каждой униженной светлой душой
Безутешные слёзы России...
Матерь Божья, прошу, дай мне веры большой,
Что российский народ не бессилен...
1998
***
Моей матери,
Антонине Игнатьевне
В саду под окном, когда яблоня вызрела
И ветки зелёные к небу повынесла,
Старуха, от жизни тяжёлой усталая,
С кровати вставать уже перестала.
Больная старуха яблоню кликала
Через окно и просила молитвенно
У молодой, у здоровой, красивой
Ну, хоть немного жизненной силы.

146
И яблоня будто шагнула навстречу,
Чтоб стало старухе слабой полегче,
И сыпала яблоки спелостью сочной
Ей под окошко с утра и до ночи.
Глаз не спускала с яблони этой
Старуха, как будто держалась за ветки,
Как будто душою хваталась за ветер,
Жила до последней капли на свете.
Ну, а весною, когда умирала,
Яблоня даже не расцветала.
Не зацвела и листа не раскрыла,
Будто ушла за старухой в могилу.
Теперь в небеса по заоблачным линиям
Их души летят, будто бабочки синие,
Туда, где быть может, в незримом краю
Красные яблоки зреют в раю.

147
Вера СУХАНОВА
Странница
Белым снегом, остывшей золою
Дни прикрыли дырявое днище.
Плачь же, плачь над своей судьбою,
Поле тощее, дом мой нищий!
Кто я в мире? Скрипят осины
Под порывами зимнего ветра,
Я прошла уже до середины
Этот путь и считаю метры.
Больше я не гонюсь за тобою,
Переменчивая удача.
Кто-то там, за сплошной пеленою,
Ждёт меня и уже маячит...
* * *
Напой мне, дерево. Напомни
Меня. Я стану вспоминать.
Зелёным трепетом наполни,
Повороти мне душу вспять.
И дай мне снова весть подслушать
О том, что суть у нас одна,
О том, что дерева и души
Растут из одного зерна.
О том, что мы ветрам покорны,
Но путь у нас совсем иной:
Не крылья прорастают – корни,
Не ветром станем – а землёй.
И всё же нет земли без неба, –
Суров неписаный закон –
И каждый истово и немо
Тянуться в небо обречён.

148
* * *
И снова в толпе среди сотен зевак
При всём честнОм и бесчестном народе
Роняю слово – затёртый медяк,
Медяки же нынче совсем не в моде.
Как не в моде взъерошенные воробьи,
Старообразные до неприличья,
А главное, что щебечут они
На забытом наречии, на архаичном.
Но как бы мне ни грозили перстом,
И какие бы ни принимали меры,
Я всё равно осеняюсь крестом
Двуперстным, как упрямые староверы.
* * *
Господь, когда бы было в нашей власти
Иметь всё то, что только захотим,
Я попросила бы немного счастья,
Но вряд ли знала бы, что делать с ним.
Унынье – грех, отчаянье – позорно.
Душа зажата в жёсткие тиски,
Нам суждено одно – испить покорно
И чарку радости, и океан тоски.
Все блёстки жизни воробьи склевали,
Но если жизнь покатит под откос,
О Господи, как будет жаль печали
И умиления сентиментальных слёз…
Океаническое чувство
Переплываю в лодке утлой
Пустынный мёртвый океан.
Из мрака в свет, из ночи в утро,
По зыби к твёрдым берегам.
Как в этом штиле не забыться,
Не кануть каплей в мрак, во тьму,
В пучине вод не раствориться,
Не сдаться, не пойти ко дну?
Какое надобно искусство,
Чтоб этот искус одолеть?
«Океаническое чувство» –
Оно ещё зовётся «смерть».

149
Но утро над землёю грянет,
Рассеяв мрак и детский страх,
И океан ночной оставит
Солёный привкус на губах.
* * *
Разбегутся круги по воде,
И сомкнутся зеркальные воды.
Где скиталась душа моя, где?
Из какого зерна эти всходы?
Если эхо, то чей это крик
Я ношу в себе и понимаю,
Что меня кто-то вызвал и сник,
И ушёл, и оставил. Одна я...
Взмах руки – и... по водам круги
Разбежались однажды отважно.
Каменистое русло реки,
Где на дно канул камушек каждый...
* * *
Я проснулась опять в тот неистовый час,
Когда ходит за окнами ночь ходуном,
Когда страх оживает мохнатым комком,
Чтоб подкатывать к горлу, роиться у глаз
Душной вьюгой ночной.
Словно пропасть у ног,
Унося в никуда за минутой минуту,
Раскрывается хищный бездонный цветок,
Обрывается сердце и падает круто.
Бухгалтерия
Господи, ну почему я не зверушка,
Не деточка малая,
Прячущая под подушку
Свои смешные игрушки?
Почему на меня не распространяется
Презумпция невиновности?
Да, я грешу,
но по привычке, а не из склонности.
Я знаю, Ты в своей империи
Ведёшь подробнейшую бухгалтерию.
И, конечно, выведешь на чистоту
Меня, убогую сироту.
Весь мой "дебет и кредит" разверзнется подо мной
И сомкнётся над бедной моей головой.

150
* * *
А устану по белому снегу бродить,
А устану по белому свету скитаться,
Отпустите меня на погост погостить
Среди старых оград и акаций.
Там под тяжестью неба кренятся кресты,
Пряно вянет смолистая хвоя.
На решётках чернеют вороньи посты,
На деревьях – вороньи постои.
И сквозь листья густые струит благодать
Никому не понятное небо
На усталую землю, где каждая пядь
Знает вкус поминального хлеба.
* * *
Год истаял... И вот
Надвигаются новые даты.
Если б знать наперёд
Всю грядущую боль и утраты.
Затвердить назубок
Все чреватые горечью числа,
Отвращая их срок
И лишая их силы и смысла...
Но пути замело,
Ни версты, ни межи, ни отметки.
В чистом поле бело.
В лохмах инея светятся ветки.
Пропись птичьих следов,
И в конце недописанной строчки
Посредине снегов
Птицы-ворона чёрная точка...
Иона
Над землёю – под чёрными арками –
Пролетает, отбившись от стаи,
Птица ночи с огнями неяркими
Под крылами из матовой стали.
В металлическом чреве запрятанный,
Человек по прозванью Иона
Разлагает планету на атомы
И тасует сознанья законы,

151
И во тьме своего заточения
Он опять не находит намёка
На ликующее свечение,
Охватившее небо с востока.
* * *
Нас всех творит возделанное поле,
Засеянное нашими руками.
Земля не обезлюдеет, доколе
Её законы властвуют над нами.
Законы облаков, озёрных лилий,
Реки, сосны, горластой птичьей стаи…
И разве мы – душой их наделили,
А не они – душой нас наделяют?..
* * *
Словно древняя фреска, осыпался лес.
Невозможно – и нужно ли нам –
Знать, чей лик золотой безвозвратно исчез
И во имя кого этот храм.
Всё мне кажется, ходит меж чёрных дерев
По разъезженной грязи дорог
Тот, кто грань бытия перейти не посмел
И назад возвратиться не смог.
* * *
Зима состоит из заплаток,
Из прошвы, из белых стежков,
Из кафельных стен и из пряток,
Из липких скрипучих снежков.
Из ваты и Деда Мороза,
Из глупой игры в поддавки,
Из ноющей в сердце занозы,
Из скованной льдами реки.
Из старческого всезнанья,
Из холода смёрзшихся слов,
Которые нужно дыханьем
Отогревать, как птенцов.

152
* * *
День осыпался, как осыпается лес,
И осталось немножко:
На темнеющих водах остывших небес
Золотая дорожка.
И так, кажется, просто – шагнуть и пойти,
Но в преддверии ночи
Золотые, бегущие к свету пути
Всё бледней и короче.
И уже наползают на жёлтый песок
Длиннорукие тени,
Замывая в один непроглядный поток
И людей, и растенья.
Беломорье
Когда на горизонте дальнем
Мелькнёт заката конь гнедой,
Покажется ещё печальней
Тяжёлый сумрак над водой.
И море буйное в припадке
Слизнёт студёным языком
Следы моей прогулки краткой –
Все вмятины и отпечатки
На диком берегу морском.
И не дано другой святыни…
При стародавнем слове «рай»
Я буду вспоминать отныне
Вот этот трудный русский край.
Осталось в северной глубинке
Воды живой на самом дне.
Ещё справляют здесь поминки
По невозвратной старине.
Но кончена святая повесть.
Истёрся древний переплёт,
И беспокойное, как совесть,
Седое море в берег бьёт…

153
* * *
Всё соразмерно, достойно, красиво
В нашей равнине, реке и закате.
Нет в них отчаянья, крика, надрыва.
Молча страдают. И молча отплатят...
Если назойливо знание смерти
И неизбежности вечного хода –
Этому знанию просто не верьте,
Так, как не верует в это природа.
* * *
Я жизнь на ветру до остатка развею,
Я по ветру душу на волю пущу,
Я выдохну всё, что люблю и жалею,
И, всех покидая, пойму и прощу.
А ветер, пропахший травою и пылью,
В огромные лёгкие мощно вберёт
Дыхание тех, кто придёт и кто были,
Кому наступил и настанет черёд.
Когда над равниною ветер несётся,
Склоняют тугие колосья поля.
Как сердце, в нём белая бабочка бьётся,
И гулко вздыхает живая земля.
Призвание
Чувства нахлынут, словно волна,
Тело в ознобе, душа – в полёте,
А за окном, конечно, весна
И птицы поют на высокой ноте.
Почки надули набухшие губки,
В жилах сильнее бурлит кровоток.
Пить бы и пить через тонкую трубку
Свежий звенящий живительный сок,
Слушать утробное воркованье,
Обморок звуков – шёпот любви.
Жизнь – это дело всей жизни, призванье,
Голос Всевышнего: "Встань и живи!"

154
Костерок
Сквозь хитросплетенья
Заснеженных веток
Проглянет беспечная синь.
Дымок от костра и удушлив, и едок,
И горек, и прян, как полынь.
Я брошу в огонь пожелтевшую стопку
Иллюзий, обид и утрат.
Мечты и надежды пошли на растопку
И вот уже дружно горят.
Пылай, костерок, от щедрот отдавая
И свет свой, и жар свой, и пыл,
Чтоб в этих снегах, что от края до края,
Никто не замёрз, не простыл.

155
Успешная реализация проекта анто-
логии современной литературы России
«Наше время» позволила на многие во-
просы в текущем литературном процессе
взглянуть иначе.
Не присваивая себе право определять,
«кто есть кто» в литературе, мы использу-
ем имеющиеся у нас возможности, чтобы
творчество всех достойных современных
авторов увидело свет и создало для бу-
дущего и настоящего истинную картину
культурной, философской, духовной жиз-
ни России.
Добрый том, пожалуй, составят тексты
критиков и литературоведов, откликнув-
шихся на выход первых трёх томов «Наше-
го времени». Одно перечисление изданий,
оказавших поддержку проекту, заняло бы
целую страницу. Особенно важно, что и
география их обширна.
Считаю не лишним процитировать не-
которых авторов, что поможет мне наибо-
лее полно рассказать о проекте.
«Чем поколение «Нашего времени» отли-
чается от прежних? …тем, что поэты пре-
дыдущих поколений в огромном большинстве
своём принадлежали советской литерату-
ре, а творчество авторов, представленных в
антологии Б. Лукина, обладает самодоста-
точностью подлинной поэзии, не пристёг-
нутой к «потребе дня»… С каждым годом
стремительно ширится трещина, разде-
лившая необратимо наши эпохи. Главная
идея, лежащая в основе замысла антологии
«Нашего времени», состоит в том, чтобы
воочию показать, с каким творческим ба-
гажом поколение 60-х вступает в Милле-
ниум, с каким духовным опытом и скарбом
прожитых лет наш новый ветхозаветный
народ изошёл из векового египетского пле-
на ХХ века, отправившись в свои 40-летние
мытарства в пустыню, дыхание которой
каждый из нас ощущает ежедневно. Кста-
ти, продолжая библейскую аналогию, одним
из искусительных испытаний ветхозавет-
ных иудеев было поклонение идолу золотого
тельца, под копытами которого ныне про-
стёрта Россия. Но редкий из нас, поэтов,
представленных в «Нашем времени», всерьёз
поклонился ему – всё больше ограничиваемся
беглым дежурным кивком идолу по неизбеж-
ной необходимости. И в этом отношении
мы действительно потерянное для совре-
менности поколение.
Антология «Наше время» – поэтический
портрет поколения, вызревшего на изломе
общественной системы государства, вы-
работавшего свой идеологический ресурс,
но от этого мы не стали ни циниками, ни
прагматиками. Можно сказать, что наш
бронзовый век – это одновременно и реакция
отторжения семидесяти лет лицемерного,
помпезного соцреализма, но также и реак-
ция неприятия последовавших за распадом
государства морально беспредельных, людо-
едских времён.
Есть что-то неуловимо роднящее всех
поэтов «Нашего времени». Что-то этакое
ещё небывалое доселе растворено в их кро-
ви... И пусть это звучит, как тавтология,
но общее в поэзии «нашевременников» –
это тонкое и всепроникающее, глубинное
чувство общности и нашей земли, и исто-
рической судьбы поколения, это «чувство
тверди» под ногами, неизбывное и мощное
«чувство материка»… И это «основной ин-
стинкт», роднящий всех представленных в
книге поэтов, начиная от ультрапатриота,
бойца недавних, неостывших фронтов Фё-
дора Черепанова и завершая «гражданином
мира», «унесённым ветром» Денисом Нови-
ковым, закончившим свою жизнь на Святой
Земле».
Александр Суворов. «Москва», 2010.
«Представление авторов от первого
лица. Не традиционная “справка”, а именно
полноценное представление, перемежающее
сухие факты (даты, публикации, премии и
т.д.) со свободными и ненавязчивыми раз-
мышлениями о собственной жизни и твор-
честве. Такое предварение стихов рисует
перед читателем живой облик поэта, соз-
даёт атмосферу задушевного, “кухонного”
общения, диалога, доверительного разгово-
НЕРЯДОВЫЕ ПОСТСОВЕТСКОГО БАРОККО
НАШЕ ВРЕМЯ

156
ра, апеллирующего к читателю как к со-
творцу.
Итак, в этой книге собраны очень раз-
ные, на поверку, стихи… есть голос Лично-
сти – думающей, чувствующей, выживаю-
щей и умирающей стихом. Главное – желание
“всю боль мятущейся души / вложить в
трепещущее слово” (Д. Мизгулин), “чтоб
переплавить в слово бытие” (М. Котова).
А это присутствует у всех представленных
поэтов.
Константин КОМАРОВ, «Урал»,
№ 4, 2010.
«В прозе «Нашего времени» есть… че-
ловек. Просто – человек. Очень разные по
своим стилевым приёмам, по своему автор-
скому почерку писатели «Нашего времени»
снова и снова делают героями своих произ-
ведений людей... сказал бы обычных, малень-
ких, незаметных – язык не поворачивается.
Обычные, маленькие, незаметные люди для
начала выиграли войну – это отправная
точка для рождённых в 60-е. А потом воз-
рождали страну, строили города, заводы,
детские сады, дома культуры, запускали
ракеты, любили, пели песни так, как нам
нынче и не снилось. Всё это – было и оста-
лось нам. Человечное в человеке прозаики
«Нашего времени» видят очень хорошо, но и
бесчеловечное – тоже».
Валерий Чубар, «Глобус для не имею-
щих жилья». Двина, № 3, 2011.
«В предисловии к тому «Проза» (вторая
книга серии «Наше время»), помимо задач,
носящих узкопрофессиональный, даже в чём-
то утилитарный характер (уменьшить не-
осведомлённость пишущих о творчестве
коллег, опубликовать биографическую и
библиографическую информацию, показать
отсутствие разницы между «столичными»
и «провинциальными» авторами и т. д.),
выделяют главную, имеющую не только ли-
тературное, но и социальное наполнение: сое-
динить разорванное литературное бытие. За-
дача трудноразрешимая, но не зря же говорят
в народе: «Глаза страшатся, а руки делают».
Особо отмечу, что вовсе не лишними
оказались автобиографические тексты, из-
влечения из интервью с авторами антоло-
гии… Разумеется, даже в самой простран-
ной статье невозможно представить всех
участников антологии. Для этого потребо-
валось бы написать книгу. Порадовавшись
за авторов известных (Вячеслав Ар-Серги,
Юрий Горюхин, Денис Гуцко, Дмитрий Ер-
маков, Евгений Эрастов), подтвердивших
своё высокое литературное реноме, я с удо-
вольствием отметил для себя крепкую, жи-
вую прозу не столь избалованных вниманием
читателей и критики Алексея Кривдова,
Дмитрия Мизгулина, Сергея Овчинникова,
Дмитрия Новикова, Евгения Перепёлки…
Итак, антология…
Ещё не получив своего завершения (нас
ждут, как явствует из предисловия, новые
тома прозы, поэзии, драматургии), она за-
явила о себе внятно и убедительно, стала
событием нерядовым».
Александр Нестругин, «Подъём», № 2,
2011.
«…Самопоявлениеподобнойантологии–вы-
зов эрзац-литературе, наводняющей книж-
ные прилавки и …защищающей «идеалы»
гламура и наживы.
…Замысел антологии в целом можно на-
звать удавшимся. …Установка на реализм…
даёт положительный эффект. Здесь – дей-
ствительность сама, изображаемая разны-
ми авторами по-разному, зачастую горькая,
не облегчённая никакой лакировкой».
Борис Кутенков, «ЛИТЕРАТУРНАЯ
УЧЁБА», 2010. www.lych.ru/...65/.../620-
2010-12-29-11-55-56
«О прозе 40-летних есть что сказать,
хорошего, вздорного, доброго, вечного, спор-
ного и т.д. Проза эта живая. И это её глав-
ное достоинство и недостаток. Сейчас по-
пробую объяснить, почему и то, и другое. Но
сначала – несколько добрых слов о Борисе
Лукине, который тянет на себе, как бурлак,
эту лямку. Выпустив том «Поэзии», он на
этом не успокоился. Результатом его неу-
томимости и является данная антология…
Отрадно, что составитель шёл не по про-
торенной многими прямоезжей дороге жур-
нальных публикаций, где царит смертная
НАШЕ ВРЕМЯ

157
тоска, а включил в сборник множество про-
винциалов: Татьяну Гоголевич из Тольятти,
Алексея Кривдова из Омска, Евгения Пере-
пёлку из Королёва, Юрия Грюхина из Уфы.
Отдал должное уважение мейнстриму:
Алексей Варламов, Денис Гуцко, Павел Кру-
санов. Провинциалов в столице никто не
любит, поэтому и не печатают. Публика,
перекормленная сплошной химией, которую
производят издательства, уже не реагиру-
ет на живую прозу. Не формат!..»
Михаил Филиппов. Стригут деревья
под ежей.
О неблагодарном и благородном деле
стихо– и прозоиздания.
Подробнее: file:///D:/НАША%20ПРОЗА/
Стригут%20деревья%20под%20ежей%20
-%20О%20неблагодарном%20и%20благо-
родном%20деле%20стихо-%20и%20прозо-
издания.htm
Постоянный адрес статьи:
http://dlib.eastview.com/browse/
doc/24526245 журнал «Нева», № 2, фев-
раль 2011, с. 195-196.
http://exlibris.ng.ru/lit/2010-08-26/6_
mohicans.html «Независимая газета» 2010-
08-26/6
«Для автора заметок (и одновременно
одного из авторов поэтической антологии
«Наше время») выход книги дал возмож-
ность увидёть своё поэтическое поколение,
сопоставить свой опыт и опыт своих пря-
мых современников и получить подтверж-
дение – и поддержку – своим поискам.
И было радостно увидёть, что ни колос-
сальный географический разброс, ни полтора
десятка лет отсутствия поэтических ком-
муникаций не отменяют значения поколе-
ния нынешних сорокалетних, состоявшихся
в литературе вопреки времени, вопреки на-
саждаемому потребительскому отношению
к поэзии – здесь ещё много всяких «вопреки»,
но о них речь пойдёт далее… Не ностальгия
является смысловым центром «Нашего вре-
мени», а волевое, целенаправленное бытие в
русле духовной и поэтической традиции.
В нашей истории… происходит попытка
подмены, насильственной трансформации
культуры, духа чуждыми формами миро-
ощущения и миротворения, чужими соци-
альными мифами.
Представляется очень важным поста-
вить довольно простой вопрос: не поняли мы
или не хотим понимать, чем принудитель-
но заменили нам многократно оплёванные
советские мифы о созидательном труде, о
братстве народов, о всенародной собствен-
ности и власти трудящихся, о превосход-
стве отечественного над заграничным?
Замена произошла на мифы по смыслу
диаметрально противоположные: о празд-
ности и потреблении, о необходимости ры-
ночных отношений между братскими на-
родами, о безусловном превосходстве всего
иностранного перед отечественным. О том,
что подлинную демократию могут постро-
ить для нас только олигархи, что частная
собственность священна, а власть денег аб-
солютна.
Антология «Наше время» концептуально
выстроена и составлена Борисом Лукиным
как поэтический портрет поколения, ока-
завшегося между двух мифологических си-
стем.
Всё сложнее, а эхо всё проще,
проще, будто бы сойка поёт,
отвечает, выводит из рощи,
это эхо, а эхо не врёт.
Что нам жизни и смерти чужие?
Не пора ли глаза утереть.
Что – Россия? Мы сами большие.
Нам самим предстоит умереть.
Это написано Денисом Новиковым (Мо-
сква), ушедшим из жизни в 2004 году…
С другой стороны… поколение получи-
ло уникальную возможность ощутить вкус
бытия вне социальных мифов, и поэтическое
отражение этого бытия – картина уни-
кальная, духовный опыт – бесценный».
Нина Ягодинцева. Обретение поколе-
ния: заметки на полях поэтической анто-
логии «Наше время», «Барнаул», 2009, № 4.
Будет правильным повторить осново-
полагающие мысли из моего предисловия
к третьему тому.
«Критики сказали достаточно много не
только о значении самого проекта «Наше
время», но и о творчестве того или иного
автора.
НАШЕ ВРЕМЯ

158
И всё же без выявления характерней-
шего свойства поэзии данного времени в
целом определить индивидуальные осо-
бенности поэтов затруднительно.
Настало время ещё раз отметить выяв-
ленное духовное и творческое своеобра-
зие эпохи писателей нашего времени. Нам
видится, что вновь, спустя полтора века,
как итог ряда исторических катаклизмов,
в русской литературе возникло целое на-
правление, определяемое по духу и стилю
не иначе, как барокко, постсоветское ба-
рокко.
Причиной такого вывода стало заме-
ченное нами в творчестве большинства
писателей нашего времени обнажение не-
разрешимых противоречий и резких кон-
трастов современного бытия».
Если бы нас интересовало лишь отно-
шение коллег и публики к проекту «Наше
время», сама работа над ним не имела бы
смысла. Нам изначально было важно об-
ратить внимание на судьбы авторов и на
их творчество.
Могло ли подобное случиться без про-
екта «Наше время»?
Единичные успехи присутствуют, но
в нынешнее волчье времечко розовых и
прочих либерально-буржуазных чудачеств
прочитать и проанализировать творчество
авторов, печатающихся в разных (полити-
чески и национально) изданиях, не случи-
лось бы и по лени (кажущейся бессмыс-
ленности работать бесплатно), и почти
заказному молчанию.
Но вот оно чудо искусства (истинного):
промолчать о настоящем, искреннем, та-
лантливом профессионалы (не нанятые и
купленные) своего дела, не ангажирован-
ные личности, не смогли. В итоге читаем
работы совсем разных людей, живущих по
всей стране, восхищённых фактом откры-
тия произведений новых (ох уж это слово
для давно состоявшихся авторов) писате-
лей на общероссийской книжной полке.
Не могу не воспользоваться своей би-
блиотекой и не процитировать ещё одно
высказывание Нины Ягодинцевой («В
поисках высокого смысла: избранные места
из авторской переписки»), чётко разложив-
шей по полочкам все направления лит-
движения, определив их цели: «Традиция
и новация затеяли несвоевременный спор.
Потому что их уже победила коммерция.
Коммерческие проекты в литературе па-
разитируют на том отношении к книге,
которое было воспитано даже не десяти-
летиями – веками, и разрушают его в мас-
совом сознании.
Литературное осмысление реальности
сегодня подспудно, но это глубинное те-
чение, по моему впечатлению, постепенно
набирает силу и в провинции, и в столи-
це. Мало того, если семьдесять лет назад
литературная молодёжь основной массой
шла в так называемый «авангард» – ну,
или в «постмодерн» (оба термина в кавыч-
ках, потому что данное явление развива-
ется в русле общего процесса разрушения
10 смыслов), то сегодня она вступает в
мир литературы именно в поисках смыс-
ла. Нормальную конфигурацию событий
в самом общем виде можно было бы пред-
ставить следующим образом. Традиция со-
храняет и в необходимой мере обновляет
содержание, адаптируя его к реальности.
Новация занимается поиском новых форм
и экспериментирует со смыслами (то есть
является наиболее мобильной и противо-
речивой частью традиции, «зоной риска»).
Коммерция обслуживает тех, кто не озада-
чен духовным поиском и готов восприни-
мать наиболее простые смысловые моде-
ли как развлечение. Сегодня же традиция
развивается подспудно, новация в погоне
за новыми формами активно борется с со-
держанием, а коммерция уверенно выдаёт
себя за «большую» литературу».
С 2012 года мы начинаем в несколь-
ких дружественных нам российских и за-
рубежных изданиях публикации новых
произведений авторов «Нашего времени»,
объединяя их под общей рубрикой. Сразу
слышу возгласы недовольных коллег стар-
шего и младшего поколений, мол, они
взрывают литературный мир, они ссорят
нас по возрастному признаку… и т.д. Это
мы уже слышали от некоторых деятелей,
любящих заседать в союзах писателей.
Интересный факт: один из деятелей СП,
преподаватель литинститута, удивившись
своему отсутствию в редколлегии издания,
НАШЕ ВРЕМЯ

159
не посчитала возможным порекомендо-
вать нам ни одного имени, как оказалось,
из хорошо ей известных. Особо обидно за
таких «радетелей» в случае с уже ушедши-
ми от нас авторами. В четвёртом томе мы
готовим подборку поэта из Брянска Мель-
никова.
Нет, мы не разделяем, а соединяем
разорванное пространство от Сахалина до
Смоленска, от Петрозаводска до Самары,
от Омска до Ханты-Мансийска, от Пите-
ра до Бийска и Барнаула. Мы всегда рады
помощи коллег, а то, что нам вдохновенно
помогают, любой читатель может убедить-
ся, познакомившись со списком редкол-
легии проекта «Наше время».
Авторы, представляемые в этом номере
альманаха «Под часами», географически
настолько разрознены, что сама встреча
их кажется чудесной.
Игорь Михайлов – московский писа-
тель (питерский выходец), зам. главного
редактора журнала «Юность», рецензию
на его книгу можно прочитать в прошлом
номере альманаха.
Поэтесса Екатерина Полянская – одно
из ярчайших имён не только второй сто-
лицы, не случайно её имя сегодня всё чаще
звучит в списке номинантов на премию.
Юрий Перминов (Омск) – самобытней-
ший поэт, прекрасный редактор альмана-
ха «Тобольск и вся Сибирь», только у тако-
го сердечного человека могла в наши дни
родиться идея собрать антологию «Стихи
о маме» и издать её.
Нина Ягодинцева (Челябинск) – по-
этесса, ставшая известной в последние
годы как глубочайший критик-философ,
пишущий о литературном процессе не
только родного Приуралья и Сибири, той
части страны, которая для центра как бы
и не существует вообще, но откликается и
на издания центральной России; недавно
у неё в соавторстве с поэтом из Екатерин-
бурга Андреем Расторгуевым вышел диск
«Жажда речи», объединивший в себе ли-
тературно-критические размышления о
творчестве современников.
Стихи Андрея Расторгуева, по словам
доктора философских наук поэта Юрия
Казарина, «содержат в себе первичное
качество звучности, музыкальности, осо-
бой тонической, исходящей из устной по-
этической традиции ритмичности, когда
современная (трёхвековая!) силлабо-то-
ническая монотонность вдруг делает вос-
принимаемые на слух стихи достовер-
ными и подлинными образцами воздуха,
неба и воды».
В предлагаемой подборке публикуются
стихи Расторгуева из книги «Словолитня»
(Екатеринбург, 2012).
С Н. Ягодинцевой и А. Расторгуевым
мы в конце апреля объехали четыре города
Приуралья: Миасс, Златоуст, Челябинск,
Екатеринбург. Для участников проекта
«Наше время» это была традиционная по-
ездка после выхода очередного тома. Цель
самого проекта в том и заключается – при-
близить авторов и их творчество к читате-
лю, потому за три года мы посетили почти
20 городов, небывалым оказался и писа-
тельский рейд через весь остров Сахалин.
Конечно, следует быть точным – на
Урале мы выступали в представительном
составе: Борис Лукин (Москва), Ягодин-
цева и Аргутина (Челябинск), Расторгу-
ев, Дулепов и Изварина (Екатеринбург).
Двенадцать встреч за неделю в залах круп-
нейших библиотек и в аудиториях уни-
верситетов проходили не только на фоне
активной поддержки СМИ, но и продол-
жающейся вакханалии псевдокультуры
извращенчев, например чемпионата стра-
ны по стриптизу (какого?! Жаль, не на-
зывались имена покровителей, под чьим
патронажем проходило данное меропри-
ятие, несомненно, наиважнейшее для
воспитания патриотизма и духовного ста-
новления нации, особенно в дни Светлой
седмицы и накануне общенационального
торжества России – Дня Победы).
А осенью 2011 и зимой 2012 годов мы
побывали в Сыктывкаре вместе с комипо-
этами Татьяной Кановой и Ниной Обрез-
ковой; гостили в Брянске, где писателей
АндреяФролова(Орёл),Б.Лукина,И.Михай-
лова и Валерия Дударева принимал поэт и
переводчик Владимир Сорочкин.
Успешные выступления в Смоленске
поэтов Владимира Макаренкова, Б. Луки-
на и Алексея Витакова (Москва) широко
освещались городскими газетами, радио и
НАШЕ ВРЕМЯ

160
телевидением. К сожалению, не смог при-
нять участие в тех встречах уникальный
прозаик из Смоленска Олег Ермаков, чьи
произведения открывают второй том ан-
тологии «Наше время».
В третий том вошли переводы на рус-
ский язык стихов коми поэта Александра
Лужикова (1964-2006). Вся работа осу-
ществлена силами участников проек-
та «антология современной литературы
“Наше время”» – благотворительно.
Коми писатель из Сыктывкара Нина
Обрезкова сделала подстрочники, а по-
эты Елена Исаева, Елена Иванова-Вер-
ховская, Александр Кувакин, Борис Лу-
кин (все из Москвы), Сергей Филатов
(Бийск), Владимир Сорочкин (Брянск),
Виктор Стрелец (Тольятти), Андрей По-
пов (Сыктывкар), Владимир Лавров (Смо-
ленск) переложили их русским поэтиче-
ским слогом.
В настоящее время весь объём перево-
дов издаётся отдельной книгой (билингва)
при поддержке Министерства культуры
Республики Коми.
Феерически прошла в ноябре в столич-
ной библиотеке им. Н.А. Некрасова пре-
зентация проекта. Пятнадцать авторов из
различных уголков страны съехались в тот
день в Москву.
Издание антологии «Наше время» осу-
ществляется при поддержке Литератур-
ного фонда «Дорога жизни», издательств
«Литературного института им. А.М. Горь-
кого», журнала «Юность», журнала «Вер-
тикаль, XXI век».
Пожалуй, и достаточно подробностей
для журнальной публикации. Тем более,
что с самим изданием вы можете познако-
миться в библиотеках любого российского
города и университета (рассылка бесплат-
ная, при отсутствии поступлений просьба
сообщить biluki@yandex.ru). Желающие
даже могут приобрести все тома в Интер-
нет-магазинах.
Более подробно с концепцией проекта
можно познакомиться, прочитав преди-
словия к каждому тому, где я высказываю
не только текущие воззрения, но и в меру
своих сил пытаюсь обобщить общеистори-
ческие тенденции в развитии российской
культуры. Одна из статей завершается так:
«Пусть это останется только первыми ито-
гами размышлений по поводу нашего по-
коления». Не буду спешить, жизнь и твор-
чество наших авторов продолжаются.
Борис ЛУКИН,
автор проекта «Антология современной
литературы России “Наше время”»,
председатель редколлегии, составитель.
Май, 2012 г.
Село Архангельское,
Московская область
НАШЕ ВРЕМЯ

161
В Смоленске две писательские орга-
низации (Союза писателей России и Со-
юза российских писателей) на сегодняш-
ний день насчитывают около 100 членов.
По две писательские организации суще-
ствуют примерно в 65 регионах России, в
остальных регионах обязательно есть от-
деление Союза писателей России. В Мо-
скве и Санкт-Петербурге писательские
организации насчитывают, скажем на-
вскидку, тысяч семь, а то и более членов.
Численность русскоязычных писателей,
эмигрировавших из России, но продол-
жающих причислять себя к русской лите-
ратуре, сосчитать сложно. Если всех со-
считать, получится немалое число, где-то
около полмиллиона человек. А если к нему
приплюсовать множество «начинающих»,
занимающихся в ещё пока сохранившихся
традиционных для XX века литературных
объединениях, и тех, кто причисляет себя
к «независимым писателям» (на самом
деле «самодеятельным», т.е. занимающих-
ся в литературе самодеятельностью), и за-
полонивших свободные соты интернетов-
ского улья, получится умопомрачительное
количество пишущей братии России – ду-
маю, число её приближается к миллиону,
а это – 1/140 часть всего населения Рос-
сии. Значит, на каждого из 140 жителей
России приходится по одному пишущему
гражданину. А стало быть, Россия из са-
мой читающей страны превратилась в са-
мую пишущую страну в мире. Хорошо это
или плохо? Плохо уже хотя бы потому, что
большинство из пишущей братии не чита-
ет сочинения своих «коллег», а если и чи-
тает, то оценивает «со своей колокольни».
А что вы хотите! Эпоха относительности
не только в физике, но и в духовной жиз-
ни. Монетизация и монтенизация жиз-
ни – основа эпохальных перемен во всём
мире, в том числе и в России (я имею в
виду повсеместное внедрение относитель-
ности в морали, отражённое в «Опытах»
Мишеля Монтеня, главная идея которой
– что не приемлет один народ – норма для
другого, а в современном мире сужено до
групп людей в рамках одного народа).
Суть проблемы ещё в начале XX века
чётко определил известный русский фи-
лософ Николай Бердяев в статье «Кризис
искусства». Вот выдержка из статьи: «…
Искусство, подобно всемъ сферамъ куль-
туры, должно продолжать свое существо-
вание и до конца изживать свою судьбу.
Въ мире будутъ еще творить стихи, кар-
тины и музыкальныя симфонии, но въ
творчестве будетъ наростать внутренняя
катастрофа и изнутри просвечивать. Все
свершается соразмерно съ духовнымъ воз-
растомъ человека и мира. Ныне же суще-
ствуетъ въ мировой жизни разностный
возрастъ и нельзя внешне и искусственно
его упреждать. Сказано, что и въ конце
временъ люди будутъ жениться и выхо-
дить замужъ, будутъ торговать и покупать.
И въ высшихъ сферахъ культурнаго твор-
чества многое извне какъ бы останется по
старому, внутренне же все будетъ объято
пламенемъ. И те, которые уже ощутили и
познали действие этого пламени, несутъ
великую ответственность и должны со-
вершать работу духовнаго перерождения
СХИМНИКИ XXI ВЕКА
«…не последние мы
на степном вековом перекрёстке
и не первые мы
в череде поколенных полков,
что ложатся безвестными
на пограничье веков…»
Андрей Расторгуев
НАШЕ ВРЕМЯ

162
человека и внутренняго просветления
всякаго творческаго его деяния». Даже
человеку мало-мальски образованному
трудно с этим не согласиться.
Зададимся вопросом: много ли из обо-
значенного выше миллиона пишуших
прозу и стихи «ощутили», «познали» и «не-
сут великую ответственность» по духов-
ному перерождению человека и внутрен-
него просветления всякого творческого
его деяния? Если бы весь активно созда-
ющий современный литературный про-
цесс миллион «дарований» шёл по этому
пути, мы бы в начале XXI века уже жили в
совершенно другом мире. На самом деле
дар познания «внутреннего пламени» да-
ётся Богом немногим, и они, как правило,
не спешат его растрачивать на внешний
успех. К числу немногих относятся и не-
давно ушедшие из жизни большие русские
поэты, во главе которых, на мой взгляд,
можно поставить Юрия Кузнецова.
А что же остальные? Как ни трудно,
но приходится признавать, что огром-
ное большинство является промывочным
песком, из которого через сито времени
просеиваются крупицы золота. Осознают
это немногие, но и те, которые осознают,
втайне надеются «блеснуть на солнце».
Это вечный перпетуум – мобиле любого
творчества.
Традиционно роль искателя в лите-
ратуре отводится критике. Что же пред-
ставляет собой сегодня критика? Критика
рассредоточена по различным периодиче-
ским литературно-художественным, а по-
рой и общественно-политическим, изда-
ниям и, как правило, обслуживает группы
писателей того или иного направления.
Если в СССР критика ориентировалась
на идеологию, то ныне нет единого маяка,
она носит «монтеневский» характер отно-
сительности (хотя, как мне думается, маяк
есть и был зажжён в 1918 году Николаем
Бердяевым). Созданный государством ме-
ханизм манипулирования сознанием масс
не позволяет «вынырнуть из небытия Белин-
ским». Исторический опыт XIX и XX веков
показывает,чтотакиелюдивсегдаопасныдля
власти, поскольку сотрясают основы го-
сударства и способствуют возникновению
революционных ситуаций, являющихся
внешними волнами происходящих духов-
ных перерождений на пути совершенства
человека. Поэтому единственно правиль-
ными, как мне представляется, путями в
сегодняшней литературе являются попыт-
ки объединения писателей не по идеологи-
ческим, а, значит, и по политическим, и не
цеховым, а прежде всего по историческим
признакам, к которым относятся такие по-
нятия. как эпоха и смена эпох (вспомним
«золотой век» и «серебряный век»).
Это не открытие. Это констатация дав-
но известного в литературе критерия оцен-
ки её состояния. Отсюда можно сделать
вывод, что любая предпринимаемая в этом
направлении попытка является значимым
событием современного искусства.
В этом направлении уже несколько лет
работает поэт, критик и издатель Борис
Лукин, внедривший в нашу литературу
такое понятие, как «новые шестидесятни-
ки», объединивший их разнонаправленное
творчество в антологию современной ли-
тературы России «Наше время». Главным
признаком, выбранным Лукиным, стало
писательское поколение, что, безуслов-
но, не ново в литературе (например, по-
эты-фронтовики), рождённое в 60-е годы
прошлого века. Признак этот один из зна-
чимых составляющих признака эпохи. На
постсоветском пространстве издано боль-
шое количество различных литературно-
художественных антологий, в основном
ограниченных цеховым признаком, не го-
воря уже о таких казусах, как антология про
бабочек, например, т.е. я бы сказал – «при-
страстных антологий», а те антологии, ко-
торые претендуют на полноту (века XX или
XXI, по определению составителей), всё же
не могут ныне считаться полными, доказа-
тельством чему является антология «Наше
время», не все авторы которой оказались в
обобщающих якобы весь литпроцесс эпо-
хи изданиях.
НАШЕ ВРЕМЯ

163
Думается, до тех пор, пока проект
«Наше время» не обретёт своего периоди-
ческого издания, одним из способов вос-
полнения пробела в современной лите-
ратуре является именно избранный нами
путь – публикации произведений «новых
шестидесятников» в региональных из-
даниях. Вести раздел в альманахе будет
Борис Лукин. Надеюсь, что наш почин
поддержат и литературно-художествен-
ные издания других регионов и республик
России. Выдержит ли только такую на-
грузку автор проекта «Наше время» Борис
Лукин? Но предварительные наработки
позволяют надеяться на успех.
Об авторе проекта «Наше время» – осо-
бое слово. Борис Лукин – поэт, критик,
член Союза писателей России, в недавнем
прошлом – обозреватель «Литературной
газеты»… и т.д., в Интернете сегодня мож-
но обнаружить множество подробностей.
Главным своим делом жизни, как он ска-
зал в интервью Захару Прилепину, счита-
ет семью и литературу («Моё дело – детей
рожать да стихи писать»). Живёт Борис
Иванович в подмосковном селе Архан-
гельском, на той же улице, на которой
когда-то родился поэт Николай Дмитри-
ев. Главный вид деятельности Лукина –
литература, хобби – крестьянский труд,
занимающий в последние годы половину
его жизни. Видел я и сам, в каком значи-
тельном объёме заготавливает он на зиму
дрова, сколько времени заботливо уделяет
своей супруге Галине и детям...
Я настоял на том, чтобы Борис Лукин
открыл публикацию «новых шестидесят-
ников» в нашем альманахе своими стиха-
ми. Он предложил неожиданные стихи из
готовящейся к печати новой книги любов-
ной лирики.
Как сказал наш знаменитый земляк
Юрий Алексеевич Гагарин: «Поехали!»
Владимир Макаренков
НАШЕ ВРЕМЯ

164
Борис ЛУКИН
Из античных поэтов
Горе герою, в объятьях чьих холодно деве,
вдвое страшней, если пламя другому досталось.
Если же он и она раздувают то пламя,
вряд ли согреться кому-то случайно придётся.
Можно на солнце смотреть и ослепнуть навечно,
можно пустыню пройти, не погибнув от жажды,
но лицезреть, как звезду возжигает влюблённый,
в жизни дано лишь познавшему света творенье…
Даже слова не рождаются в тьме ледовитой.
Любовь
На улицах кончается среда,
как дальняя гроза, теряя силу.
Наверное, вот так, не навсегда,
нас выбирает по сердцу Россия.
И хорошо. Мы всё переживём.
Столь разные два берега так рядом
случайно, коль не вспомнят о живом,
то и живому этого не надо,
пока не надо бы... Перевелось
любовное томление не полно.
Но отчего, скажи мне, рассвело,
и ночь сбегает тенями по полу?
Ночь перестала... Как тебе спалось?
А всё-таки природа не бессильна.
Откуда же, скажи мне, повелось
предчувствие рождения и ливня?
Откуда же уверенность, что дождь
сползает до ступней, и нагота по телу…
что Бог нас любит бережно и слепо...
...И словно в детстве унимаем дрожь.
НАШЕ ВРЕМЯ

165
* * *
Проморкло. Скоро снег взойдёт.
Мне снится женщина чужая,
освобождает от тенёт
моё жилище, обживая.
Она не скажет: «...Поделом.
Я от тебя ушла бы тоже».
Хотя бывает суше, строже –
когда в руке моей перо.
...Мы целый день ещё на «Вы»;
так до любви который раз;
а от того, что не правы, –
темнее в ямочках у глаз.
Истерику, и ночь, и снег
избегнув, – милая, чужая,
всё кутается в сонный смех,
ни словом мысль не нарушая.
Парафраз
За окном метель.
На душе метель.
Неуют для тел,
если порознь те.
Если возле тьма,
под окном легла –
неуют в домах,
и тоска в углах.
И растёт, как тень,
и ползёт к ногам,
гонит – лучше где,
где нас нет пока.
Там огонь печи
будет тень растить
старых ста причин
на один мотив.
За окном метель…
НАШЕ ВРЕМЯ

166
* * *
Уснуть мешали ветер и вода,
иль шлёпанцы соседа:
вот когда
нет дела до него, и потому
он сетует на это.
Не спешу
побриться на ночь, –
чистого белья
беспечность достаётся одному.
И снег, и молоко груди твоей:
причуда солнца, тень от наших тел...
Друзья и книги развлекали нас
ничуть не больше.
Впрочем,
тем милей,
коль вспомнилось и шарканье дверей
непригнанных, и отчество вина.
Иначе Рождество – всё снег да снег,
как будто выбираем по спине кровать.
Подобная тоска –
в остатках ужина,
где ложка на виду –
почти причина, тема для забот...
когда бы не последняя строка.
Когда ещё пойму в своём углу
хоть что-то, –
непременно, по углу
пригну страницу.
Помнил наизусть
напрасно прежде я:
ленивая слюна
наследия.
Вот так же плотен
пот
уснувшей женщины и снег в лесу.
...Возможна даже прихоть – думать вслух,
покуда жмётся комната к стеклу;
подробности сейчас, как рукава,
с локтей протёрты вдоль и поперёк;
отселе властвуют и пишутся стихи.
Легко, когда усталость такова.
НАШЕ ВРЕМЯ

167
* * *
Когда тебя, как полную луну,
из темноты вдруг извлекло пространство,
я понял, что в той полынье – тону
и выплывать, по меньшей мере, странно.
Упругое сияние влекло
всего меня: слух, зренье, память;
рождалася вселенная… легко
само себя вылепливало пламя.
* * *
На пароме хлюпаем
Сухоной-рекой.
Гоним волны крупные
на тот и на другой.
Берег слева – горкою,
с церковью лет в сто, –
провожает в Вологду
молитвой и постом.
А мы сидим на палубе,
ноженьки в воде –
в чёрно-стылу голубень,
чтоб помолодеть.
Ой, как близко бережок –
Сухонька узка,
от той смерти бережёт,
что глядит с мыска.
С милой об руку сойдём,
на угор взлетим.
Хорошо-то как вдвоём
жизни посреди.
* * *
У Бунина на сеновале
мы спим в осенней неготе.
Мы никогда с тобой не спали
дыханьем возвращая те –
тела растрачивают пламя,
но слышим, яблони в саду
миг продлевают, знаем, память
с падучей звёздочкой в ладу.
НАШЕ ВРЕМЯ

168
Движеньям вторит шорох сена.
Всё это деется ладком.
И отчего, шепни мне, лень нам
прерваться, выгрести. – Потом.
То мы запомним, тишь порушив,
рассветом сбиты наповал –
среди созвездий вязких кружев
окна проём на сеновал.
* * *
День который на рейде стоят сухогрузы,
будто море не вширь, а в две рельсы легло.
Слышишь, скорый навстречу летит из Гурзуфа,
следом литерный шпарит по-вдоль берегов.
На Фаросе иль в Трое была заварушка.
Жаль, что даты сбивает шальная волна.
Время – вхлёст. Вспоминается наша житуха,
где твоя и моя ещё кровь солона.
Здесь же чайки твердят о тоске листригонов,
вспоминающих смысл Одиссеевых слов
о Троянском коне, о богах, что догонят,
даже если по жизни тебе и везло.
И тогда ты очнёшься рабом под Кезлевом,
ожидающим нудной разрузки в порту,
миражом на рассвете за мысом, что слева –
ощутив Севастополя имя во рту;
вековой проживая тоннаж сухогрузов,
ожидая последний воздушный корабль,
здесь Ай-Петри и Тодор стараются дружно,
прорываясь в мир грешный сквозь звёздную хлябь.
В те края, где: на рейде дымят наливные,
урожай виноградарь готовится снять,
капитан бородатый читает Минеи,
поминая меж строк и тебя и меня.
НАШЕ ВРЕМЯ

169
* * *
Странно будет, если не успею
и тебе всего я не скажу…
Это я мальчишкою несмелым:
помолчу и взглядом провожу.
А девчонка думала, наверно,
что «опять не смог поцеловать».
Перед ней я открываю двери.
Ждёт она… А я ищу слова.
Не нашёл тогда... Скажу сегодня.
Словно в роще манит соловей:
о тебе пою при всём народе.
И один мне слышится ответ.
Да-а-руешь: «Люблю». И вторит эхо
долгим вздохом радости твоей;
млечной пеленой уйдёт за реку
и вернётся песней на заре.
Окольцован – слаще нет неволи,
чем объятья милой хоть на миг.
Это счастье знает ли любовник?
Если знает… точно не хранит.
* * *
Даль затянуло, как бельмом,
завесой снежной.
Забуду думать о былом –
та тьма кромешна;
И даже, если там весна
капелью с крыши
будила тело ото сна…
Её не слышу.
Прижмусь к окошечку тесней,
пусть станет ближе
до первых утренних теней,
сошедших свыше.
НАШЕ ВРЕМЯ

170
* * *
Нас сводят женщины – земной
им ясно виден путь.
Ниспровергатели основ.
Иных пути забудь.
Идёт – прелестна и строга,
а мы – за ней вослед.
И под ногами облака,
и это – наш секрет.
Скажи, кто выдумал её?
Меня не он создал.
Не порастает жизнь быльём,
коль так она проста.
Пока я выбран – нет иных.
И сердце медлит шаг
и замирает – в такт твоим.
Одни часы – спешат.
Их делал старенький еврей
во первых тех веках,
спешил он к женщине своей
вот так: тик-так, тик-так…
А нам, зачем спешить, когда
всё вторит ей одной,
горит во облацех звезда –
небесной и земной.
НАШЕ ВРЕМЯ

171
Юрий ПЕРМИНОВ
Песни русской окраины
1
В ночь сырую, глухую – народную песню запели
так, что выплыл из хлябей луны золотой апельсин,
не бичи заплутавшие – наши родные кудели,
тот же самый народ прииртышских моих палестин.
Пойте, если поётся, родные Васёк да Ванятка,
или как вас…
Никто, никакой басурманин-злодей
не посмеет наслать на сердешных ни стражей порядка,
ни проклятие!
Пойте – порадуйте вечным людей!
…И под песню легко просыпается, тихо алея,
поселковый рассвет – прямо с Божьей ладошки рассвет!
В центре мира живём: здесь – направо от нас – Галилея,
здесь – налево от нас, если к свету лицом, – Назарет.
В центре мира живём – иногда засыпая под песню,
иногда просыпаясь. К примеру, сегодня, когда
дышит вечное небо над нашей несуетной весью,
как над люлькой – теплом.
И от ночи сырой – ни следа…
2
Хотя не праздник, в кои веки
гармошку – в руки,
и – пою!
…Квартиросъёмщики-абреки
заводят музыку свою –
они мои соседи снизу.
Играю с чувством, но без нот,
так, что ворона по карнизу
царевной-лебедью плывёт!
Без горячительной микстуры
поём.
Пока – на первый взгляд –
живут две песенных культуры –
душеспасительные – в лад.
НАШЕ ВРЕМЯ

172
Поём. Становимся добрее.
Алаверды, вечерний звон!
…И целый день по батарее
стучит провизор Шниперсон.
3
Несусветно темно, как в мешке у Солохи,
ни на проблеск не видно небесный испод.
Протрезвлённая жизнь под забором эпохи
(чья – не ведаю) песню душевно поёт.
Что за песня! – Такую не слышал я сроду! –
Или… тихо забылась, как детские сны.
Поселковый народ просветлел в непогоду,
погружённой в беспамятный сумрак, страны.
И – подхвачена песня! Наверное, вскоре
кто-нибудь –
испарись, вековая тоска! –
непременно отыщет то место в заборе,
где непрочно сидит гробовая доска!
4
Не сумели в оборот мою
черти душу взять…
Спою
песню – русскую народную –
«Светит месяц…», как свою.
Месяц в небе – словно печево.
Снова песню затяну…
Мне делить с народом нечего –
что со мной делить ему?
Спел, как мог.
И – тихо в комнате.
И в посёлке. В общем, тут –
дома…
В нашем тихом омуте
черти долго не живут.
НАШЕ ВРЕМЯ

173
* * *
В масле фасованном сыром совковым катаясь,
ладно живём – коротаем безадресный век:
аборигены, а такоже – местный китаец,
тутошний скинхед и здешний семейный узбек.
Утром просторным – на лавочке бабушки в сборе
все до единой, кто пережил зиму: домком
вечности местной!
И светится в их разговоре
каждое слово, не важно – о чём и о ком.
Ну, например, о моей беззаветной любимой,
мол, хороша! – И поэтому быть начеку
надобно с ней – долгожданной…
Быстрее лети, мой
ангел, к родному, надеюсь, уже очагу.
…Снова под окнами вырастут лук да редиска,
снова придёт понимание сущего: под
прессом тревог и житейского буднего риска
сердцу не надо
дарованных сверху свобод.
* * *
Так и жил бы до смерти, как нынче, – дыша
миром наших окраин, когда надо мною –
как Всевышнего длань – небосвод…
С Иртыша
сквозняки наплывают – волна за волною.
Незабытым, несуетным прошлым богат
мир окраин моих, словно вечным – планета…
Одинокая память родительский сад
опахнула неслышимой бабочкой света,
и вернула меня – на мгновение лишь! –
в мир окраин страны без вражды и лукавства,
но напомнив о том, что бессмертный Иртыш
двадцать лет из другого течёт государства,
и века – из того, где в далёком году
свет мой-бабушка деду «Соловушку» пела,
родилась моя мама,
а с яблонь в саду
навсегда в сорок первом листва облетела…
НАШЕ ВРЕМЯ

174
* * *
Просёлком пыльным, кладбищем, потом
околком, где легко дышать с устатку…
Церквушка. Дом…
Для престарелых – дом,
живущий по скупому распорядку,
где жизнь во веки медленных веков
пьёт белый свет из солнечной кадушки,
где влюблены в забытых стариков
такие же забытые старушки.
В больных глазах – ни страха, ни тщеты:
чем ближе тьма, тем к солнышку – добрее…
И хочется угадывать черты
родных кровинок в здешнем иерее…
* * *
Снег апрельский – остатний – темнее свинца,
тают в небе охлопки тумана…
Мама сердцем больным вспоминает отца –
незабвенного деда Ивана.
К маю время земное плывёт,
веково
серебрятся небесные стяги…
Дед погиб в сорок первом году – за него
расписались браты на рейхстаге.
Вместе с ними – тогда и сейчас! – ни на миг
нас, в беспамятстве нашем, не бросив,
Михаил – их небесный Архистратиг,
и земной полководец – Иосиф.
…День Победы встречает большая страна
(как сердечная рана – большая).
С горних высей родные звучат имена,
нас, живущих, к Любви воскрешая.
* * *
В дымке прошлого светлые дни
потускнели, но самую малость.
Не осталось почти что родни,
жизнестойкая память осталась.
Опустились родные снега
на окраинный тихий посёлок…
НАШЕ ВРЕМЯ

175
Нынче в сердце моём – ни врага,
ни жены,
а небесный осколок
Рождества охладеть не даёт.
Алконост – беспечальная птица-
зимородок – в рассветный мой год
из вечернего века стремится.
Только здесь, где живу, без меня
счёт пойдёт на секунды, на крохи
от бессмертного первого дня
до мгновенной – последней – эпохи.
* * *
Молчат о чём в автобусе вечернем –
о том, что ждёт, не ждёт ли, впереди? –
девица с парнем, бабушка с печеньем,
кондуктор с тощей сумкой на груди,
хмельной мужик, партиец чей-то с пачкой
листовок (он протестами пропах)?
Молчит гражданка с комнатной собачкой,
молчащей у гражданки на руках.
Молчит абрек суровый – губы в жире
от шашлыка… Молчит юнец, жуя
резину…
Нынче в каждом пассажире
родного человека вижу я.
Пусть век наш громкий сжалится над ними,
вдохнёт в молчащих бодрости заряд…
Надеюсь, что останутся родными
они потом. Когда заговорят.
* * *
Я жил в деревне… Кем? – И по сей день не понял.
В деревне той давно не помнят обо мне:
я не родился там, не вырос и не помер;
нашёл душе приют – на время – в тишине.
Не время подводить – и ни к чему – итоги,
но есть уже один: я не узнал, что на
другом конце немой просёлочной дороги
всё время ночь была,
и мёртвой – тишина.
НАШЕ ВРЕМЯ

176
* * *
Спросило бы время: «Ты здешний?», – ответил бы: «Свой».
Такой, что другого рассвета – ни капли не надо.
…Рассветное время пульсирует влажной листвой
кустов облепихи, живущих напротив детсада.
Пока – тишина… До неведомой близкой поры
она – по соседству – ещё уживается
с нами,
невольно зовущими с тутошней Лысой горы
безбожного шума, базарного ора цунами…
Но – утро: мамаши ведут ребятишек в детсад,
и время надеждой, пока невесомой
и тихой,
как бабочка,
дышит над городом утренним, над –
Бог ведает, сколько живущей у нас – облепихой.
* * *
С небес, потом с моей родной рябины
стекает свет в земные зеленя…
Вчерашний день и нынешний – едины
в том, что их свет – для завтрашнего дня,
который будет мигом или вехой;
не всё ль едино…
Лишь бы не смогла
для зрения сердечного помехой
стать в будущем сегодняшняя мгла…
* * *
Сшитые мамой из ситца,
шторки раздвину…
Пора
доброго света – гнездится,
тихий, в посёлке с утра.
Нынче не хмуро ни здесь, ни
в городе – тоже родном…
В окна рассветные песни
птицы вдыхают – потом
хватит их, чтобы согреться
в самую скорбную стынь…
…Так проступает на сердце
лик Иисуса. Аминь.
НАШЕ ВРЕМЯ

177
* * *
Ночую – всё на сердце ладно! –
у мамы,
тихо и отрадно
закончив день – тяжёлый, как
с плеча чужого лапсердак,
душевным – с мамой – разговором.
Мой сон – как вечность – невесом…
Сплю на диване, на котором
заснул отец мой – вечным сном…
А день, как всё родное в мире,
так светел,
если я с утра
вот здесь – в родительской квартире –
встаю с отцовского одра…
* * *
День жизни тоже срок не малый…
Возьмёт – легка ль её рука? –
медичка буднично у мамы
сегодня кровь с утра…
Века,
как долгожданный свет, впитало
пространство медленного дня…
Молитвой –
мама спит устало –
дышу, кровинушка ея.
* * *
В доме – хлебушек есть, ни один мой выносливый чёбот
нынче каши не просит, поскольку и маслица нет:
значит, смерти моей не дождутся вражины, о чём бы
не вещал из дупла телеящика их меламед,
или как там его… Да какая мне разница! – Худо
жить, кого-то боясь, кроме Господа: не на века
злая сила…
Моя – в малой степени в том, что покуда
в доме хлебушек есть,
в том, что чёботы целы пока.
НАШЕ ВРЕМЯ

178
* * *
Дневная жизнь проста, как сушка
(бывает проще: как брезент)…
Идёт по улице старушка
в куртяшке с лейблом «President».
Я вижу (не было указа
не видёть): будка – словно дот.
В починку выходцу с Кавказа
обувку Золушка сдаёт.
На понт берёт народ реклама…
Из-за турецкого тряпья
бушуют граждане Вьетнама,
молчат – рассейские…
А я…
А я – чего? Я местный вроде…
К чему (кто дядю доконал?)
мужик в подземном переходе
запел «Интернационал»?
* * *
Не знаю, сказку или
быль я
надысь услышал…
В общем, так,
и в целом – так же: сделал крылья
и полетел – Иван-дурак.
Летал (в каком, не знаю, ухе
звенит) – не ангел, но не чёрт –
пока не вымер с голодухи
столичный город Раппопорт.
* * *
Когда притащат на шемякин суд,
я так скажу: «Не взять меня – живого! –
в Любви одной
увидевшего суть
того, чем жив.
И в корочке ржаного».
Я дни свои не складывал в уме
и на бумаге – стопкой на комоде.
Кто выжил на свободе, как в тюрьме,
тот проживёт в тюрьме, как на свободе.
НАШЕ ВРЕМЯ

179
* * *
Не тучи в небушке, а веки…
А что под ними – день ли, ночь?
Копают грустные узбеки
траншею. Может быть, помочь?
Зачем? – Они копают втуне:
труба – навечно протекла!
Как мало в нынешнем июне,
в июне пасмурном – тепла.
Оно – желанное – как ёжик
в тумане: мнимое оно.
Сосед, как следует, не может
собаку выгулять давно.
Узбеки вспомнили Аллаха…
А во дворе – неделю – чья
висит
тяжёлая рубаха,
похоже, с ветхого плеча?..
* * *
По грязному снегу, не важно – куда и откуда –
с фильтровой цидулькой в унылых бесцветных губах,
в китайской одёжке идёт потребитель «фаст-фуда»,
заложник рекламы, которой мой город пропах,
как бомж суррогатной, съедающей печень настойкой.
Идёт – горожанин – такой же, как многие. Он
идёт и не видит
таких же идущих – настолько
в себя (по макушку – самим же собой) погружён.
Не видит – меня. Но печалит не это, а то, что,
не видя друг друга, проходим, как многие, сквозь
друг друга,
а день – растворяется в воздухе, точно
остывшего пепла едва различимая горсть.
* * *
Не спалось… Вдыхал ночную горечь
на балконе – где-то жгли костёр…
Крылья – еле видимые – горний
свет над нашим домом распростёр.
НАШЕ ВРЕМЯ

180
Жаль, ругался чей-то телеящик
в нашем невысоком терему…
И к звезде – далёкой и дрожащей
прикоснуться сердцу моему
так хотелось,
скудному…
Наверно,
до утра не хватит сигарет…
Целый месяц действовал на нервы
мне своими пьянками сосед!
И была холодной, безответной
та звезда,
а я – не спящий – не
знал о том, что в эту ночь сосед мой
умирал, как праведник, во сне…
* * *
Деревьев тихих выцветшие кроны
пытаются царапать облака,
вороны – в целях самообороны? –
пугливые – орут на мужика,
а мужику – потрёпанному – не до
пугливых, но горланящих ворон:
задрав башку, печально смотрит в небо;
понять нельзя, что в нём увидел он.
…Откуда он – с котомкой за плечами?
Ему мешать не надо, потому
что взгляд его – внимательно-печальный –
пока понятен небу одному.
* * *
Запахнута, как душегрейка на вырост,
заря на окраинном тихом леске.
Смиренно вдыхает предзимнюю сырость
посёлок, живущий в любви – не в тоске.
Мы зубы по новым законам на полку
кладём,
но любовь нам Всевышним дана
для жизни…
Из шумного центра к посёлку,
погосту и небу – дорога одна.
НАШЕ ВРЕМЯ

181
* * *
Я свет включу. Задвину штору.
И – нет меня.
Вдруг слышу: в дверь
стучат.
Кто там об эту пору –
прохожий, слава, лютый зверь?
сам сатана? соседи снизу,
мол, с потолка течёт вода,
ты что же это, голубь сизый? –
дойдём до ЖЭКа и суда!
Открыл. Но в комнату с порога
дохнула вечность веково.
Стучало сердце. Слава Богу –
я думал: нету никого.
* * *
Немного отъехал, и смута – владычица сердца…
Да я же вернусь – не пройдёт и недели! – домой.
Кавказец небритый горюет без единоверца,
косится в тревоге на сидор потрёпанный мой.
А помнишь, товарищ… А может быть, нам подкрепиться? –
Мне мама в дорогу таких пирожков напекла,
что пальцы оближешь!..
Приносит бельё проводница –
печальная тётя… Свистит заоконная мгла…
А будешь, товарищ, огурчик сибирский? – Ножа не
найдётся, попутчик – таинственный, словно бабай?
Моя ли твоя понимать разучилась, южанин?
Твоя ли моя ничегошеньки не понимай?
А помнишь, товарищ…
Мы люди, товарищ, не волки!
Никто никому в этом поезде вовсе не «ху»…
Здесь нижние полки не хуже, чем верхние полки, –
напрасно об этом не ведают там, наверху.
НАШЕ ВРЕМЯ

182
* * *
С чего приуныл, гастарбайтер? Похоже, на шее –
семья,
а семья – это, в целом, почти что кишлак…
С таким вот Наврузом – давно это было – в траншее
курили на пару мы злющий солдатский табак.
Давно это было, но – было…
Сейчас бедолагу
почти не узнать… Неужели – тот самый Навруз?
Не ты ли со мной – русаком – принимая присягу,
поклялся – Джафар? – защищать нерушимый Союз
республик свободных?..
Сейчас ты об этом не вспомнишь…
Кем стали –
к чему нам утаивать шило в мешке? –
присягу нарушив? –
Ты – «чурка», я – «русская сволишь».
Но… нечего делать, Навруз, мне в твоём кишлаке…
НАШЕ ВРЕМЯ

183
Екатерина ПОЛЯНСКАЯ
***
А у неё проточина на лбу
Такая белая, и чёлка – золотая,
Я в поводу веду её в табун,
Под сапогами чавкает густая,
Как тесто, глина. Где-то в стороне
Урчит сердито трактор. И усталость
К её хребтистой старческой спине
Присохла, словно струп. А мне осталось
Уздечку снять, по шее потрепать
И постоять ещё минуту рядом,
В кармане корку хлеба отыскать
И протянуть ей. И окинуть взглядом
Больные ноги, вислую губу,
И тощих рёбер выпуклые строки,
И белую проточину на лбу,
И под глазами мутные потёки.
И на мгновение увидёть в ней,
В глубинах ускользающе-бездонных,
Священное безумие коней,
Разбивших колесницу Фаэтона.
***
Смерть в окно постучится однажды
Лунной ночью иль пасмурным днём,
И к плечу прикоснётся, и скажет:
«Ты довольно грешила. Пойдём».
И в полёте уже равнодушно
Я взгляну с ледяной высоты
И увижу, как площади кружат,
И вздымаются к небу мосты.
За лесами потянутся степи,
Замелькают квадраты полей,
Но ничто не кольнёт, не зацепит,
И души не коснётся моей.
Лишь пронзительно и сиротливо
Над какой-нибудь тихой рекой
Свистнет ветер, и старая ива
Покачает корявой рукой.
НАШЕ ВРЕМЯ

184
Камышами поклонится берег,
И подёрнется рябью вода,
И тогда я, пожалуй, поверю,
Что прощаюсь и впрямь – навсегда.
И, быть может, на миг затоскую,
Увидав далеко-далеко
На земле возле стога – гнедую
Со своим золотым стригунком.
И рванусь, и заплачу бесслёзно,
И беспамятству смерти назло
Понесу к холодеющим звёздам
Вечной боли живое тепло.
***
Без обвинений и высоких слов
Мне воронёный ствол упрёт в затылок
Эпоха рынков, нищих стариков,
В кошёлки собираемых бутылок.
Эпоха, где уже не на кресте –
На поручнях промёрзлого трамвая
В раздавленной телами пустоте,
Распяв, тебя сейчас же забывают.
Где, как во сне, без голоса кричать
И погибать в слепом бою без правил,
Где горького безумия печать
На лоб горячий кто-то мне поставил.
Где получувства точат полужизнь,
И та привычно, и почти не страшно,
С краёв желтея, медленно кружит
И падает в архив трухой бумажной.
Где время, обращённое в песок,
Сочится, незаметно остывая,
И отбывает слишком долгий срок
Душа – на удивление живая.
***
Чай с вишнёвым вареньем – о Господи, счастье какое, –
Розовеет окно за дремотными складками штор,
Добродушнейший чайник лучится теплом и покоем,
Тихо звякает ложечка о мелодичный фарфор.
Чай с вишнёвым вареньем – о Господи, хоть на минуту
Задержи, не стирай эту комнату, штору, окно –
Неизведанный мир, детский образ чужого уюта,
Недосмотренный сон, дуновение жизни иной.
НАШЕ ВРЕМЯ

185
***
Ветер – безумный дворник,
Беглый, хмельной острожник,
Всех чердаков затворник,
Вечно слепой художник.
Брови нахмурит гневно,
Спрячет смешок лукавый…
Взмахи метлы – налево,
Взмах топора – направо.
Шлёпая мокрой кистью,
Тонко рисуя тушью,
Ветер подхватит листья,
Ветер подхватит души.
И закружит незряче
Улицей, переулком,
По-стариковски плача
У подворотни гулкой.
Дуя в свирель напевно,
Лязгая жестью ржавой…
Душу мою – налево,
Душу твою – направо.
***
Здесь заплакать нельзя и нельзя закурить,
Во весь голос не то что кричать – говорить.
Водка пахнет сивухой, вода – солона,
И на стену в ночи наползает стена.
Утро щёлкает плетью, а по вечерам
Кто-то ищет меня в перекрестии рам,
И холодного зеркала пристальный взгляд,
Словно блик на штыке, словно окрик «назад!».
Этот дом, он как зверя меня обложил,
Коридорами, лестницами закружил.
Я – живая мишень, я на злом сквозняке
Своё робкое сердце держу в кулаке.
НАШЕ ВРЕМЯ

186
***
Подари мне ещё десять лет,
Десять лет,
Да в степи,
Да в седле
В. Соснора. «Обращение».
Всё спокойней, ровнее и тише
Дышит полдень, и, солнцем прошит,
Сизоватый бурьян Прииртышья
Под копытами сухо шуршит.
А каких я кровей – так ли важно
Раскалённой степной синеве…
Голос резок, а песня – протяжна,
И кузнечик стрекочет в траве.
Ни друзей, ни далёкого дома –
Только стрекот, да шорох, да зной.
Без дорог за черту окоёма
Седока унесёт вороной.
Бросить повод, и руки раскинуть,
И лететь, и лететь в никуда –
Затеряться, без имени сгинуть,
Чтоб – ни эха и чтоб – ни следа.
Вот я, Господи, – малая точка
На возлюбленной горькой земле,
И дана мне всего лишь отсрочка –
Десять жизней – в степи и в седле.
***
Отец мой был похож на волка –
И сед, и зол, и одинок.
Лишь на руке его наколка –
Раскрывший крылья голубок.
Нелепо и довольно криво
Он всё летит из дальних стран,
Где сильный, молодой, красивый
Мой батя не от водки пьян.
Где мать жива. А я, быть может,
В проекте, или даже – нет.
Где лёгкие тихонько гложет
Дымок болгарских сигарет.
НАШЕ ВРЕМЯ

187
И, напрочь забывая лица,
Сквозь морок, суету и тлен,
Я снова вижу эту птицу,
Летящую средь вздутых вен.
И в зеркале заворожённо
Ловлю который раз подряд
Всё тот же странно-напряжённый,
Неуловимо-волчий взгляд.
***
Я, скорее всего, просто-напросто недоустала
Для того, чтобы рухнуть без рифм и без мыслей в кровать –
Что ж, сиди и следи, как полуночи тонкое жало
Слепо шарит в груди и не может до сердца достать.
Как в пугливой тиши, набухая, срываются звуки –
Это просто за стенкой стучит водяной метроном.
Как пульсирует свет ночника от густеющей муки,
Как струится сквозняк, как беснуется снег за окном.
То ли это – пурга, то ли – полузабытые числа
Бьются в тёмную память, как снежные хлопья – в стекло.
Жизнь тяжёлою каплей на кухонном кране зависла
И не может упасть, притяженью земному назло.
***
Рыжая псина с пушистым хвостом
Дремлет в тенёчке под пыльным кустом,
И, полусонная, в жарком паху
Ловит и клацает злую блоху.
Рядом, приняв озабоченный вид,
Вслед за голубкой своей семенит
Самый влюблённый из всех голубей…
На воробья налетел воробей –
Бьются взъерошенные драчуны,
Не замечая, что к ним вдоль стены
Тихо крадётся, почти что ползёт
Весь напряжённый, пружинистый кот.
Как хорошо, что они ещё есть
В мире, где горестей не перечесть,
В мире, дрожащем у самой черты –
Голуби, псы, воробьи и коты.
НАШЕ ВРЕМЯ

188
***
В этой комнате слышно, как ночью идут поезда
Где-то там глубоко под землёй, в бесконечном тоннеле…
Пережить бы ноябрь! Если Бог нас не выдаст, тогда
Не учует свинья и, глядишь, не сожрёт в самом деле.
Пережить бы ноябрь – чехарду приснопамятных дат,
Эти бурые листья со штемпелем на обороте,
Этот хриплый смешок, этот горло царапнувший взгляд,
Этот мертвенный отсвет в чернеющих окнах напротив.
Пережить бы ноябрь. Увидать сквозь сырую пургу
На январском листе птичьих лапок неровные строчки,
Лиловатые тени на мартовском сизом снегу,
Послабленье режима и всех приговоров отсрочки.
Пережить бы ноябрь… Ночь ерошит воронье перо,
Задувает под рёбра, где сердце стучит еле-еле.
И дрожит абажур. Это призрачный поезд метро,
Глухо лязгнув на стыках, промчался к неведомой цели.
То, что я есть
То, что я есть, заставит меня быть.
В. Шекспир
То, что я есть, – в ночи крадущийся тать,
Карточный шулер с драными рукавами.
То, что я есть, заставляет меня хохотать,
Петь, исходить рифмованными словами.
То, что я есть, колпаком дурацким звеня,
Пляшет на самом краю карниза.
То, что я есть, шкуру сдирает с меня
И уверяет, что это – закон стриптиза.
То, что я есть, славу любви трубя,
Яростно шепчет через барьер столетья:
Знаешь, я никогда не любила тебя.
Больше того – никогда не жила на свете.
То, что я есть, всем и всему назло
Строит в ночи мосты, а с утра – взрывает.
То, что я есть, заставляет врастать в седло,
Именно когда из него выбивают.
То, что я есть, словно летучая мышь,
Криком своим пробивая в пространстве дыры,
Слепо летит и слушает эхо. Лишь
Эхо – свидётель существования мира.
НАШЕ ВРЕМЯ

189
То, что я есть, желая себя разбить,
Мечется нелепо и неосторожно.
То, что я есть, – меня заставляет быть,
И тут изменить уже ничего невозможно.
***
Он сорвался с цепи и пробегал всю ночь, а к утру
В неприкаянном ужасе, странно-глухом и невнятном,
Заскулил, заметался, но вспомнил свою конуру
И с поджатым хвостом потрусил виновато обратно.
Кто придумал красивую фразу: «Свобода иль смерть!»?
Кто сказал вообще, что есть выбор подобного рода?
Расшибая хмельную башку о небесную твердь,
Неразлучно со смертью гуляет земная свобода.
Бесприютен желанный простор. И чем больше луна,
Тем теснее внутри – в средостении тёплом и тёмном,
В закоморочке сердца… Но так беззащитна спина
У того, кто бредёт одиночеством этим огромным.
***
Лишь вечер выйдет за порог
И щёлкнет ключ в замке –
Серебряный единорог
Спускается к реке.
И еле слышно в лунный щит
Ладонью бьёт волна,
И ветер кожу холодит,
И длится тишина.
И напряжённее струны
Дрожит воздушный мост,
Сияют, в гриву вплетены,
Лучи далёких звёзд.
Мерцает серебристый свет,
Стекая по спине,
И свет иной ему в ответ
Вздыхает в глубине.
Плывёт воздушный хоровод,
Струится млечный ток…
Он в воду медленно войдёт.
И сделает глоток.
НАШЕ ВРЕМЯ

190
И в вышину протянет взгляд,
Пронзая звёздный прах,
И капли света зазвенят
На дрогнувших губах.
И полетит высокий звон
В чужую ночь, во тьму,
Чтоб улыбнулся ты сквозь сон
Неведомо чему.
***
Не печалься, душа. Среди русских воспетых полей
И чухонских болот, пустырей обреченного града
Ничего не страшись. О сиротстве своём не жалей.
Ни о чём не жалей. Ни пощады не жди, ни награды.
Нас никто не обязан любить. Нам никто ничего
В холодеющем мире, конечно, не должен. И всё же
Не печалься, душа. Не сбивайся с пути своего,
Беспокойным огнём ледяную пустыню тревожа,
Согревая пространство собою всему вопреки,
Предпочтя бесконечность свободы – законам и срокам,
На крыло поднимаясь над гладью последней реки,
Раскаляясь любовью в полёте слепом и высоком.
***
…оттого, что лес – моя колыбель,
и могила – лес.
М.Цветаева
Я прошу тебя: никогда,
Никогда не входи в мой лес –
Там в озёрах темна вода
И на каждом стволе – надрез.
И течёт густая смола,
И зелёный побег узлом
Завязался, где я ползла
И кровавила бурелом.
Потому что – такой расклад.
Потому что – ничья вина.
Потому что тяжёл приклад,
И рука твоя – неверна.
НАШЕ ВРЕМЯ

191
Льдистой горечью бьют ключи
По оврагам, где я кружу.
Потому, что я жду в ночи,
А дождавшись – не пощажу.
Оборвётся нательный крест,
Упадёт в сырую траву…
Никогда не входи в мой лес,
Даже если я позову.
***
«Мы тут все хороши, пока всё хорошо,
А задень интересы – иной разговор:
На такое нарвёшься – сотрут в порошок…» –
Докурив, он рывком передёрнул затвор
И зевнул: «Я тебе – друг, товарищ и – волк.
Пусть считают меня дураки – подлецом.
Наплевать!..» – так сказал человек, и умолк,
Тяжелея и отвердевая лицом.
Но другой рассмеялся: «Всё правильно, брат!
Нынче воздух до боли пронизан весной –
Не наполнится слух, не насытится взгляд…»
И шагнул, повернувшись беспечной спиной.
Мир дышал на разрыв, шелестел и звенел,
Человек по ладони раскрывшейся шёл.
И дрожал у него меж лопаток прицел,
И отбрасывал солнечных зайчиков ствол.
***
noli tangere cyrkulus meos!
Архимед
В перестуке колёс всё быстрее и злей –
Никого не вини, ни о чём не жалей,
Ни о чём не жалей, никого не вини…
А навстречу, как жизни чужие, – огни,
А навстречу горстями мгновений – кусты,
Полустанки, заборы, сараи, кресты.
Это – дерева стон, это – скрип колеса…
Ах, прожить бы ещё полчаса, полчаса!
НАШЕ ВРЕМЯ

192
Ах, прожить бы ещё!.. головою тряхни –
Ни о чём не жалей, никого не вини.
Слышишь? – в ровном дыхании русских полей:
Никого не вини, ни о чём не жалей.
Это – сердце, сжимающееся во мгле,
Это – рюмка с отравой на грязном столе,
Это – в кранах бормочет слепая вода,
Это – по коридору шаги в никуда.
Это – времени бешеные виражи,
Это –«Бей, но не трогай мои чертежи!»,
Это лезвие ночи проводит черту
Сквозь ноябрьскую зябнущую наготу.
Так присвистни, потуже ремень затяни
И судьбу, словно глупую птицу, спугни.
И под крики «Распни !», и под крики «Налей!»
Никого не вини, ни о чём не жалей.
***
Когда собаки потеряют след,
Поскуливая зло и виновато,
Я сквозь туман сырой и клочковатый
В ветвях увижу чуть заметный свет.
Я сплюну кровь, и посмотрю туда,
Где месяц опрокинул коромысло,
И волчья одинокая звезда
На паутинке каплею повисла.
И я прижмусь к шершавому стволу–
Ко всей своей неласковой отчизне,
И вдруг услышу славу и хвалу
Создателю – в дыханьи каждой жизни.
И я заплачу, веря и любя,
На все вопросы получив ответы.
И улыбнусь. И выдохну – себя
Навстречу ослепительному свету.
***
Дымной тенью, тонкой болью
С явью сон непрочно сшит…
Привкус горечи и соли –
Одинокий воин в поле
За судьбой своей спешит.
НАШЕ ВРЕМЯ

193
Конь потряхивает гривой,
Повод стиснут в кулаке,
Птица стонет сиротливо,
Беззащитно-торопливо
Бьётся жилка на виске.
Звонок светлый щит небесный,
Глух и тёмен путь земной –
Обречённый и безвестный…
Голос ветра, голос бездны,
Голос памяти иной.
Воин в поле одинокий,
По стерне примятый след…
Гаснут сумерки и сроки,
В омут времени глубокий
Льёт звезда полынный свет.
***
Что остаётся, если отплыл перрон,
Сдан билет заспанной проводнице?
Что остаётся? – Казённых стаканов звон,
Шелест газет, случайных соседей лица.
Что остаётся? – дорожный скупой уют,
Смутный пейзаж, мелькающий в чёткой раме.
Если за перегородкой поют и пьют,
Пьют и поют, закусывая словами.
Что остаётся, если шумит вода
В старом титане, бездонном и необъятном,
Если ты едешь, и важно не то – куда,
Важно то, что отсюда, и – безвозвратно?
Что остаётся? – Видимо, жить вообще
В меру сил и отпущенного таланта,
Глядя на мир бывших своих вещей
С робостью, с растерянностью эмигранта.
Что остаётся? – встречные поезда,
Дым, силуэты, выхваченные из тени.
Кажется – всё. Нет, что-то ещё… Ах да! –
Вечность, схожая с мокрым кустом сирени.
НАШЕ ВРЕМЯ

194
Андрей РАСТОРГУЕВ
* * *
…Ты всё больше походишь на маму – свою и мою.
Я и сам похожу заодно на отца и на сына.
То, что с нами свершится, закрыто замками семью.
То, что с ними свершилось, открыто лишь наполовину…
Дети рвутся на волю. Нам скоро без них летовать,
а коль счастливы станут, то и зазимуем, пожалуй.
Непогода с погодою наперебой лютовать
соберутся – оградой нас, Господи Боже, пожалуй.
Да не в горних лугах или жёлтом провале земном –
дай ключи разобрать и замки отомкнуть чередою,
и тогда в прокалённом краю и краю ледяном
обери нас от края одежды травой чередою.
Мы всё более цепки теперь, как её семена,
как отвар из неё, всё нужней для обветренной кожи.
Сколько б их ни осталось отныне, на все времена
дай побыть мне возлюбленным мужем и сыном, о Боже!
* * *
Не сгинула Берлинская стена –
на срок недолгий развоплощена,
она передвигается к востоку
и приминает мокрую осоку.
А на краю пустыни и полыни
ещё переминается доныне,
неисчислимой силою полна,
Великая Китайская стена.
Когда через немереные дали
они сойдутся грудью на Урале,
своё соединяя вещество –
что встретит, кроме воздуха, его?
* * *
Всё лето – гул на водосбросе
и мелких капель облака…
Идёт, гудёт, работы просит
дождями сытая река.
Как будто силится погода
мир добела отполоскать…
А за плотиною завода
уже сто лет не отыскать.
НАШЕ ВРЕМЯ

195
В долину ухая с вершины,
реви, греми или кричи –
на лом разобраны машины,
строения – на кирпичи.
На ветреном ли человеке
сорвать неутолимый гнев,
что ныне в почести не реки,
а переделанная нефть?
Хоть бесполезная дорога
и человеку рвёт бока,
ему терпеть совсем немного.
Реке – века…
* * *
В глубинах житейского трюма,
в сознании и во плоти,
напьёмся до лёгкого шума –
тяжёлого не унести,
и не разобрать кочегарам,
губительным паром когда
в котлах, обдаваемых жаром,
вскипает густая вода…
В картонке пластмассовый краник
не пересыхает, пока
неостановимый «Титаник»
в ночные летит облака.
* * *
Посреди мельтешенья мирского
угнездилась ему вопреки
рукавичка пруда городского
на кручёной резинке реки.
Знать, она различимей глазами
голубей, тополей и синиц,
да иные они голосами
и обходятся без рукавиц.
Это детское и человечье –
от завода, сначала, сперва:
для прогулки шубейку на плечи
и – резиночку сквозь рукава.
Да, видать, перетёрлась обычка,
и махнуло дитя – пустяки…
И набухла водой рукавичка,
обронённая с левой руки.
НАШЕ ВРЕМЯ

196
* * *
День на оттепель повёл
и на летнюю резину.
Дворник, точно ледокол,
топором срубает зиму –
мимолётные слои,
ненадёжные скрижали,
что на время удержали
дни минувшие мои.
Зеброкожие куски –
за полоскою полоска.
Не основа для тоски
новомодная отмостка.
Меланхолии в угоду
чёрно-белые цвета,
но цепляться суета
за мороженую воду.
В послесловия и сны
двадцать пятым кинокадром
то ли вестником весны,
то ли зимним арьергардом
я иду который год
неустроенной страною,
и растрескавшийся лёд
осыпается за мною.
* * *
Если не воплотилось былое кино
о беспечном земном вертограде,
в утешение нам остаётся одно:
возлюби, не убий, не укради.
Если лодки речное касается дно,
не скорби о грядущей утрате.
Разве во искупление нам не дано:
возлюби, не убий, не укради?
Сколько жизни на поиски изведено
вечных истин – но мы не в накладе.
Если вдуматься – все мудрецы заодно:
возлюби, не убий, не укради…
На детей не рассчитывай – им всё равно:
бьют копытами в юной досаде.
В них ещё прорастёт вековое зерно
«возлюби – не убий – не укради».
НАШЕ ВРЕМЯ

197
Если я, как шарманка, заладил одно –
вы простите меня, Бога ради.
Это, кажется, верно – хотя и чудно.
Возлюби. Не убий. Не укради.
* * *
Топчешь ты поутру подорожник
или камнем одетый бродвей –
в переулке соседнем сапожник
скажет всё о повадке твоей.
О людском настоящем и прошлом,
кто за годы чего наблукал,
он читает по стёртым подошвам
и по стоптанным вкось каблукам.
И читает, и дырки латает –
всё по совести да по уму.
А о будущем он не гадает
ни себе, ни стране – никому.
Эту мудрость его понимая,
погляжу я, огня подкоплю
и – набойки пойду поменяю
или новые туфли куплю.
* * *
Угасающего огня
в небе отсветы переменчивы…
Завершается время дня.
Начинается время женщины.
Мудро нас поделил Господь –
тем, наверное, и спасаемся:
сопрягаемся к плоти плоть –
и сердцами соприкасаемся.
А ещё правоту верней
расплескала молвою улица –
только если с тобою умница,
утро вечера мудреней…
Но когда набухает ночь
и желанием сердце полнится,
не надейся, что завтра точь-в-точь
задуманное исполнится.
НАШЕ ВРЕМЯ

198
Азиатское
У афганской борзой – голова змеи.
У змеи – голова борзой.
То ли самое видят глаза твои,
осенённые бирюзой?
Или плоти твоей животворный лад,
на округлое не скупясь,
по-иному настраивает взгляд
на земную взаимосвязь?
Сколько люду в глубинах твоих лежит,
сколько месяцев вновь и вновь,
упуская напрасно за жизнью жизнь,
проливаешь за кровью кровь…
Пряжа, проволока ли – к петле петля:
душу греть или вынимать?
Всех не вынести, если ты мать-земля.
Всех не выносить, если мать.
Да не спрятать любови меж нас двоих
за слезою или грозой.
И собаки, и дети в глазах твоих,
осенённые бирюзой.
* * *
Как будто из живительного сна,
ты чашу бёдер мимо пронесла
и покачнула – да не расплескала.
И две другие чаши впереди
ускорили дыхание в груди
живей огня из тонкого бокала.
Ах, если бы Всевышний разрешил,
я б эти чаши разом осушил
и снова – не единожды, не дважды.
Но чтобы сердца не обременить,
я должен для любимой сохранить
телесную томительную жажду.
* * *
Взгляни спокойно и внимательно –
не мы ли зрелости хотели?
И постарели наши матери,
и женщины заматерели.
НАШЕ ВРЕМЯ

199
Но есть погода и для радости
между победами-огрехами:
не зря три Спаса в каждом августе –
медовый, яблочный, ореховый.
Когда потоками и вёдрами –
всё, что смогло зацвесть и вырасти,
худыми плечиками-бёдрами
земную тяготу не вынести.
Роса медовая потянется
ещё успехами-утехами…
И девочкам ещё достанется –
и яблоками, и орехами.
* * *
В детскую вхожу, как на причал.
Накричал я нынче, наворчал.
От обиды мелкой осерчал –
детушек своих наогорчал.
В чём-то был неправ наверняка –
детки, вы простите старика.
Просто вам невидимо пока
утекает быстрая река.
И покуда вы на берегу,
а не оглянулись на бегу,
понимаю – не уберегу,
но пытаюсь делать, что могу…
В утреннюю сонную волну
вашу лодку сам я подтолкну,
но и над разбуженной волной
донесётся дальний голос мой.
Речи обережные, увы,
сам я слушал в ропоте травы.
Если поднимается трава –
ничего, что на ветер слова.
Для листвы, для хвои да коры…
А покуда спите до поры.
На восходе собственного дня
вы ещё расслышите меня...
НАШЕ ВРЕМЯ

200
* * *
Только распоясалась земля –
словно задымились тополя:
голуби – из самых чепуховых –
нынче ходят в лапотках пуховых,
белые сугробы шевеля.
Тополя – пушные дерева,
да негоден пух на кружева.
Эта неотвязная щекотка –
просто животворная щепотка,
дальний отголосок Покрова.
В пашню ли, гряду ли, целину
путь-дорога всякому зерну.
Вот и наши зёрнышки по лету
тоже приготовились к полёту
по ветру в иную сторону…
Межсезонье
В набухшие почки вливаются соки земли
и несвежее пиво.
Немного спустя это пиво становится соком земли.
Урал – пролетарий. Гляди на него терпеливо
и неторопливо, пока ещё не зацвели
все вишни и яблони по огородам и скверам –
они уже начали необратимый отсчёт,
и скоро тягучая междусезонная скверна
обсохнет-развеется или в канаву стечёт.
И после ударных трудов у печи и прилавка,
вкушая осенний надёжно засоленный плод,
над свежей строкой, что пристала к душе, как пиявка,
вздохнёт пролетарий и водки поэту нальёт.
* * *
У нас арбузы зреют круглый год,
и женщины их носят под одеждой.
И кто сулит народу недород,
наверняка окажется невеждой,
когда среди обломов и остуд
в охотку, невзначай или в отместку
у мужиков обратно прирастут
ещё и руки к правильному месту…
НАШЕ ВРЕМЯ

201
* * *
Ровно столько нам отмерено
по уму или судьбе,
чтобы всё, что не проверено,
испытали на себе,
а в чём не было сомнения
над поверхностью земли,
от безмолвия-забвения
в памяти уберегли
да уведали-увидели
все начала и концы…
Неужели долгожители
в самом деле мудрецы?
Русская карта
1
Я и в Господа слабо – не то что в судьбу или карму:
одному не под силу – сумеем рядком да ладком…
А намедни вгляделся в родимую русскую карту –
и овеяло тёплую плоть изнутри холодком.
На брюхатой кобыле, на миг обернувшейся твердью,
скачет маленький всадник полярные дни напролёт.
Он спиной на восток прислонился к морозному ветру,
а на запад лицом проголосную песню поёт.
То ли грудь выгибается в долгом серебряном звуке,
то ли тонкие плечи от поступи мерной свело –
раскрываются миру его неокрепшие руки,
упираются ноги в подбитое мехом седло.
Так поёт бессловесно и скачет – ребёнок ребёнком.
И молозиво каплет с кобыльих сосцов на траву.
Но когда, наконец, разродится она жеребёнком,
я увижу навряд ли, покуда на свете живу.
2
Смешанных памятей и кровей
мы ни единую не забыли.
То ли невиданный муравей
тащит на запад брюшко Сибири,
то ли неведомый скарабей,
пену холодной волны глотая,
от монотонных степных скорбей
катит угрозою ком Китая,
то ли громадный живучий краб,
чувствуя жгучую боль в грудине,
держится, чтобы ни край, ни град
не разорвались посередине.
НАШЕ ВРЕМЯ

202
Баллада о безымянном поколении
Рождённым в 1960-е годы
Будто не было нас
до скончания прошлого века.
Да и века того
не бывало как будто вовек.
Кто сегодня расслышит
мерцающий зов имярека?
Разве что неприметный такой же
чудак-человек…
Мы не ждали, что время
нас будет в объятиях тискать,
но казалось – не вечер,
простор ещё великоват…
Мы с кассет и катушек
сошли на компактные диски,
оказалось – гармонией
не угадали формат.
А скорее, наверное,
не угодили натурой:
настроению нынешней
тысячи лет вопреки
мы отравлены странною
русскою литературой,
где летят в небесах
на горбатых конях дураки.
Даже кто не желал
надышался духовной отравы
и себя запечатал
без отклика, чести и славы
в долгий ящик почтовый,
где крепят сургуч и тесьма
обветшалую плоть
невостребованного письма.
Вроде адрес разборчив,
отчётлив на штемпеле номер,
да, видать, адресат переехал,
а может быть, помер…
Те, что нас обскакали,
наверное, тоже неплохи –
просто едут земными дорогами
не наугад
да в начале пути
на крутом повороте эпохи
не стеснялись вопросом,
что делать и кто виноват.
НАШЕ ВРЕМЯ

203
Что везут в тороках,
почему содрогается почва?
Сохранится надолго ли
их электронная почта?
Подхлестнули, пришпорили –
тоже за честью и славой…
Пусть их едут, а мы
постоим на кургане заставой:
что как наш небывалый
да незабываемый век
оживёт и устроит
нежданный кровавый набег?
Коршун времени ходит кругами
вперёд и попятно.
И на тех, торопливых,
я видел родимые пятна:
как на стороны света
лихой головой ни верти,
а выходит примета –
не будет с кургана пути.
Вот уже вдалеке
завивается пыльная дымка.
Остаётся немного
для беглого снимка-обнимка.
Не сутулься хотя бы,
а стало глазам горячо –
половецкую бабу
пойди ухвати за плечо.
Её камню, как дождик
людские прощальные слёзки –
не последние мы
на степном вековом перекрёстке
и не первые мы
в череде поколенных полков,
что ложатся безвестными
на пограничье веков…
НАШЕ ВРЕМЯ

204
Нина ЯГОДИНЦЕВА
* * *
О, эта жизнь захватывает дух
В неумолимый плен,
Не хлеб, но лёгкий тополиный пух
Даря взамен!
Протянешь руку – он летит в испуге прочь,
Замрёшь – и вот,
Наивный страх пытаясь превозмочь,
Он льстит и льнёт.
И как посмеешь этот дар принять?
А не принять?..
Боишься крылышки ему примять –
Учись пленять,
Как эта жизнь – жестоко и легко,
Одной тоской.
Как этот пух, которого легло
Невемо сколь.
* * *
Пади, вечерняя роса,
Роса вечерняя!
Прости за всё, за что нельзя
Просить прощения!
Пади, как падают в поклон
Пред виноватыми,
Сырой подол беря в полон
Лесными мятами!
Не зёрнышком среди хлебов,
Не рыбкой в неводе –
Пади, как падает любовь
Под ноги нелюби,
Пади на травы и цветы
Горючей влагою –
И он опомнится: «Да ты
Сегодня – плакала?..»
НАШЕ ВРЕМЯ

205
* * *
Никакая рука – только сердце удержит поводья,
Если хлынул апрель по дорогам и мимо дорог.
Что гадать на любовь по капризной весенней погоде –
Ты всегда одинок.
Словно сходит не снег – материк растворяется в прошлом
И в угрюмое небо неспешно уходит река,
И лощёная челядь твоим подстилает подошвам
Облака, облака...
Небо платит за всё: невесомых апрельских дождинок
Ты уже получил, выходя из дубовых дверей
В этот город сырой, в ослепительный свой поединок
С горькой властью своей.
Потому что она обрекает тебя на сиротство,
Ибо только сиротство тебе во спасенье дано.
Остаётся – любить, потому что всегда остаётся
Только это одно.
* * *
Сквозная память, тайная беда,
Извечное кочевье в никуда...
Бессонницы зелёная звезда
Бессмысленно горит в пустых осинах,
И низко-низко виснут провода
Под тяжестью вестей невыразимых:
И острый скрип несмазанных колёс,
И полуптичьи окрики возничих,
И сладковатый вкус кровавых слёз,
Из ниоткуда памяти возникших,
И слабый крик младенца, и плащи,
Трепещущие рваными краями,
Безмолвно раздувающие пламя
Нощи...
Ты знаешь всё. Раскрыты небеса,
Как том стихов, и смятые страницы
Сияют так, что прочитать нельзя,
И силятся вздохнуть и распрямиться.
НАШЕ ВРЕМЯ

206
* * *
В печали ты ясна, а в радости жестока.
Но я тебя люблю и помню лишь о том,
Как сладко пить вдвоём твоё вино восторга,
С неведомой войны вернувшись со щитом.
В печали ты ясна, в печали ты прозрачна,
И тайной глубиной мерцаешь, как звезда –
Но страшно пить вдвоём твоё вино удачи:
Ты выбираешь раз и губишь навсегда.
Не родина, не мать – одной любви под силу
Простор твоей души, пожар твоей крови.
Но только для тебя я эту жизнь просила,
И отдаю тебе – как хочешь, так крои.
В печали ты ясна – я повторяю это
Как заклинанье – вслух, и вся печаль во мне
Восходит словно свет, а то, что прежде света,
Жемчужным холодком покоится на дне...
* * *
Покуда ехали, стемнело.
И свет, испуганный впотьмах,
Метался, рвался то и дело
И опрокидывался в страх.
Но обочь, с каждого пригорка,
Куда усталый взор ни кинь,
Звенела нестерпимо горько
Сухая серая полынь.
Сама уже почти у края
Апрельского небытия,
Она как будто бы украла
Дыханье жизни для тебя.
Родной земле почти чужая,
Забытый пестуя мотив,
Она немела, провожая,
И умирала, проводив.
НАШЕ ВРЕМЯ

207
* * *
Ребёнок рябины, веснушчатый, ломкий,
Неловко расставивший локотки,
На цыпочки встал у разломанной лодки,
У тёмной реки.
На цыпочках, вытянув тонкую шейку,
Глядит зачарованно, не дыша,
На тихую воду, малиновый шелест,
Туман в камышах.
Аукают няньки, бегут на опушку –
Нашли! Обнимают, теребят, грозят
И горькие щёчки целуют: неужто
Не хочешь назад?
Не след бы младенцу стоять у затона,
Где прошлая тайна его сторожит –
Ему, несмышлёному, слишком знакомо,
Как вечность бездонна,
Как время бежит.
* * *
Охрана вооружена,
Дорога в белый сумрак брошена.
Вокруг такая тишина,
Что от неё не жди хорошего.
Январский холод зол и слеп,
И в полдороге – одинаково –
Кривая мельница судеб,
Крутая лестница Иакова.
По оба выросших крыла,
Куда бы злая блажь ни целила,
Зима в беспамятство слегла –
И ни кровинки на лице её.
Но с облаков наискосок –
Тонюсенький, вздохнёшь – и нет его,
Трепещет русый волосок
Луча залётного, рассветного…
Помилосердствуй же! И впредь,
Где горя горького напластано,
Не дай соблазна умереть,
Не допусти соблазна властвовать.
НАШЕ ВРЕМЯ

208
* * *
Так тигр подходит к бабочке, смеясь
И в первый раз пьянея на охоте...
Он осторожно втягивает когти:
Откуда эта радужная вязь,
Откуда эта пряная пыльца
И воздуха неуследимый трепет?
Он морщит нос и любопытство терпит,
Как терпят боль, пощады не прося.
Он тянется, дыхание тая,
Он видит всю её, почти не глядя,
В разлёте крыл, как в крохотной тетради,
Прочитывая буквы бытия.
Потом уходит, мягок и тяжёл,
Своей кровавой славе потакая,
Легко угрюмый воздух обтекая,
Запоминая то, что он прочёл.
Она живёт ещё какой-то час,
Ещё какой-то век своей свободы,
Со всей великой библией Природы
Одною этой встречею сочтясь.
* * *
В деревне царь – пожар: нахлынут ветры с гор –
Узорчатым шатром взвивается костёр!
А дерево черно – серебряную чернь
В предчувствии огня не удержать ничем.
Морщинистым рукам забытых миром вдов
У грозного царя не вымолить свой кров.
С покорных на Руси всегда берут втройне –
В миру и на войне, в воде или в огне.
Старухи голосят, и колокол, гудя,
Взывает к небесам о воинстве дождя,
Но тучи за хребтом, и небу тяжело
Тащить по гребням скал свинцовое крыло.
Битком набив мешки, оставив белый прах,
Пожар уходит вдаль на взмыленных ветрах.
НАШЕ ВРЕМЯ

209
И колокольный звон баюкает враспев
Тяжёлый бабий вой, бессильный древний гнев,
И падает река с уступа на уступ,
Облизывая соль с горячих горьких губ.
* * *
Зима стояла у киоска,
У самых нежных хризантем,
И капли голубого воска
Стекали вдоль стеклянных стен.
Угрюмый город спал, неприбран,
И ты сказал: "Душа болит..."
Цветам, как будто странным рыбам,
Был свет до краешка налит.
Они плескались, лепетали
И вглядывались в полумглу,
Растрёпанными лепестками
Распластываясь по стеклу.
И, позабыв свою работу,
На низком стуле у окна
Цветочница читала что-то,
Как смерть, наивна и юна.
* * *
Владимир. Снег. Пожаром памяти
Весь горизонт заволокло.
Одна метель стоит на паперти
И застит рукавом чело.
И только облачко дыхания
Трепещет тайно возле уст...
Прости меня, не обрекай меня
На адский пламень русских чувств!
Одна мерцающая свечечка,
Ладошкой скрытая, спасёт
От наплывающего вечера,
От страшной памяти высот.
Один твой взгляд, меня жалеющий
И обвиняющий стократ,
Один вопрос немой: а где ж ещё
До бела снега догорать,
НАШЕ ВРЕМЯ

210
Как не в России, во Владимире,
Где ты несёшь домой свечу,
А я шепчу: "Прости, прости меня" –
Но быть прощённой не хочу.
* * *
Внезапный снегопад остановил часы.
Лавиною сошёл с невидимой вершины!
Как занавес, упал – застыли, недвижимы,
Привычные черты привычной суеты.
Нам некуда идти. Сырым тяжёлым гнётом
Деревья клонит ниц до хруста в позвонках.
И то, что вознесли до неба на руках,
Теперь лежит в грязи, плывёт холодным потом.
Всё будет хорошо. Растает, зарастёт,
Запустим время вновь – пойдут по кругу стрелки
На башне городской в золоченной тарелке –
Но этот снегопад, и ужас, и восторг
Останутся как весть о грозном, несказанном,
О родине стихов, о лежбище лавин,
Чей лёгкий синий флаг летит, неуловим,
И поднимает ввысь легко, одним касаньем.
* * *
Листвы взволнованная речь
Ошеломляет, нарастая:
На этот ветер можно лечь
И долго мчаться, не взлетая,
Легко сминая гребни волн,
Сбивая лиственную пену,
Зелёный гул со всех сторон
Вбирая постепенно...
Пока в душе ещё темно,
Блуждает, словно свет в кристалле,
Всё то, что произнесено
Листвы закрытыми устами –
Всё то, что обретает слог
Вблизи молчанья, между строк.
Но если настигает страх
И даже защититься нечем –
На всех немыслимых ветрах
Распустятся полотна речи:
НАШЕ ВРЕМЯ

211
Спасти, утешить, оберечь,
Дать мужества на ополченье…
И небо – речь, и поле – речь,
И рек студёные реченья.
* * *
Холодно сердцу, не видно ни зги.
Жизнь воробьиного пёрышка легче.
Кто-то несёт по дороге навстречу
Белый светильник январской пурги.
Оберегая неровный огонь,
Вьются и стелятся тонкие ткани,
То приникая к мерцающей тайне,
То разлетаясь неровной дугой.
И заметают невидимый след,
И обнимают, и прячут в пелёны
Тьмою немыслимой усыновлённый
Свет одинокий, покинутый свет...
* * *
Что сердце слабое? Трепещет
Надеждой перемены мест?
Ты эмигрант, ты перебежчик,
Невозвращенец и мертвец.
Твой век не вышел из окопа.
Твой год уже полёг костьми.
Твой час настал – но неохота
В сырую землю, чёрт возьми!
И вот стоишь перед таможней
С нелепой ношей за спиной:
Со всей великой, невозможной,
Смертельно вечною страной...
* * *
Непогода пришла как отряд батьки Махно:
Гогоча, из горла прихлёбывая, прикладом стуча в окно,
Выгребая запасы осенние из подвалов и с чердаков…
Да не боись, чего там – ноябрь всегда таков.
НАШЕ ВРЕМЯ

212
Если воля и холод сойдутся – родится смерть.
Ничком на овчинку неба падает степь,
Серая, буранная пустота,
Но сердце уже не обманешь – родная, та,
Где не за что ухватиться душе слепой,
Где – если заплачешь, в сердцах оборвут: не пой!
А замёрзнешь, тряхнут за шиворот: встань!
Россия моя, Россия, свиданье тайн
Непостижимых! Когда по снежной стерне
Ведут, матерясь, к обрыву или к стене,
На сквозном перекрёстке иных дорог
Свернут напоследок цигарку: курни, браток…
И ты вдыхаешь дымок и не помнишь зла.
О жизни ли горевать, если всё – зола?
О смерти ли, если даже махра – сыра?
Крайнему: докурите, а мне – пора.
* * *
От прибоя тьмы до её истока
Лишь одна звезда – низко и далёко.
Горькое тепло опаляет губы.
Зеркало твердит: на тебе лица нет...
Тишина черна, словно плащ Гекубы –
Но одна звезда вдалеке мерцает.
Нежная сестра, ясная лампада,
Розовый огонь радости вечерней!
Лишь бы ты была, лишь бы не пропала
В пепле и золе мировых кочевий!
Страх преодолев, прянуть на колени,
Ветви протянуть и расправить листья,
Корни ощутить, а через мгновенье
Ветер налетит – всласть наговоримся.
НАШЕ ВРЕМЯ

213
* * *
...Издали – как чужая –
Но до мельчайших трат
Я знаю тебя, я знаю,
Как будто прошла стократ
Парадом твоих безумий
В лохмотьях твоей парчи –
В те поры, когда Везувий
Возвысился в палачи
И в жажде не кровной мести,
Но права вершить закон
Облизывал соль созвездий
Пылающим языком…

* * *
Вспомнил – и промолчи,
Вздрогнул – и успокойся.
Ангелы на покосе
Точат свои лучи.
Искрами бьёт по коже
Их незнакомый смех:
Гости-то не из тех
Мест – из других, похоже...
Песенок не поют,
Мёда на хлеб не мажут.
Лезвия отобьют –
То-то травы поляжет!
НАШЕ ВРЕМЯ

214
В литературном журнале «На лю-
бителя» (Атланта, Джорджия, США)
№ 55 за 2012 год авторам антологии
современной литературы России
«Наше время» отведено обширное
печатное пространство. Начиная с
форзаца и до последних страниц аме-
риканские граждане, бывшие наши
соотечественники, могут познако-
миться с творчеством нескольких по-
этов, чьи стихи вошли в третий том
антологии (Поэзия, проза. – М., Из-
дательство журнала «Юность», Из-
дательство Литературного института
им. А.М. Горького, 2011). Несколь-
ко эпатажно начатое стихотворе-
ние Екатерины Полянской (Санкт-
Петербург) «Мне не за что любить
свою страну…» завершается строфой:
«Я знаю пустыри, где вороньё, Да веч-
ный страх, да сердца перебои… И всё
же я с тобою. Я – с тобою. Любовь
моя… Отечество моё». Один из инте-
реснейших авторов первого тома ан-
тологии (М., 2009) Юрий Перминов
(Омск) представлен доброй сотней
новых поэтических строк. Перминов
замечателен и тем, что много лет со-
бирал, а в этом году издал антологию
сибирской поэзии «Слово о Матери».
Мы с радостью отмечаем, что на раз-
вороте стихи из антологии соседствуют
с поздравлением американских коллег
в адрес двух российских журналов: с
5-летием «Родной Ладоги» (информа-
ционный спонсор проекта «Наше вре-
мя») и 10-летием «Вертикали. XXI век».
Редактор нижегородской «Вертикали»
участвовал в работе над первым томом
проекта «Антология “Наше время”» и
проехал с презентациями не только по
Вологодчине, но и всему Алтайскому
краю.
Не поскупились на широту родимой
географии, подбирая «наших» авторов в
«На любителя». Республику Коми пред-
ставляет поэтесса Татьяна Канова, из
Смоленска – Владимир Макаренков со
стихами «Мой сослуживец побывал в
Чечне», из Екатеринбурга – ветеран Аф-
гана Вадим Дулепов, а Вадим Горбунов
с самого края России – с острова Саха-
лин, из города Южно-Сахалинска, где,
по его словам, «страстно грезится ноча-
ми, а после – плачется навзрыд».
Спасибо, за публикацию стихотворе-
ния Александра Ромахова (1961–2007),
жившего в городе Лиски Воронежской
области. Ромахов – один из многих без-
временно ушедших авторов, чьё твор-
чество оставило яркий след на небос-
воде отечественной словесности (так
пафосно приходится говорить, пожа-
луй, о вовсе непафосном человеке). Чи-
татели первого тома антологии «Наше
время», конечно, помнят публикацию
удивительных стихов Дениса Новикова
(1967–2004) с его знаменитым «Россия».
Кстати стоит вспомнить, что на родине
Александра Ромахова в прошлом 2011
году, к его 50-летию со дня рождения,
выпустили не только книгу избранных
стихотворений «Солнце тихое», но и по-
ставили памятник. Завидная посмерт-
ная судьба автору вот этих строк, дума-
ется, даже и не снилась:
«Так бывает – прошлое отринув,
Рубанув с широкого плеча,
Чувствуешь: угар не стеаринов –
сам горишь, как тонкая свеча.
И в твоей колеблющейся тени,
Что неровным кругом облегла,
Прячутся щербатые ступени,
Вверх ли, вниз – не понимаешь…
Мгла».
ДРУЗЬЯ, АМЕРИКА ОТКРЫТА!
НАШЕ ВРЕМЯ

215
Завершили представление рос-
сийских писателей редактор журнала
«На любителя» прекрасный прозаик
Геннадий Петров и издатель Лариса
Мартынова такими словами: «Наш
журнал будет продолжать знакомить
своих читателей с творчеством авто-
ров – участников интересного проек-
та». Мы благодарим друзей (думаем,
что это правильное обращение) за
поддержку, и сами не плошаем, гото-
вя к печати 4-й том антолгии «Наше
время».
Было бы неправильно, если бы мы
забыли поздравить заокеанских коллег с
юбилейным номером – две «5», это до-
брая выдержка не только для хорошего
вина, но и высшая оценка проделанной
прежде работы. Одиннадцать лет журнал
«На любителя» соединяет разделённую
русскую литературу, сплачивая время и
пространства в единое вечное полотно с
именем Родина.
Редколлегия проекта
«Наше время», 2012
НАШЕ ВРЕМЯ

216
Римма МАРКОВА
* * *
Нет ни эллина, ни иудея…
Но кто я, и где я?
Не владея
ни словом, ни малым секретом,
что пытаюсь при этом
сказать или вылепить, или просто понять?
Я живу с двух сторон неутешного моря.
Я б соврала, что я – перелётная птица,
что каждую осень
улетает на Запад,
чтоб летом опять воротиться
на невский гранит,
не найдя за границей покоя.
Я б соврала ещё не такое,
да некому слушать.
Нет ни эллина, ни иудея.
2002
* * *
Позавидуешь: люди свободно живут –
то по свету летают,
то вирши плетут,
ни работы у них, ни заботы.
Им не надо сопливых детей поднимать,
Или старенькую обихаживать мать,
Или лямку тянуть до субботы.
Не завидуй, поскольку не знают они,
как блаженны бывают свободные дни
после очень большого напряга.
Интересней журнал и хмельнее вино,
что хотелось с друзьями отведать давно.
И перо искушает бумага.
2012

217
Александр МЕЛЬНИК
* * *
Вольному – воля, степные привычки, гульба.
Щурится хитро звезда в раскалённой пыли.
Мне до неё, вертихвостки, дойти не судьба,
как Моисею – до обетованной земли.
Счастье моё в стороне от холодной звезды.
Вот оно, сонное, тёплым свернулось клубком,
мирно сопит возле острой моей бороды.
Много ли ведают звёзды о счастье таком?
Теплится в памяти стынь покосившихся стен.
Ты – Золотая орда моя, Древняя Русь...
Я из привольных степей заманил тебя в плен
и у колен твоих тихо над волей смеюсь.
* * *
Очистить уста раскалённым углём
и словом обжечь истуканов, что мимо
ступают неслышно вослед за жульём,
пророчество дать им – но нет серафима,
замешкался в вышних, пока по земле
я странствовал в поисках этого слова,
чтоб ребус решить о добре и о зле,
а слово скрывалось, но снова и снова
я ангельский взгляд ощущал на спине,
отыскивал след, поправлял снаряженье,
и вот... это слово трепещет во мне,
но нет серафима – лишь небо в огне,
лишь очередное стихотворенье...

218
Бахыт КЕНЖЕЕВ
* * *
Где под твердью мучительно-синей
не ржавеет невольничья цепь
и забытая богом пустыня
по весне превращается в степь –
я родился в окрестностях Окса,
чьи памирские воды мутны,
и на горе аллаху увлёкся
миражом океанской волны.
Вздрогнет взрывчатый месяц двурогий,
сбросив пепел в сухую траву.
«Почему ты не знаешь дороги?» –
«Потому что я здесь не живу».
Не имеющим выхода к морю
только снится его бирюза.
Пусть Эвтерпа подводит сурьмою
молодые сайгачьи глаза –
есть пространства за мёртвым Аралом –
потерпи, несмышленый, не пей –
где прописано чёрным и алым
население нищих степей –
и кочевник любуется вволю
на своих малорослых коней –
солоней атлантической соли,
флорентийского неба темней.
* * *
… а ещё – за начальною школою,
средь обкорнанных тополей,
знай ветшала забытым Николою
на могильцах, – светлее, смелей,
чем казалось, головкою маковой
мне кивала, робела навзрыд…
Ах, как много в Московии всякого
незабвенного хлама лежит!
Только не по Ордынке купеческой –
там лихой обитает народ,
там кистень в друзьях
с кистью греческой,
да метро механический крот
роет, вялые речки подземные
промораживая острым ртом,
палисадники пахнут изменою –
не о том ли… О нет, не о том.

219
Разве родина…(нет, разумеется)
не приказывает, как земля,
умирать, а отчасти – надеяться?
То ли музыка, то ли петля –
да и я пережил её прелести,
поглотил всё печное тепло,
чтобы Керберу в чёрные челюсти
рукописное время текло
* * *
Уеду в Рим, и в Риме буду жить,
какую-нибудь арку сторожить
(там много арок – всё-таки не Дрезден),
а в городе моём прозрачный хруст
снежка, дом прежний выстужен и пуст,
и говорит «хозяева в отъезде»
автоответчик, красным огоньком
подмигивая. Рим, всеобщий дом!
Там дева-мгла склоняется над книгой
исхода, молдаван, отец семье,
болтает с эфиопом на скамье,
поленту называя мамалыгой.
Живущий там – на кладбище живёт.
Ест твёрдый сыр, речную воду пьёт,
как старый тис, шумит в священной роще.
Уеду в Рим, и в Риме буду петь.
Там оскуденье времени терпеть
не легче, но естественней и проще.
Там воздух – мрамор, лунные лучи
густеют в католической ночи,
как бы с небес любовная записка...
А римлянин, не слушая меня,
фырчит: «Какая, Господи, херня!
Уж если жить, то разве в Сан-Франциско».
* * *
Хорошо вдалеке от обиженных, огорчённых отеческих сёл
в телевизор глядеть обездвиженный, попивать огуречный рассол,
вспоминая горящих и суженых, чтобы ласково чайник кипел,
чтобы голос – пристыженный труженик – уголовную песню хрипел.
Серый выдох стал сумрачным навыком – но в апреле, детей веселя,
по наводке рождается паводок и неслышно светлеет земля.
Се – с косичками, в фартучке – учится несравненной науке строки
незадачливая лазутчица – легче воздуха, тоньше муки,
мельче пыли в квартире у Розанова, невесомее – ах, погоди…
свет озоновый времени оного – будто боль в стариковской груди –
дай ей, Господи, жить без усилия – пусть родной её ветер несёт,
мощью гелия – или виргилия – достигая безлунных высот.

220
* * *
И забывчив я стал, и не слишком толков,
только помню: не плачь, не жалей,
пронеси поскорее хмельных облаков
над печальной отчизной моей
и поставь мне вина голубого на стол,
чтобы я, от судьбы вдалеке,
в воскресенье проснулся под южным крестом
в невеликом одном городке,
дожидался рассвета и вскрикивал: "Вон
первый луч!" Чтобы плыл вместо слов
угловатый, седеющий перезвон
католических колоколов.
Разве даром небесный меня казначей
на булыжную площадь зовёт
перед храмом, где нищий, лишённый очей,
малоросскую песню поёт?
* * *
Власть слова! Неужели, братия?
Пир полуправды – или лжи?
Я, если честно, без понятия,
и ты попробуй, докажи
одну из этих максим, выторгуй
отсрочку бедную, ожог
лизни – не выпевом, так каторгой
ещё расплатишься, дружок.
И мне, рождённому в фекальную
эпоху, хочется сказать:
прощай, страна моя печальная,
прости, единственная мать.
Я отдал всё тебе, я на зелёный стол
всё выложил, и ныне сам
с ума сошёл от той влюблённости,
от преданности небесам.
Не так ли, утерев невольную
слезу, в каморке тёмной встарь
читала сторожиха школьная
роман "Как закалялась сталь"
и, поражаясь прозе кованой,
в советский погружалась сон,
написанный – нет, окольцованный –
орденоносным мертвецом.

221
Андрей ГРИЦМАН
* * *
Ю. Гуголеву
Давай ещё по одному хинкали
и Русского стандарта хлопнем.
Вздохнём, закусим и обмякнем.
Мы обмакнём лаваш в ткемали,
потом закажем хачапури.
И Алазанскую долину
в Москву давно не завозили.
Так насолили им грузины,
что нет в меню Кинзмараули.
Я помню тех друзей в Сухуми:
разъехались? Ну а другие
лежат в почётном карауле,
как на базаре дольки дыни.
Давай ещё копытцев с хреном
или телятинки с кинзою.
Мы животворные коренья храним
на время золотое.
Не ритуал чревоугодья –
побег от пыли тошнотворной.
Мы помолчим о нашей боли
в потоке речи разговорной.
Сидим напротив, друг на друга
глядим набычившись, два вепря.
Такие вот навзрыд коллеги,
такие вот навзлёт калеки.
Сидим, как древние евреи,
опознанные имяреки.
Глаза слезятся. Хмарь над центром.
Мне в Шереметьево второе.
Пора, мой друг!
Вернись в Сорренто.
Там будет воздух на второе.

222
Начало осени
Я проснулся около трёх и сказал тебе: осень.
Что-то в шуршанье листвы серебрянно стихло.
Русло ручья покрыла зелёная плесень,
и между рам замурованы летние мухи.
В этих краях бесконечных лес – словно море,
Дым, как дыханье судьбы, а вода из-под крана
чище источника света, но в последнее время
тянет ложиться читать до поры слишком рано.
По вечерам стало как-то безмерно спокойно
и отдалённо от суеты старосветской.
Только немного по-прежнему медленно больно
от отлетевшей струны в дальнем отзвуке детском.
Мне никогда не дойти до той мертвенной сути,
строки мои застревают под кожей коряво.
Это – с похмелья питьё занавесистым утром,
крепкая вещь, шебутная, но не отрава.
Плыть по течению в осиротевшую осень
с чайным припасом, но без капусты с брусникой.
Речь обернётся отказом, осколком, порезом,
арникой в давнем лесу, первоптиц вереницей.
Так и войдёт, незаметно, но неумолимо,
яблоком хрустнет с ветвей arbor vitae.
В этих местах купина была неопалима.
Пар из рта замерзал, летя без ответа.
* * *
Ветер в долине Гудзона, от гавани ветер и морось.
Влажный мороз, непривычный переселенцам.
Мы здесь живём, проживаем и пробуем голос,
и по ночам уплывает за дальними близкими сердце.
Здесь по зелёным холмам светляки погасают
только под утро, когда мы запаяны вместе,
словно по сотам, мостами, туннелями, всуе.
Так тяжело – предупреждал Заратустра,
но закрываешь глаза – и увидишь родное:
хляби над ямой Ньюарка, болото Медоуленда
и Веразано, висящий над выходом в небо.
И, обживая долину, поймёшь – нет ни гона, ни плена.
Метка кашрута на корке орловского хлеба.

223
Зрелищ навалом, но память строки осязает
ту перекличку пропавших в глуши электричек.
Сколько десятков повязка привычно сползает,
но и смеёшься уже почти по привычке.
Некогда плакать. Осталось попить из-под крана –
то ли с похмелья, то ли с таблеткой от нервов.
Висят по деревьям – совы депрессии странной.
Но отлетает отчаянье на север, к гипербореям.
Ветер в долине. Из дома, где я проживаю,
к чуждой Европе к рассвету уплыли солдаты
первой войны, и второй. Расцветают тут к маю
каменным цветом судьбы гелиотропы.
* * *
Мы живём на закате. Садимся за ужин не тайный.
Рестораны открыты, и очередь, полная веры,
наблюдает луну по пути на земное заданье.
Тает в стынущем свете плывущий от берега берег.
За фигурой богини, парящей у кратера взрыва,
катера пропадают в тумане на изготовку.
Мы живём на краю той земли у китового зева.
Полосатое звёздное небо линяет на древке
безымянной свободы земли, оторвавшейся древле
от далёких фиордов; хранящей генетику хлада.
Это наша свобода заката и неба, и внемлет
мой герой и любовник для полного счёта, когда
магазин закрывают до срока, и кашляет осень,
остывает харчо, «Самовар» погасает к рассвету.
И на ушах – спит лапша от талдычащих авторов песен.
Но теперь никому не призвать тех, причастных, к ответу.
Да и что остаётся: пройтись по бордвоку случайно,
подышать океанской, на счастье просыпанной, солью.
И тогда, по ночам, поначалу родное, отчаянье
превратится с годами в какую-то жизнь, но без боли.
Прогуляться в Европе по древнему городу праздно.
Цацки, мелочь чужую швырнуть перед взлётом.
Или пройтись к Блумингдэйлу на sale стороной безопасной
по проспектам, когда-то сожжённым огнём артобстрела.
И привычно зажить по закону заморского кода,
по режиму химчистки и часа последнего трэйна.
Так уйдут в энтропию любви все последние годы.
Лёгкий троп озвучит мой путь в суете бесполезной.

224
Возвращаясь домой до конца в долину Гудзона,
к арт-деко среди скал ледникового века,
знать, что жизнь, пролетев сквозь родную запретную зону,
оставляет в душе лёгкий тающий слепок.
Поезд №1
Все те, кого не досчитались в прошлых списках,
потерянные по трамваям книги, кошельки и фото,
заметки на полях остывших, выплывают позже,
ранним утром, осенним вечером, на закате, перед восходом,
листву теряя на лету, из одинокой печи рассыпая искры.
Я ворот расстегну, услышу сам себя,
проходит первая боль, первая, вторая, далее везде,
и оседает пыль и пух июня. Рассеянный взгляд
замечает в окне прохожего, ближе, ближе – самого себя,
входящего в тот дом, но не заметив, что подъезд закрыт,
и якорь поднят, третий свисток прозвучал
в морозной оглушающей пустоте. И город, и пригородная
чертовщина вокруг, пустырная мертвечина тронулись медленно,
но постепенно набирая гон и вот – момент обетованный –
отдав билет подняться, двинуться, покачиваясь,
прося извинения у курящих в узких коридорах,
захлопывая бесконечные двери, двигаться по направлению
к вагону-ресторану, вагон за вагоном, купе за купе,
тамбур за тамбуром, никогда не достигая недостижимого,
там, где на крахмальной скатерти – заплаканный графин,
стопки постукивают в такт стыкам рельс, считая шпалы,
салат столичный с жёлтой плёнкой майонеза и с россыпью горошка,
матово-белые тарелки пустынны в обещающей неизвестности.
Меня там нет, но я обо всём знаю, Я иду по поезду,
извиняясь перед застывшими фигурами в коридорах,
мимо темнеющих пустых полей,
и только моё собственное отражение в обморочных тёмных окнах
подразумевает, что я иду в каком-то направлении.
В этих полях я один из них, и хотя полоса отчуждения
черна, опалены тысячью летящих окон, бликами судеб,
там, далеко за ней, ты ждёшь меня, сидя рядом со мной,
в пустом трамвае идущем к вокзалу, к ларькам, киоскам
и к статуе протянутой рукой, встречающей, уже невидимые
поезда дальнего следования.

225
* * *
Если в бездну смотреть достаточно долго,
бездна глядит обратно в глаза.
Пора собираться в дорогу, замолкнув,
выйти из дома, не глядя назад.
Путь этот долог и необозначен.
Дверь закрываешь последним ключом.
В овраг уплывают заборы и дачи.
Женщина вслед окликнет: зачем!?
Там за немым, замерзающим полем –
в необозначенный дальний уезд:
там жители сыты просыпанной солью,
там фосфором светится смешанный лес.
Всё глуше я помню родные пенаты.
Всё ближе граница ничейной земли.
Но, если дошёл, если был там когда-то:
там каска твоя, котелок и лопата
и сорванный знак, чтоб потом не нашли.

226
Александр МЕЛЬНИК (США).
География и поэзия
Общеизвестные слова Владимира На-
бокова «Мы волна России, вышедшей из
берегов...» стали эпиграфом сайта «Эми-
грантская лира». Если русская диаспора
за рубежом – это океан, то эмигрантская
поэзия – соль этого океана. Но метропо-
лия – это огромный материк со своими
залежами «поэтической соли». Везде ли
эта соль одинакова по своему составу и по
своему вкусу?
Я географ, поэтому меня всегда зани-
мал вопрос о том, как среда обитания по-
эта влияет на творчество пишущих людей.
Другими словами – как духовная жизнь
творческого человека зависит от геогра-
фических условий его существования?
Ведь совершенно очевидно, что каждый
из нас тысячами нитей связан со своей
природной территорией. Философ умно
сказал бы, что поэты несвободны от окру-
жающей их природной и социально-эко-
номической обстановки. Отрицать это,
по-моему, может только самый упёртый
«географический нигилист». Местность,
в которой мы живём, прямо и косвенно
влияет на нас, на наш внешний вид, на
наши мысли и переживания и, как след-
ствие, – на наши стихи. Ещё Н. А. Бер-
дяев отмечал, что в душе русского народа
«остался сильный природный элемент,
связанный с необъятностью русской зем-
ли, безграничностью русской равнины».
Вряд ли кто будет оспаривать банальную,
в общем-то, мысль о том, что эффектив-
ность творчества во многом зависит от
здоровья и самочувствия. А ведь здоровье
и жизненный тонус, в свою очередь, на-
ходятся в прямой связи с атмосферным
давлением, влажностью воздуха, ветрами,
уровнем загрязнённости и т.д. Можно лег-
ко выстроить простую логическую цепоч-
ку: «географическая среда – менталитет
народа – духовная культура – поэзия». С
этим, думаю, согласятся и этнографы, и
антропологи, и социологи, и стиховеды.
Но это не всё. На поэзию влияет не
только природная среда, но и господ-
ствующий в этой среде язык. Не забудем
и доминирующий в данной местности со-
циально-экономический уклад – куда от
него убежать поэту?
Всё это вместе взятое есть не что иное,
как обруганный «классиками» более зна-
менитых «измов» географический детер-
минизм. Обруганный, между прочим, зря.
Конечно, было бы большим преувеличе-
нием утверждать, что местожительство
определяет содержание поэзии на все 100
процентов. Стихи растут не столько из
природного «сора», сколько из духовного.
Но... духовная культура связана с местно-
стью и черпает из неё питательные веще-
ства. Вряд ли я тут сказал что-то новое, но
о влиянии географического фактора не
стоит забывать, говоря о творчестве по-
этов, живущих за рубежом – в ином ре-
гионе, в непривычных ландшафтах, среди
чужих людей. Короче – в другой стране.
Влияет ли сам факт переезда в другую
страну на творчество поэта? Очевидно –
да, раз мы согласились признать за сре-
дой обитания факт такого влияния. Если
даже родная местность вместе со всеми
государственными, общественными и на-
циональными наворотами накладывает
неизгладимый отпечаток на психический
склад и духовную культуру людей, то тем
паче такой отпечаток накладывает среда
чужая. Влияние на стихи поэта другой куль-
туры, другого менталитета, других обычаев,
другой природы, наконец, несомненно. Что
русскому хорошо, то немцу – смерть, и на-
оборот – это ведь и поэтов-эмигрантов ка-
сается... Не забудем и про пульсирующую
без устали в голове мысль об оторванности
от родных корней (теоретическая возмож-
ность купить в любой момент билет и уе-
хать на недельку в родные пенаты не всег-
да в ладах с практикой).
Вернусь к языку. Иосиф Бродский в
одном из своих интервью говорил, что
чувство языка у поэта в изгнании обостря-
ется: «Дома всё помогает и всё мешает; ты
знаешь, чувствуешь, где враги и где друзья.
Outside Russia ты не знаешь, who is who.
Я один на один с языком. Чувство языка
ДИСКУССИЯ «О ПОЭЗИИ ДИАСПОРЫ
И МЕТРОПОЛИИ»

227
обостряется. Ты осторожнее, вниматель-
нее проверяешь себя несколько раз, чаще
пользуешься словарём» («Российская га-
зета», 2.10.2009). Влияние чужой среды на
творчество проявляется в выборе новых
сюжетов и тем, интонаций, стихотвор-
ной формы, ритмики и т.д. Степень это-
го влияния может быть разной – от нуля
до абсолюта. Всё зависит от конкретного
человека и от особенностей его духовной
организации.
Я не думаю, что существуют две от-
дельные поэзии – диаспоры и метропо-
лии. Но это и не два одинаковых рукава
одной косоворотки. При всём своём фун-
даментальном единстве, русская зарубеж-
ная поэзия накопила немало характерных
признаков, отличающих её от поэзии ме-
трополии. Для изучения этих отличитель-
ных признаков нужны специальные лите-
ратуроведческие исследования. Если бы
у меня было время (и если бы я был сти-
ховедом), я бы отобрал энное количество
русскоязычных поэтов, выехавших за ру-
беж уже в качестве сложившихся поэтов,
и проанализировал бы их творчество до и
после переезда. По всем направлениям –
строфика, метрика, ритмика, фоника, об-
разный ряд, и т.д. и т.п. До тех пор, пока та-
кие исследования не будут проведены, все
наши дискуссии останутся дискуссиями.
В своё время Георгий Адамович писал в
«Литературных заметках»: «У нашей здеш-
ней литературы есть некий «аккумулятор»,
заряженный в России и оттуда вывезен-
ный. Он даёт свет и тепло и ещё долго мо-
жет давать их, но мощь его ограничена...»
Во времена Адамовича эмигрантская по-
эзия опиралась не на Россию, а только
на воспоминания о ней. В наше же время
аккумулятор русской зарубежной поэзии
подзаряжается и в России, и за рубежом.
И с этим нельзя не считаться.
Бахыт КЕНЖЕЕВ (США)
1. Можно ли говорить о взаимовлиянии
и взаимном обогащении поэзии русской диа-
споры и метрополии или это два независи-
мых процесса?
Можно. Я никаких принципиальных
различий между поэзией «там» и «здесь»
не вижу, но по разные стороны границы
неизбежно накапливается разный опыт.
Впрочем, это относится и к поэтам, живу-
щим в разных концах огромной России. Са-
ратов – не Иркутск, а Москва – не Питер.
2. Практически каждая страна имеет
своих поэтов-эмигрантов. Но лишь феномен
русской эмиграции породил такое широко-
разветвлённое и пустившее глубокие корни
явление, как «поэзия русского зарубежья».
Почему?
Что-то я не слышал об американских
или французских поэтах-эмигрантах. Во-
первых, им и дома хорошо. Во-вторых,
эмиграция – слово колючее, в ней есть от-
тенок невозвратности. Американец, живу-
щий в Гане, называет себя экспатом, а не
эмигрантом. Что до поэзии русского за-
рубежья, то Елагин или Набоков, по сути,
беженцы, с соотетствующим надрывом.
Бродский или Коржавин, пожалуй, тоже.
Но с 90-х годов, когда любой получил воз-
можность вернуться или, во всяком слу-
чае, бывать на родине, понятие русского
зарубежья в значительной мере утратило
смысл как самостоятельный культурный
феномен, точнее, резко изменило смысл –
от трагедийного к драматическому в луч-
шем случае, а то и комедийному.
3. Существуют ли характерные «сти-
ховедческие» признаки русской зарубежной
поэзии, отличающие её от поэзии метропо-
лии?
Думаю, что нет (если вычесть упомя-
нутую выше разницу в реалиях). Тем более
что эмигрантская поэзия как явление не-
долговечна, у неё нет наследников. Ког-
да наше поколение вымрет, ему на смену
придут новые переселенцы из России.
Правда, это не относится к литературе
стран СНГ. Вполне возможно, что со вре-
менем возникнет украинский или казах-
станский вариант русской литературы.
Ирина МАШИНСКАЯ (США).
Об особенностях несуществующего
Изучавшему Землю профессиональ-
но досадно распространённое понимание
«географии» как местонахождения субъ-
екта по отношению к пограничному стол-
бу. Пространство – назовём его земным

228
– единство, сосредоточенное и осознаю-
щее себя как таковое в любой своей точке,
даже если настаивать на трёхмерном, а то
и двухмерном, понимании его. Подобным
образом ведёт себя и пространство языка:
это единая непрерывная вращающаяся
сфера, точно так же существующая пол-
ностью и единственным образом в любой
своей точке. Место, ещё недавно занятое
нами, пустеет не оттого, что перемести-
лись мы, а оттого, что передвинулось – в
себе самом – оно. В конце концов, задача
не в том, чтобы вести дневник этих своих
перемещений, а чтобы дать отражённые
нами и в нас подвижки этой сферы, собы-
тия языка.
Нет, следовательно, никакой «эми-
грантской лиры», есть просто живые и
мёртвые стихи. Есть русские стихи лю-
дей, которые (сейчас) живут не в России
– которые в России не живут. Название
конкурса, немедленно вызывающее, ду-
маю, не во мне одной, здоровый эстети-
ческий протест, подразумевает как само-
очевидное существование такого явления.
Едва ли не жанра, если не профессии. Но
какой-то особой эмигрантской поэзии
нет, как не существует русской культурной
эмиграции, по крайней мере, как мы ви-
дели её ещё полвека назад, а особенно – и
может быть, исключительно – сразу после
1917. Мы живём в эру гастербайтеров и
дальнобойщиков, и никакой уникально-
сти в судьбе живущего за политическими
пределами страны рождения уже нет: не
одни мы, а миллионы видят солнце вста-
ющим не в том углу горизонта и глаза, что
в детстве.
Другое дело, что сообщество литерато-
ров, находящихся в коммунальном языко-
вом меньшинстве, отличается от относи-
тельно вольного и, при наличии желания
и эстетической отваги, отдельного суще-
ствования в метрополии. Но последнее
относится лишь к большому городу. Раз-
ницы между нью-йоркским литературным
кругом и местным вологодским отделени-
ем Союза писателей мало: из обоих мож-
но при желании уехать или, не уезжая, от
литературного мира удалиться, но и там и
там это зависит скорее от поворотов судь-
бы, чем от бесповоротных сознательных
решений. К тому же и в большом литера-
турном городе, условной Москве, отдель-
ности и эстетической свободы, настоящей
независимости от тренда тоже как-то не
наблюдается. Соображение о всё вырав-
нивающем интернете вообще оставляю в
стороне как очевидное. Melting pot уже до-
вольно давно и окончательно – melting net.
На вопрос же об особом положении и
какой-то особой мощи, по сравнению с
другими, русской литературной диаспоры –
даже если принять как доказанное суще-
ствование последней – ответить никак не
могу, ибо у меня нет достаточных знаний
по этому вопросу. Подобное утверждение
кажется мне не только недоказанным, но
эгоцентричным и, по всей видимости,
ложным. Предполагаю, что феномен, ска-
жем, китайской или индийской современ-
ных литератур вне метрополии, не говоря
о еврейской, как исторически более слож-
ной и устоявшейся, не менее значителен.
Тут не надо Коперника, чтобы догадаться
о том, что мы не пуп вселенной – тем бо-
лее, a priori.
Слышат ли наш голос в метрополии?
Думаю, это, скорее, дело темперамента и
личных обстоятельств автора, если угод-
но – судьбы. Экстраверт по определению
имеет больше шансов быть услышанным,
чем интроверт; литератор обеспеченный,
имеющий возможность быстро прини-
мать недешёвые решения и совершать
недешёвые путешествия – больше, чем
бедный. Зависит это ещё и от попадания
в принятый сегодня тон и способность, да
и желание, быть в хоре. Как ни странно,
похожему на других быть услышанным
современниками легче – не важно, где.
Остальное – та самая судьба и её занятные
неожиданности (или их отсутствие).
«Я говорю с тобой, и не моя вина / Если
не слышно» (И. Бродский. Послесловие).
Но и не вина времени. Такова, как это на-
звал Воннегут, «структура момента». Но
главное даже не это. То, что не услышит
время, услышит поэзия. Быть услышан-
ным языком и поэзией как сущностью –
сложней и интересней.
Конечно, если понимать литературную
жизнь как общинное дело, то в уюте-не-
уюте нью-йоркского литературного круга
или вологодского отделения Союза писа-
телей может возникнуть довольно опасная

229
иллюзия значительности. Изменяет ли это
твою задачу и изменишь ли ты этой задаче
по малодушию – вопрос личного мужества.
Римма МАРКОВА (Швеция)
Во-первых, я против разделения и от-
деления поэзии диаспоры и метрополии.
Это было актуально 50 лет назад, при же-
лезном занавесе, собственно тогда и по-
явилась терминология, описывающая
«поэзию русского зарубежья». Сейчас нет
таких границ, поэты, официально живу-
щие в России, могут проводить годы в дру-
гих странах и наоборот, эмигрировавший
30 лет назад поэт может спокойно прожи-
вать на даче где-нибудь под Москвой.
Творчество поэтов зарубежья в России
известно. Один из показателей – почти
треть поэтов, приглашённых участвовать
в конкурсе на премию Геннадия Григорье-
ва в 2011 году, живёт за пределами России.
Продвижение какого-то поэта в россий-
ских журналах связано, полагаю, не с ме-
стом проживания, а с личными контакта-
ми этого поэта и интересами журнала. На
собственном опыте: переезд в Швецию
никак не повлиял на мои отношения с
региональными журналами – как не пе-
чатали, так и не печатают. Зато появилась
возможность публиковаться в журналах,
выходящих вне метрополии, например в
финском журнале «LiteraruS», который
начинал свою деятельность с авторами,
живущими в Скандинавии. Сейчас там
печатаются и российские авторы, и про-
живающие в Германии, во Франции и дру-
гих странах.
Моё мнение – что особые «признаки
русской зарубежной поэзии» могут сви-
детельствовать только о вырождении по-
эзии. Основная проблема, которую я вижу
как читатель и ощущаю как автор, – от-
сутствие внимания критики к поэтам, жи-
вущим в диаспоре. Но, с другой стороны,
я знаю замечательных поэтов в сегодняш-
нем Петербурге, которых критики в упор
не видят. Так что, выходит, нет никакой
разницы.
Современные технологии создали
прекрасную базу для единого языкового
пространства, в котором русский язык и
поэзия могут развиваться независимо от
места проживания автора. Местный ко-
лорит, говор, отдельные слова и особен-
ности произношения, несомненно, при-
сутствует, но это есть и у поэтов, живущих
на Камчатке, т.е в России, в метрополии.
Андрей ГРИЦМАН(США)
1. Можно ли говорить о взаимовлиянии
и взаимном обогащении поэзии русской диа-
споры и метрополии или это два независи-
мых процесса?
Да, можно. Только, по-моему, диаспора
ориентируется на метрополию, а метропо-
лия совершенно не понимает, что разви-
тие русской словесности в диаспоре вли-
яет на процесс, имеет свои особенности
и всё больше отличается от метрополии.
Жизнь в другой культуре и языковой сре-
де несомненно влияет на чувство, видение
жизни, употребление языка и даже звук.
Пример: советская поэзия, даже и очень
хорошая, отличима от послесоветской,
современной и эмигрантской XX века. И
дело не только в темах, а в интонации. А в
диаспоре поэт, который продолжает тему
тоски по родине, занимается тупиковой
деятельностью и не может или не хочет
посмотреть вокруг себя, а главное, в себя.
своих поэтов-эмигрантов. Но лишь феномен
русской эмиграции породил такое широко-
разветвлённое и пустившее глубокие корни
явление, как «поэзия русского зарубежья».
Почему?
Совершенно не согласен с отправным
утверждением. Русское зарубежье более
молодой феномен, чем литература на дру-
гих языках. Английский, испанский, не-
мецкий (до Второй мировой войны), пор-
тугальский, мандарин, в меньшей степени
французский, давно стали лингва франка
мировых литератур. Поэзия Америки, Ав-
стралии, Ирландии, англоязычной Индии
давным -давно самодостаточные ветви
англоязычной поэзии. С русской поэзией
в XX–XXI веках происходит нечто подоб-
ное: это поэзия НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ в
Америке, Бельгии, Германии, Франции.
Предвижу сразу резкое возражение – рус-
ская поэзия зарубежья происходит в дру-
гой языковой среде. Да, но в этой другой

230
среде мы продолжаем говорить по-русски,
читать по-русски, то есть значительная
часть нашей внутренней, да и наружной
жизни происходит по-русски. Около тре-
ти населения США живут по-испански,
значительная часть – на мандарин, а в
Нью-Йорке тысяч 800 ежедневно говорят
по-русски. Это – большой русский город.
3. Существуют ли характерные «стихо-
ведческие» признаки русской зарубежной по-
эзии, отличающие её от поэзии метрополии?
Их очень мало, в основном из-за того,
что большинство авторов диаспоры вы-
росли на традициях русской просодии,
включая опыты постмодернизма. Из-за
этого примеры качественного верлибра
на русском – редки. Русский язык более
мягкий, инфлективный, чем, скажем, ан-
глийский, и создать жёсткий, пронизы-
вающий верлибр сложнее. У некоторых
авторов диаспоры высокого уровня, по-
моему, появляется более широкий речевой
диапазон, более свободный силлабически,
что делает стих ещё более интересным. Но
всё-таки основное, что может как-то от-
личать хорошие стихи автора, давно жи-
вущего за рубежом, – это интонация, от-
ношение к миру как к открытой системе, а
не как к чему-то пртивостоящему России,
её языку и культуре.
Как говорит А.Цветков, «я не русский
поэт, живущий в Америке, а просто поэт
на человеческой земле».
Валерий ЧЕРЕШНЯ (Россия)
Автор четырёх книг стихотворений (по-
следняя – «Шёпот Акакия». 2008) и много-
численных публикаций стихотворений и эссе
в журналах «Новый мир», «Звезда», «Пост-
скриптум», «Октябрь» и т.д.
1. Можно ли говорить о взаимовлия-
нии и взаимном обогащении поэзии рус-
ской диаспоры и метрополии или это два
независимых процесса?
Влияние и обогащение случается при
соприкосновении с творчеством любого
настоящего поэта. Державин через века,
изменившийся язык и условия существо-
вания продолжает оказывать влияние. Что
по сравнению с этим всего лишь пребыва-
ние в другой точке земного шара?
своих поэтов-эмигрантов. Но лишь фе-
номен русской эмиграции породил такое
широкоразветвлённое и пустившее глубо-
кие корни явление, как «поэзия русского
зарубежья». Почему?
«Поэзия русского зарубежья» – тер-
мин, придуманный критикой, обожающей
объединять разнородное по какому-ни-
будь признаку. В данном случае объедини-
ли жертв идеологической нетерпимости и
насилия. При этом в одну рубрику попа-
ли столь разные поэтические миры, как,
скажем, Цветаева, Иванов и Поплавский.
Теперь этот термин ещё нелепей – Москва
и провинция имеют меньше общего, чем
Москва и Нью-Йорк. А с появлением ин-
тернета место жительства определяется
личными пристрастиями и необходимо-
стями, схлопывая пространство и время.
3. Существуют ли характерные «сти-
ховедческие» признаки русской зарубеж-
ной поэзии, отличающие её от поэзии ме-
трополии?
На мой взгляд, пока нет. Когда (и если)
появится двуязычная молодёжь, с двумя
одинаково родными культурами, тогда,
возможно, что-то изменится.
Владимир ЛАВРОВ (Россия)
«Вы что, какой там к чёрту фестиваль!
Нас в русском языке от cилы десять.
Какое дело нам, что станет шваль
кривлять язык и сглупу куролесить».
Лев Лосев
Встречаясь с поэтами, которые волей
судьбы оказались сегодня за пределами
России, слушая их стихи, никогда не де-
лил поэзию на «нашу» и «эмигрантскую».
Для меня поэзия или есть, или ее нет. Всех
поэтов, пишущих на русском языке, объе-
диняет именно он – «великий и могучий».
Можно, конечно, почувствовать влияние
чужого ареала обитания, новых уже обы-
чаев, присущих тем странам, в которых
живут теперь русские поэты, даже языко-
вые какие-то изменения, под влиянием
тех языков, которые звучат рядом и еже-
дневно…

231
Но сегодня нет препон для поездки
российских поэтов в любую, практически,
страну, как и нет запрета зарубежным по-
этам на приезд в Россию, на свою истори-
ческую родину.
Другое дело – первая, вынужденная,
волна эмиграции, когда поэтов насильно
заставляли уезжать за рубеж. Но и тогда,
да и сейчас, поэтов-зарубежников объ-
единяла ностальгия, память о покинутом,
любовь к своим родным местам…
Но те поэты-эмигранты всё же верили,
что рано или поздно они вернутся, а если
не сами, то стихами…
«Хожденье по мукам, что видел во сне –
С изгнаньем, любовью к тебе и грехами.
Но я не забыл, что обещано мне –
Воскреснуть. Вернуться в Россию –
стихами».
Так писал Георгий Иванов, а вот пишет
Л. Волынцева:
«…тоскует сердце в запредельном храме
По родным просторам на пути земном».
Эти настроения присущи и сегодняш-
ним нашим зарубежным русским поэтам.
Но хочу ещё процитировать некоторых
поэтов из вынужденных эмигрантов.
Н. Гронский:
«Жребий конца и начала,
Детские годы, года.
Помню Россию так мало,
Помню Россию всегда».
Можно цитировать до бесконечности
десятки прекрасных поэтов, творивших в
других странах не по своей воле. И слава
богу, что они действительно возвращают-
ся к нам своими стихами…
Сегодняшняя так называемая «эми-
грантская поэзия», не боюсь повториться,
не совсем та, которая жила в эмиграции
в 20-м веке. Конечно, находясь в другой
стране, но оставаясь в душе россиянином,
невозможно не писать про Россию, но и
про новые места проживания тоже ведь
пишется. В большинстве случаев про то,
что видится глазами русского, приехав-
шего на Запад или Восток. И что в этом
такого странного? Живя долгое время ря-
дом с Санкт-Петербургом, я, естествен-
но, писал про Петербург, но не забывал и
другие места, где проходило моё детство,
в том числе писал и о Смоленске. А вер-
нувшись в Смоленск, много пишу про то,
что вижу здесь. Но не забываю и Питер,
и другие места, где довелось побывать, и
про те страны, которые посчастливилось
посетить…
Думаю, что сегодня у поэзии, настоя-
щей поэзии, нет особых причин делиться
на «родную» и «эмигрантскую». Един-
ственно, что мне не всегда приемлемо
для души, это надуманная политизиро-
ванность некоторых зарубежных стихов.
Всё же, чтобы оценить сегодняшнее по-
ложение в стране, надо это ощутить на
собственной шкуре, живя именно здесь
и впитывая в душу всё, что происходит на
твоих глазах, с твоим народом и с тобою
самим. А повторять высказывания откро-
венных врагов России или выдумки СМИ,
не имеющие никакого отношения к дей-
ствительности? Я в любом случае не бы-
ваю в восторге от заказной, политической
поэзии, что здесь, что там, но и не только
я… Не хочу лишний раз поминать своего
тёзку Маяковского, который сам говорил
о себе, что «наступил на горло собствен-
ной песне»…
И, заканчивая, не могу не припомнить
Велимира Хлебникова, считающего себя
поэтом мира и «Председателем земного
шара». Я – за настоящую поэзию, не зна-
ющую границ, ибо границы всегда услов-
ны, да и часто изменяются… А настоящая
поэзия живёт вечно.
Очень хочется всё-таки, чтобы и Рос-
сия, наша великая Родина, жила бы вечно.
Как и русский язык, на котором мы пи-
шем и говорим.

232
Марина САВВИНЫХ
НЕВЕЧЕРНЯЯ
***
Володе Шалаеву
Трагедия готовится. Я слышу,
Как глухо содрогаются кулисы…
Я знаю, что актёры нынче будут,
Как боги, гениальными… но ты,
Благая весть, отпущенная свыше,
Ты к ледяным слезам одной актрисы
Будь равнодушен: слёзы не избудут
Ни боли бытия, ни красоты.
1976
***
Милый демон с глазами ребёнка,
Над бровями – волнистая мгла.
Этой мглы не касалась гребёнка,
Эти руки не делали зла.
Он ещё поглощён новизною
Мира, круглого, как колесо,
Неба, ветра, пространства и зноя
И грядущей странички Руссо.
Он не знает ещё, что однажды,
Истощась в бесполезной борьбе,
Задыхаясь от гнева и жажды,
Воплотиться захочет в тебе…
1979
***
Октябрь уже к земле прибит дождями.
Вчерашний мот сегодня сир и лыс.
Под каблуками вздрагивает пламя,
Что вечером хлестало в мой карниз.
Когда блестит от инея дорожка,
А спящий город отчуждённо нем,
Мне остаётся небо – да немножко
Последних серебристых хризантем.

233
Пока мы прирастём к земле, наверно,
Душа сама привыкнет к холодам,
И за очаг какой-нибудь таверны
Любому чёрту я её продам,
Чтоб дал мне этот воздух пить без боли,
Не раня ног, по берегу ступать,
Чтоб ветер странствий, полный дерзкой соли,
Опять, как в детстве, не давал мне спать…
И пусть бы тут нашла я дом и долю!
Ты звал! Ты ждал! – так отпирай замки!
Молчит нечистый – он напился вволю
Моей былой и нынешней тоски
И бродит непогодой у порога…
Дверь настежь! Хоть в Америку кричи!
Ах, родина, всевидящее око,
Не ты ли в море бросила ключи?
1981
***
Бедный нежный ангел мой
Прячет крылышки цыплячьи,
Грустно шлёпая домой,
А ко мне спеша – тем паче…
Подойдёт – ладонь влажна.
Пахнет грубой папиросой
Голубая седина
Головы черноволосой…
Но когда я сладко сплю,
Занят он чудесным делом:
Всё, что мыслю и люблю,
Наделяет звёздным телом,
В лунной ласковой пыли,
Словно дав судьбе острастку,
Оторвётся от земли,
Сбросит будничную маску,
Станет равным меж планет
Без особенных усилий –
И польётся ясный свет
От оранжевых подкрылий.
1984

234
***
Под ледяною твёрдою корой
Твоя душа, птенец оцепенелый,
Не хочет признавать меня сестрой,
Что с нею наболевшею ни делай.
Не хочет брать из рук моих еды:
Ни песен, ни молчания, ни слова…
О, даже под угрозою беды
Ей, видимо, не надобно чужого…
1986
***
Судьба поэта – это не дорога
Откуда-то куда-то… это крик
Вот твари усомнившегося Бога,
Потерянного мира детский лик.
Поэт не знает точного названья
Предметам жизни и наветам снов.
Его судьба – предзнанье, предстоянье
И переполагание основ.
В тайге людской, которая тем шире,
Чем уже круг знакомых чудаков,
Поэт идёт, короткий век транжиря,
Как горстку неразменных пятаков.
1993
***
Кого поистине полюбишь,
Не трогай никогда руками:
Пускай лучистая завеса
Не размыкается меж вами.
И даже если мукой крестной
От сени веет милосердной –
Оставь любовь свою небесной,
Верни её право быть бессмертной!
1993

235
***
Всякая душа – невидимка…
Мёрзлый город. Морок. Дымка.
Корка чёрного мороза.
Хочет бедный невидимка
Моментального наркоза.
В темноте, вопя от боли,
Липнет к сумрачным прохожим,
То ли слишком тонко, то ли
Чрезвычайно толстокожим.
Эти – глухи. Эти – слепы.
Нестерпимо мирозданье,
Кирпичи его и скрепы,
Смут и смет переизданья,
Чья-то битая посуда,
Строп скрежещущее тренье –
И, неведомо откуда,
Возникающее зренье:
Вспышка. Светлое окошко.
Чисел ломкая колонка.
Вот и всё. Так надо, крошка.
Засветилась фотоплёнка.
1995
***
Я бы даже сказала: триумф предвкушенья ухода…
За домашней стеною – какой-то тревожащий стук.
Вариант с кастаньетами – и «Арагонская хота»
Выбивает судьбу из твоих притерпевшихся рук.
Ночь и ветер стучат. Ночь и ветер владеют умами.
Каждый ночью и ветром хотя бы однажды судим:
По рукам и ногам обовьёт змеевидное пламя –
И веками потом можжевеловый стелется дым.
1996

236
***
Прочти меня, мой Чёрный Человек,
Как в бренном мире Крест читает Розу,
Как музыкант, не размыкая век,
В самом себе читает «Лакримозу»…
Листай меня, не брезгуя, подряд
С моим почётом и моим позором:
Пускай страницы тлеют и горят
Вслед за твоим колеблющимся взором…
1997
Сентябрь
Всё дальше даль, и холоднее холод;
Прозрачней дым и ближе горизонт:
На три парящих радуги расколот
Армагеддонских сил восточный фронт.
Там ангелы в беззвучной брани бьются,
Перемежая в небе свет и тьму,
Но сердце не даёт себя коснуться –
Ни ангелам, ни Богу… никому.
2004
***
Разве я цветок или письмо?
Ахматова
Твоей наивной отроческой лжи –
Не хватит бинтовать мои запястья…
Да! не переступаемы межи
Вчерашнего и завтрашнего счастья…
Да! счастье не хранится, как письмо,
И на пути не ставится, как веха…
Оно – скорее шрам… оно – клеймо…
Геральдика палаческого цеха…
Я эту боль пытаюсь утолить,
Ловлю в тумане свет огней сигнальных,
Но некому со мною разделить
Горчайшую из трапез поминальных.
2006

237
***
Мой голос – для тебя, и ласковый, и томный…
Пушкин
– Твой голос для меня … лишь для меня…
Роняет лес багряный свой убор…
Душа уязвлена – средь бела дня –
Не сумраком, а … вальсом… ля-минор…
И среди вальса – в звуках – там, внутри –
Я начинаю думать и дышать…
Вдох… выдох… сердце… губы … раз-два-три…
Как будто ранку пальцами зажать.
Мы так с тобой устали… отдохнём!
Немедля пыль от крыльев отряхнём –
И ввысь… где листья … тучи… звёзды – ввысь…
– Не торопись, душа!..
– Не оглянись!..
2006
***
Какую броню надеть, чтобы ты меня не понимала?!
Из частного письма
О том и об этом – не надо – забудь…
Завяжется смысл – оборви…
Твой ангел, тебе пролагающий путь,
Твоей не достоин любви…
Кто любит читающего по глазам,
Кому и душа – как стекло,
Кто знает, как надо, но волен ты сам
Решать, где добро, а где зло?..
Кто любит того, кто приходит во тьме
Открыть заплутавшему свет?..
Кому не нужны все твои резюме –
И даже согласие – нет?..
Кому интересна душа мудреца?
Кто бросил бы медь богачу?
Кто кровь с лучезарного смыл бы лица?
Кто солнце одел бы в парчу?
Всё – так. Ты о нём не печалуйся. Бди.
Но в час торжества твоего
Хоть раз – напоследок – любя – припади
К израненным пальцам его…
2010

238
***
Назло распространившимся заразам,
Грозящим человечеству чумой,
Меня не отпускает Высший Разум
И собственный, не выдуманный – мой.
Он вечно бдит. В любое время суток.
Сон будоража. В грёзах мельтеша.
То как неугомонный мой рассудок.
То как моя бессмертная душа,
Которая, поддавшись перегреву,
Нет-нет да зверем скинется во мгле:
Поскачет красной белкою по древу,
Помчится серым волком по земле,
Или орлом – по выспреннему полю,
Чтобы, познав свободы сладкий бред,
Вернуть себе желанную неволю,
Как выстраданный суверенитет.
2011
***
Не вечер и не утро… полный полдень,
Уже переваливший за отметку
Зенита и предчувствующий ночь,
Которая грозит, но обещает
Не то чтобы желанное прощенье,
Но всё же снисхожденье к пешеходке,
Заночевавшей у камней Гермеса…
Вчера в такую ночь душа глядела –
Звенящую руладами цикад,
Колеблемую лихорадкой моря
В болезненно раскинувшемся мраке…
И в чёрном небе только голос друга
Мерцал ей, как подарок Ариадны, –
То вспыхнет, то погаснет, и за ним,
За голосом безумца-паладина,
Она была готова ускользнуть
В смертельный путь к утраченной святыне,
Но так, чтоб миг ухода длить и длить
И самым этим мигом упиваться,
Как бы глотком последнего причастья…
О время невечернее моё,
ещё продлись –
зарёй багрянородной

239
И лёгким пеплом чувственности поздней,
Рисунком прежней страсти… Коктебель
Теперь тебе любовник… Херсонес –
Дневник твоих разорванных романов,
И моря симфонические звуки –
Прощальный лепет нежности твоей…
Чего ж ты хочешь, бедная душа?
Трагедией какою насладиться,
Какую мизансцену разыграть?
Какую отвечающую душу
Из темноты неосторожно вызвать,
Чтоб для себя опустошить её
И отпустить, как призрак, на свободу?
Не спрашивай… не жалуйся… терпи…
Зарёю невечернею останься
На полотне, которое художник
Замыслил, но ещё не воплотил,
А замысел – живёт, помимо воли
Творца, распространяясь и вникая
Наитием в чужой грядущий день…
Пусть этот день лучом твоим посветит…
Пусть это небо почерк твой запомнит…
Пусть это море голосом твоим
Пифагорейским сферам отзовётся…
И пусть тепло горячих губ твоих
В костре плодоношенья – растворится…
Лампада невечерняя, пылай!..
2011
Валькирия
И.Х.
Разве я тебе доктор, дремучий туман октября?
И тебе – половинка луны на проломленной крыше?
И тебе – полоумное небо? Ты кажешься выше,
Чем вчера, чем обычно, но это, наверное, зря…
Всё равно в этой дымчатой раме – гляди не гляди –
Отраженья скользят, преломляя пространство, не наши…
Пусть же рваная мышца в холодной, как урна, груди
Сокращается в ритме ко рту подымаемой чаши!
Боль моей пустоты – пустоте обступившей в ответ…
Пустота пустоте просто так не пошлёт отраженья:
Плоть нужна пустоте, чтобы ею заполнился свет
И высокие тени пришли в роковое движенье…
Зря мерцает курсор и запавшая кнопка пищит –
Никого красота не спасёт, и любовь не излечит,
Но глядится весь мир в мой обшарпанный бронзовый щит,
Где с имперским орлом состязается раненый кречет…
18.10.2011

240
Галина ЯКУНИНА
Наследие
И всё же тайна есть в моём народе,
И крест его ни с чем нельзя равнять.
Какие поколения уходят,
Нам только предстоит ещё понять.
Их маем небывалым осиянны,
Ценой его стократ оглушены,
Мы после них откроем не романы,
А письма, песни и стихи Войны.
Великое и страшное наследство
Предсмертных и бессмертных этих строк
Послевоенным нам,
послесоветским
Оставлено на самый крайний срок.
Чужим его присвоить невозможно.
Лишь наши дрогнут души и уста,
Узнав сквозь время, сквозь мороз по коже,
Сквозь слёзы бессомненного родства:
«ВСТАВАЙ, СТРАНА…»
Неумолимый график
Смертей и смут диктует наш черёд
Из песен отчих,
писем,
фотографий,
из пепла на крови собрать народ.
* * *
Не страна победила страну –
Мы в войне победили Войну.
Победили такою ценой,
Что не снилось стране ни одной.
Мир спасённый,
Оставь ложь и лесть
И не лезь ты нам в душу, не лезь.
Нашу боль, нашу память не трожь,
Не пытай: всё одно не поймёшь,
Почему пред великой бедой
Мы едины душой и судьбой,
Почему рядом с нами в тот час
Вся Россия: до нас, после нас,
Вся незримая светлая рать…
Мы не можем Войне проиграть.

241
Г о л о с
Я – голос, я – тихий голос
Земли бездольной моей,
Её материнства горесть,
Недетская грусть детей.
Я – боль стариков забытых,
Печаль деревень - пустынь,
Погостов, водою смытых,
Сожжённых дотла святынь.
Я – горечь надежд недолгих
И свет непогасших глаз
Всех, преданных ей и долгу,
Всех – преданных … и не раз.
Мне, дальней весны предвестью
Среди беспросветных вьюг,
Быть плачем её и песней,
И – верой, что выше мук.
В её ветра штормовые
Мой голос навечно влит:
Не я говорю о России –
Она во мне говорит.
Лезгинка на уссури
Волны смолкли, страшась
зацепить раскалённый край пляжа.
И жюри от жары сатанело при каждой заминке.
Но жалело в душе
дагестанских парней в камуфляже:
не спеклись бы в кирзе,
не спалили бы крылья лезгинке.
С удивленьем, восторгом
вбирали берёзы-подростки
ритмы рек ледяных,
эха горного голос гортанный.
А солдаты, помедлив,
привстали на шатких подмостках
на носочки и – взмыли
над русской полынной поляной.
Что творили они
на речном допотопном понтоне –
семь сердец, семь лучей –
танец, словно алмаз, ограняя!
Разве можно без слов
так сказать о любви и о доме,
чтоб семь радуг обняли
Россию – от края до края?

242
Чтобы вышли мы к ним –
из палаток, из тени дубравной,
из поруганных вер
и обманом отобранных родин...
Если б слышал Кавказ,
как кричат его мальчикам «браво»
с берегов Уссури дети разных эпох и народов!
Если б видели те,
кто их судьбы заочно решает,
матерям сыновей
возвращая в свинцовом «конверте»,
как лезгинку на «бис»
вызывает народ –
ВЫ – ЗЫ – ВА – ЕТ!!! –
словно это вопрос
для России всей жизни и смерти…
Путь
На холме по-над морем
Земля гола:
Ни кусточка, ни деревца –
Всё кресты.
А с холма во все стороны –
Даль светла,
И душа слышит благовест
С высоты.
Так ей хочется верить,
Что мир воскрес,
Что не будет отныне
Утрат и слёз…
За холмом оставив
Деревню и лес,
Поднимаются матери
На погост.
Каменистой дорогой
Всё вверх да вверх –
Прямо к небу,
Где нет никаких оград,
Где судьба, не спросив,
Породнила всех:
Три сыновних креста
В облаках стоят.
Ах ты, Русь-безотцовщина...
Всё трудней
Тебе выжить:
То бунт, то глад, то война.

243
А земля угасает
Без сыновей –
Оттого и могилой пахнет она.
Но, полынью иссохшей
Шурша у ног,
Шепчет горестно вслед,
Куда бы ни шёл:
«Без корней и кроны,
Кто ты, сынок?
Только ствол…
Оружейный послушный ствол».
Плач полей,
горечь ветра…
Во мгле, в дыму,
Сколько сгинуло вольниц,
А воли нет.
Только – холм,
На который по одному
Мы восходим,
Выходим на Отчий свет.
Где над тихим погостом –
Небо одно.
Где просить себе
Лучшую долю – грех.
Где три матери в чёрном
Делят вино
Да кулич освящённый – один на всех…
Неопалимая купина
Посвящается Л. Горину

Во всех воплощеньях земных
И скитаньях,
В отчаянном поиске
Смысла и света
Россия – извечное нам
Испытанье
Мечтой неотступной,
Тоской безответной.
В России душа
Не подвержена тленью,
Хожденья по мукам ея
Не исчислить.
Рождаемся русскими –
Во искупленье
Незрелости духа,
Несмелости мысли.

244
Среди упоительных
Далей и высей
В неволе незримо
И зримо нас держат.
И страшен наш бунт –
Оттого, что бессмыслен:
Мы вновь возвратимся
На круги на те же.

И вновь нас подвергнут
Обряду крещенья
Огнём, где, казалось,
Дотла мы сгорели.
И небо замрёт,
Побледнев от волненья:
Какими мы выйдем
Из этой купели?
Как трудно вставать…
Не моля о прощенье,
Приемля свой крест
С обречённой отвагой,
Россия сама для небес –
Откровенье:
От рая до ада –
Полслова,
полшага.
Исход наш, предел –
Никому не известен.
Любовь, либо ненависть –
По вдохновенью.
Но в удали плясок,
И в радуге песен –
Наш вызов судьбе,
Наша вера в спасенье.
… А кони летят во всю мочь
Бездорожьем
Сквозь холод и мглу,
Сквозь столетья лихие.
И светится тихо
Лик Матери Божьей
В огне купины,
Что зовётся Россией.

245
Старый альбом
Эти гвоздики
На выцветшей скатерти,
Этот потёртый
Альбом на столе…
Наши отцы молодые
И матери –
Что вы оставили нам
На земле?
Прах отрясая
Немилого прошлого,
С песнями бурям навстречу
Рвались.
Всё на алтарь революции
Брошено:
Молодость ваша,
здоровье
и жизнь.
Вы не смущались
Небесною карою,
Веруя свято:
Заря занялась!
Вы отрекались
От мира от старого,
Нас призывают
Отречься – от вас.
Только мы старше.
И горькою памятью
Мы не клянёмся
Уже никому:
И без того
В нас впечатаны намертво
Лица родных,
Что прошли Колыму.
Именем их
Нам навек заповедано
Помнить
И детям своим передать:
Можно быть дважды
И трижды быть преданным,
Но самому –
Никого не предать.
Верным остаться
Неласковой родине,
Чести поруганной,
Долгу, мечте.

246
В нищей России,
Невесть кому проданной,
Свету служить
И учить красоте.
…То ли закат,
То ли утро столетия.
Терпим опять,
Стиснув зубы во мгле.
Ваша любовь, может,
Самое светлое,
Что нам осталось
На этой земле.
Ею спасаемся.
Помним, голодные:
Не укради,
не солги,
не убей.
Власть не была
И не будет народною,
Ибо не видит
В народе – людей.
Только болит
И волнует,
И помнится
Всё, что оплачено
Кровью людской.
…Конь вороной
Над мальчишкой-будённовцем
Замер и – ждёт
Там, вдали,
За рекой.
Р у с с к и е
О чём молить всевышнего Судью?
Он не изменит то, что происходит.
Мы, русские, идём в свою судьбу,
Как парусник в огонь небес уходит.
Нам никогда ветров попутных нет.
С былых надежд вся позолота стёрта.
Закат сулит нам штормовой рассвет,
Но струны мачт поют победно форте.
Мы умирать умеем – но не жить.
Спасённый нами
мир нас ненавидит.
А мы – идём, чтоб головы сложить
За тех, кто после нас рассвет увидит…

247
Час наречённый
Вот она, горечь
Библейского знания:
Час наречённый
Судьбой не отсрочится:
Самые главные испытания
Одолеваются в одиночестве.
Где же ты, Отче?!
Отрадой,
Отравою
Станет урок,
В одиночку усвоенный?
Даже любовь
Не делится надвое:
В каждой душе
Прорастает по-своему.
Мы одиноки
Пред Богом и совестью
В тайности,
таинстве самотворения.
Жизнь – это шаг
Между Небом и пропастью
В наше бессмертие
Или – забвение…
Простреленный крест
К возвращению флага Сибирской флотилии
Компас истории – как же он прост!
Холм, на юру – берёзка.
Стрелкою тень легла на норд-ост…
Где твой причал, Русский остров?
Где цитадель твоя?
Вздох ветерка
эхом витает в травах:
Вправо ли, влево листаешь века –
нет виноватых и правых.
Скорбно молчит заповедная высь,
Стынет стон древнего дола:
«Русь, ты мессий своих берегись
пуще татар и монголов!».
Тяжки десницы родимых вождей:
Раны в груди – сквозные.
Справа ли,
слева рубцов-рубежей
Русские
без России…

248
Держава
В. Распутину
Мне говорят, что на краю Россия.
А на краю России на меня
со стен часовни в слабом свете дня
глядят Матрёны,
Ксении,
Марии.
Великие праматери мои,
Босые лады русских богомазов…
На всём пути Державы сколько Спасов
Взошло на вашей
молодой крови!
Наследуя лишь подвиг отреченья,
Вы молча, долг над горем вознеся,
Держались – и держали небеса
Свинцовые
над каждым поколеньем.
А новый век держался за подол,
И вслед за мужем шла повестка сыну,
И плакала, припав к плечу осины,
Весна-вдова
над пеплом бывших сёл.
Страна-полынь… Тебя зовут рабою
Лишь те, кто сам утратил честь и стать.
В войне трудней всего не воевать,
А для победы –
отступать без боя.
И все слова, что дух Руси ослаб
И близится закат её печальный,
Страшат, пока не встретятся с молчаньем
До немоты усталых
русских баб.
В таком молчанье кедры вековые
На самой круче, на семи ветрах
Качают луч рассветный на ветвях
И держат,
держат на краю
Россию…

249
Ольга КУЗЬМИЧЁВА-ДРОБЫШЕВСКАЯ
«НА ТОНКОЙ СТРУНЕ…»
Сотовая связь
Чтенье «мобильных признаний». Грущу.
В сердце звонки SMS не пущу.
Холодно. Колкие звёзды в ночи.
Света лучи тоже не горячи,
синий мелькает в руке огонёк –
синий капкан…
Безголосый намёк:
«Как бы любовь у нас. Как бы хочу».
Буковки ткут сообщений парчу.
Может, укутаюсь в сети-слова,
сотовой связи закружит канва,
что и любовной-то не назовёшь…
Цепкими строчками звякает ложь.
…………………………………….
SMS:
Мне как бы жаль… как бы очень печально –
как бы целую тебя виртуально.
* * *
Запрокинутый взор к небесам…
Я – вода, я – река голубая.
Кто же ты? Догадаешься сам? –
Небосвод мой от края до края.
То ли я разлилась в вышине,
то ли ты отразился на глади –
всё равно… Мы на тонкой струне
притяженья вселенского ладим.
* * *
Ах, надену любимое платьице красное,
обхвачу крепко талию я пояском,
позабуду обиды и ссоры напрасные,
и – за город, а там – по траве босиком,
по знакомой тропинке в лесу, до излучины
нашей чистой реки, да к могучей сосне
прибегу, запою свою песенку лучшую,
ты услышишь – придёшь на свиданье ко мне.

250
И закружатся чайки в стремительном танце,
обожжёт нам ступни раскалённый песок,
и прошепчет река: «Вам нельзя расставаться»…
Соскользнёт, заалеет в песке поясок.

* * *
Держи меня! Я – странница. Держи!
Любовью крепко-накрепко вяжи…
Слетело с безымянного кольцо,
и камешек рассыпался пыльцой,
осколки сердца ветры замели
с земли до неба, с неба до земли...
Свободу пью изгнанницей всех стран
до боли в глотке, до саднящих ран,
мне в вены въелась воля, будто ржа.
Безумец! Не удержишь птицу-жар.
Читай сиянье звёзд во млечной мгле:
поэту мало места на земле…
Памяти мамы
Кладбищенское поле.
Стою среди крестов.
Поверить трудно, больно,
теперь вот здесь твой кров,
теперь сюда с цветами
иду ко дню рожденья,
иду к любимой маме
в столь тихое селенье.
Не приняты здесь песни,
а как с тобой мы пели,
лишь соберёмся вместе…
Теперь поют метели,
да ветры в непогоду
печаль холмов молчащих
возносят к небосводу
с молитвами скорбящих.
Прости! Прости, что плачу…
О Боже, Крепкий, Святый
дай силы мне, иначе
не вынесу утраты…
Родная, спи покойно.
К Святым взываю:
– Пусть
душе твоей достойной
лежит пресветлый путь.

251
Одиночество
Как зябко в тишине осенней тьмы!
И снег летит в стекло тяжёлый, липкий,
так нервно бьёт смычок по струнам скрипки,
стенающей в предчувствии зимы.
Окно напротив светом маяка
пронзает сети веток оголённых,
видны в нём силуэты двух влюблённых –
их сблизила погоды маета…
А в сердце у меня скрипичный строй
звучит надрывной темой Паганини,
и чувства покрывает колкий иней,
звенящий одинокою струной.

* * *
В безропотном падении листа
я слышу звук дрожащий клавесина.
Осенняя мелодия проста,
как голая, озябшая осина.
Во всём сквозит сиротская тоска,
щемящая ледком, и в глянце – лужи,
и солнца живописного мазка
не видно на холсте предзимней стужи.
И ржавою окалиной клейма
к земле приник покорно лист последний,
А вместе с ним утих мотив осенний.
Порошею в тиши шуршит зима.
.
Канун зимы
Ничем не нарушаемый покой
витает в острожном ноябре.
Нависло небо – доставай рукой.
Туманна тишина в пустом дворе.
Листва приникла намертво к земле,
напившись леденеющей воды.
И вечером в фонарно-сизой мгле
ни лучика не видно, ни звезды…
С утра – за город! В призрачном лесу
шаги мои по хвое прошуршат.
Давно осины сбросили листву,
а сосны? А у сосен – иглопад…
И сквозь туман из леса, на простор,

252
берёзки вышли, встали тесно в ряд:
уже не греет их листвы костёр –
на фоне сосен бледные стоят.
В канун зимы притихший лес люблю –
макушками он тянется до звёзд.
Нарушу тишину: «Эй, Лёли-лю!..»
И птицы вдруг взлетят с остывших гнёзд.
В стужу
Пушистые шарики – воробьи
в голых ветках зимы скучают,
искры снега в лучах встречают,
спрятав в пёрышках души свои.
Всё в природе замёрзло. И птахи
эхом жизни чуть слышным застыли,
но, пока светит солнце, забыли
леденящего голода страхи,
а когда есть надежда и крошки –
детских рук безобидных забота –
так ещё полетать охота,
почирикать, хотя бы немножко.
* * *
Я хочу, чтоб на вашем лице
озорно заиграли смешинки,
а на вашем замёрзшем крыльце
вдруг растаяли разом снежинки.
И тогда на порог босиком
я ступлю, как девчонка, бесстрашно,
и упругим сорвёт сквозняком
занавески сомнений вчерашних.
И нахлынут и слёзы, и смех,
снег с дождём, солнце жаркое с вьюгой…
Кто сказал, что любовь – это грех,
если созданы мы друг для друга.

253
* * *
Сорвалось вороньё, разгалделось,
растревожив рассветный туман.
Сгинул сон. И душе не летелось.
Вороньё, как враньё. Сон – обман…
Шла песком золотистым и зыбким,
в небе звёздном не видела туч,
шла на зов несмолкающей скрипки,
чей смычок, словно солнечный луч.
И рассвет распахнул занавески.
Устремилась навстречу ему
светлой дымкой, счастливой невестой
на порог к жениху своему.
Только молнии вдруг засверкали,
взвился пылью песок до небес,
и кружили вороны, кричали,
будто правил полётами бес.
Закричала и я. Белой птицей
пролетела сквозь тучу тоски…
Ты ещё будешь долго мне сниться.
Будет память царапать листки.
Сонет о разлуке
Неуверенно выводит слог рука…
Так неверием разрушены надежды.
Ты ушёл. Уже не будет жизнь, как прежде.
Дверью хлопнул. Будто выстрелил: «По-ка!»
Мне ж казалось, мы повздорили слегка.
Нам бы сбросить все обиды и… одежды.
Но листаю письма старые: как нежно
в них любовью дышит каждая строка.
Холодно с утра. Дано ль весне случиться?
Знали – с юга в зиму не летают птицы.
И по льду ступают люди, семеня.
И тебе скользить на дальний перекрёсток –
за предел судьбы моей. И ветер хлёсток…
Разгорелись письма. Греюсь у огня.

254
* * *
Любовь –
одна на двоих.
А боль –
своя у каждого.
Вчера –
и песня, и стих.
Теперь –
огни бумажные,
они
горят и горят,
и горя нет –
не важно им:
иль ты –
убийца-солдат,
убийца ль – я.
Отважно мы
в любви
играли в войну.
И смерть –
своя у каждого.
А Бог простит ли…
вину
двоим –
одну
укажет нам.
Простая математика
1.
Из пунктов А и Б
мы вышли навстречу друг другу,
мы шли навстречу друг другу
со скоростью,
равной
любви…
Но в пункте нашей встречи
мы не узнали друг друга
и мимо друг друга прошли
со скоростью,
равной
разлуке.
2.
Ты подарил мне
столько обещаний и грёз,
что хватило бы жизни на три,
но не хватает и на две
наши жизни,
так как мы не можем
сложить их
в одну.

255
* * *
Клавиши рояля перекрашу
чёрные в зелёно-жёлтый тон,
и на белых – лепестках ромашек –
тихо подберу «Вечерний звон».
Вспомню юность, снова разыграю
два вопроса: любит или нет.
И на клавишах судьбы гадая,
вновь желанный получу ответ.
Пухом тополиным, ароматом,
музыкой наполнится простор,
и по нотам розовым заката
гимн любви подхватит птичий хор.
* * *
…человек есть не что иное,
как узкий мостик между природой и Духом…
Герман Гессе
Закрываю глаза… И вижу
тусклый свет над скоплением крыш.
Фонари. Облака. А чуть выше –
недоступная звёздная тишь.
Но вселенной туманная просинь
тем, кто слышит, нетайно поёт
о любви, что прощенья не просит
и живёт, бесконечно живёт;
и нисходит небес откровенье:
между тленным и вечным есть связь –
тонкий мостик – полёт сновидений
и стихов предрассветная вязь.
Серебряная пыль
Как в картинах Шагала
я летала во сне
и по крышам шагала,
город спал в тишине.
Отдалялись проспекты,
меркнул свет фонарей,
только лунный прожектор
мне сигналил: «Скорей
посмотри: выше – чудо! –

256
в мире звёзд ночи нет,
ты поймёшь, отовсюду –
только свет, только свет!..»
Спящий город не слышал
шёпот звёзд в вышине,
и старинные вирши
нисходили ко мне,
и серебряной пылью
оседали на лист.
И обрёл дух мой крылья,
позабыв, путь – тернист!
И любовь зазвучала
В Млечной той Пелене…
Как в картинах Шагала
Я летала во сне.
* * *
Мой голос – свыше ниспосланный ключ –
родник знойной крови, река звучной речи,
что песнею льётся, летит облаками…
Мой голос – мудрый магический ключ
надёжно замкнёт пред ворогом двери
и их разомкнёт для любимого настежь…
Мой голос – плоть, материнский мой ключ,
он был до меня, и он в сыне продлится,
вселенскою нитью связуя миры,
вбирая в себя, растворяя в пространстве
рожденье и смерть – любви откровенье,
сияния ритм – божественный пульс…
Мой голос – мой логос – мой слог и
мой путь.

257
СКРЕЩЕНЬЕ СУДЕБ
В первые месяцы Великой Отечествен-
ной войны почти одновременно в журнале
«Новый мир» (№ 11–12, 1941 г.) и газете
«Правда» (14 января 1942 г.) было опубли-
ковано стихотворение Константина Си-
монова «Жди меня».
Именно празднование 70-летия на-
писания стихотворения положило начало
моим размышлениям, оформившимся в
нижеследующий текст.
Опираясь на четвертьвековой писа-
тельский опыт, знаю, что появление в
моём поле зрения той или иной темы всег-
да не случайно.
Так произошло в начале двадцать пер-
вого века накануне юбилея Александра
Яшина, когда вологодское издательство
обратилось с просьбой высказать о совре-
менном прочтении произведений писате-
ля и поделиться мыслями о роли Яшина-
писателя в моём авторском становлении.
Подобные тематические рифмовки
происходили в моей жизни и с именами
Пушкина и Лермонтова, Николая Рубцо-
ва и Николая Дмитриева, Олега Шестин-
ского и Евгения Войскунского, становясь
сюжетами статей, эссе и стихов.
С ещё большим трепетом я вчитывал-
ся в стихотворение, когда узнал, где оно
было написано: 1941, Переделкино, дача
Льва Кассиля, Серафимовича, 7.
Вот отрывок из газетной статьи, содер-
жащей в себе это недостающее для меня
звено: «Деревянная дача. На первом этаже –
кухня, на втором – спальня и кабинет. Си-
монов, получив назначение в "Красную
звезду", ждёт на даче Кассиля, пока под-
готовят к командировке редакционный
пикап. Тогда, в конце июля, он и пишет
"Жди меня". Вечером читает новые сти-
хи Кассилю. (Дмитрий Шеваров, dmitri.
shevarov@yandex.ru "Российская газета" –
Неделя №5647 (271).)
Порог этого домика почти через пол-
века я переступлю, чтобы встретиться с
поэтом Евгением Винокуровым. Он в тот
августовский день 1986 года, вопреки «ста-
раниям» ректора Е. Сидорова (отдавшего
моё место какому-то номенклатурному
грузинскому писательскому недорослю),
волевым решением «зачислял» меня в
свой семинар в Литературный институт.
Я уверен, что и моя поездка на Смо-
ленщину в 2011 году с презентацией ан-
тологии современной литературы России
«Наше время», во время которой в оче-
редной раз было услышано, но совсем по-
новому осмыслено стихотворение Миха-
ила Исаковского «Враги сожгли родную
хату», была ещё одним звеном в общей
цепи закономерностей.
«ВСЕМ, КТО ВМЕСТЕ ЖДЁТ»
Вот канонический текст «Жди меня»
из собрания сочинений К. Симонова.
* * *
Жди меня, и я вернусь,
Только очень жди.
Жди, когда наводят грусть
Жёлтые дожди.
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара.
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придёт.
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждёт.
Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
Борис ЛУКИН
МЕНЯ ПО-РУССКИ ПОМЯНИ…
(Речь «О поэзии военной поры» на праздновании в Москве в библиотеке
им. К. Симонова 70-летия стихотворения «Жди меня».)

258
В то, что нет меня.
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души...
Жди, и с ними заодно
Выпить не спеши.
Жди меня, и я вернусь
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: "Повезло".
Не понять, не ждавшим, им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил – будем знать
Только мы с тобой.
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.
1941
В публикации 1941 года строки первой
строфы читались так: «Жди, когда других
не ждут, Изменив вчера». Симонов рабо-
тал над этой строкой довольно долго, есть
несколько вариантов только с датировкой
1941–1942 гг. С одной стороны, можно го-
ворить, что поэт двигался от дневниковой
искренности к обобщённости темы. Но
при внимательном прочтении симонов-
ских стихов тех лет станет понятно разли-
чие для поэта в значениях слов «изменив»
и «позабыв», хотя бы в ключевой состав-
ляющей – отсутствие небытового трагиз-
ма у одного из них.
Симонов, тогда 25-летний (извест-
ный!) писатель, офицер, к факту измены,
в смысле временного сожительства (да
простит читатель некоторую юридиче-
скую скрупулёзность), относится, можно
сказать, снисходительно. Вот что мы мо-
жем прочесть у него: «Я не скучал в провин-
ции,/ Довольный переменами,/ Все мелкие
провинности/ Не называл изменами» («Я
много жил в гостиницах…», 1941, май).
Можно увидёть, что «измена» в воен-
ное время, в прифронтовой ли полосе или
на линии фронта, трактуется автором даже
в положительном смысле, т.е. толерантно
оправдывается: «На час запомнив имена,/ –
Здесь память долгой не бывает,/ – Мужчи-
ны говорят: «Война…» –/ И наспех женщин
обнимают./ Спасибо той, что так легко,/
Не требуя, чтоб звали милой,/ Другую, ту,
что далеко,/ Им торопливо заменила./ Она
возлюбленных чужих/ Здесь пожалела, как
умела…» (1941).
Хотя (чтобы картина в моей выборке
не выглядела заданной) появляется у по-
эта и другое осмысление тех же поступков:
«В ту ночь, готовясь умирать,/ Навек забы-
ли мы, как лгать,/ Как изменять…» («Дом
на Вязьме», 1943). И ещё: «В другое время,
может быть,/ И я бы прожил час с чужою,/
Но в эти дни не изменить/ Тебе ни телом, ни
душою.» («На час запомнив имена», 1941).
Именно рождение такого взгляда на
«измену» приведёт в итоге к замене в тек-
сте стихотворения «Жди меня» на «поза-
быть»…, но тут мы забежали несколько
вперёд.
Однозначное жёсткое отношение к
факту измены формируется у автора толь-
ко в адрес женщины. Поэт не может по-
зволить женщине измену (не важно в тылу
или в оккупации она находится), потому
что этот поступок может повлечь за собой
желание «позабыть» солдата. Об этом пи-
шет Симонов в «Открытом письме» (1943)
стихотворение в адрес жены погибшего
товарища. Товарищ погиб, и письмо жены
прочитать перед боем не успел. Вот не-
сколько строк из стихотворения: «Быть
может, память коротка/ У вас… Вы на-
писали, что уж год,/ Как вы знакомы с но-
вым мужем,/ А старый, если и придёт,/ Вам
будет всё равно не нужен…/ И кстати,/
Теперь вам никакой нужды/ Нет в лейте-
нантском аттестате».
Симонов, пожалуй, не столько по-
ражён подобной «памятью короткой» и
осуждает её поступок как мужчина, он
скорее негодует, что «измена» и отказ от
прежде любимого человека имеет тяжё-
лые нравственные последствия: узнавшие
о житейском факте (действительно, с кем
не может случиться подобное) бойцы на-
чинают сомневаться и в своих жёнах: «А
вдруг не вы одна смогли,/ Вдруг кто-нибудь
ещё получит?/ (Письмо. – Б.Л.) / На суд да-
лёких жён своих/ Мы вас пошлём./ Вы кле-
ветали/ На них./ Вы усомниться в них/ Нам
не минуту повод дали».
И здесь важна не «измена» человеку,
как поступок одного в адрес другого, а

259
именно ключевой смысл события, выра-
жаемый в «Жди меня» словом «позабыть».
Позабыть не человека как личность. Сол-
дат, можно сказать, теряет на войне лич-
ностное содержание. Он представляет не
себя самого – он един с Родиной, а стало
быть, забывается изменщицей сама Идея
Родины, ради которой и воюют солдаты.
И слово «позабыть» в этом контексте
(даже если с первого взгляда многим пока-
жется парадоксальным) становится анто-
нимом «помянуть». Но «помянуть-вспом-
нить» не погибшего, а живого. Именно
этот смысл слышим в словах солдата из
стихотворения «Жёны»: «Меня по-русски
помянёт…/ За чёрной фронтовой чертой…».
Это скрытое поэтом внеличностное
содержание солдата в «Жди меня» и вы-
вернутое наизнанку значение слова «по-
мянуть» притягивает к себе читателя на
подсознательном уровне.
ВРЕМЯ И МЕСТО
Думаю, что Симонов немного лука-
вил, когда неоднократно говорил в интер-
вью, что «Жди меня» мог написать и кто-
нибудь другой.
Зная сегодня советскую поэзию той
поры в достаточной полноте, можно ска-
зать,чтостольоторванныеотсоциалистиче-
скойдействительностистихиникто(почти!)
не мог позволить себе не только писать, но
в случае написания и публиковать в СССР.
Реалии строящегося молодого советско-
го мира (без критики, эзоповым языком про-
говорённой, вычитываемой почти с лупой в
каждой строке нынешними литературо-
ведами), текстуальные ссылки на место
и время действия, особенно в предвоенные
и военные годы, на роль партии и лично т.
Сталина, в конце-то концов, были обяза-
тельными для поэтики тех лет – так я ска-
зал бы, опираясь на чтение современных
исследователей, а не на изданные в те годы
книги, и если бы поленился пролистать
номера ведущих в те годы толстых журна-
лов «Октябрь», «Новый мир» и «Знамя» за
1940–1942 годы.
Задача простая – ответить на вопрос:
есть ли там стихи о любви?
Оказывается, есть и много (но не буду
перегружать читателя перечислениями).
Есть, например, поэма Павла Шубина
(очень похожая на симоновскую «Первую
любовь»). Легко прошли цензуру произ-
ведения «забитой властью» А. Ахматовой,
которой позволяют в предвоенные годы
публиковать не только двусмысленные,
почти антисоветского содержания пере-
воды, но и лирику, и стихи 30–40-х годов,
не имеющие отношения к бурным инду-
стриальным советским дням, среди них:
«Борису Пастернаку» («Он сам себя срав-
нивший с конским глазом»), «Годовщину
весёлую праздную» (не про Великий Ок-
тябрь. – Б.Л.), «Когда человек умирает»,
«И упало каменное слово…» и т.д. Всё это
в № 3 «Звезды» за 1940 г., открывающемся
её же посредственными и явно заказными
стихами о Маяковском.
В начале сороковых всё больше по-
этических книг выходит с подзаголовком
«Лирика».
«Любовная лодка», разбившаяся за не-
сколько лет до того, по представлению
Маяковского, «о быт», вдруг была подня-
та со дна, отреставрирована и шустренько
так понеслась по волнам в даль светлую.
Для расширения общего кругозора не
мешает упомянуть, что в это время пишут:
Михаил Дудин, Александр Твардовский,
Дм. Кедрин, Ольга Берггольц, Александр
Решетов; я перечислил только молодых,
но уже известных авторов (оставив на вто-
ром плане службистов С. Михалкова,
А. Жарова и прочих, а также прекрасных
поэтов постарше, например Михаила
Исаковского и Леонида Мартынова).
В «Звезде» (№ 1 за 1940 год) публику-
ются «Заметки о современной поэзии»
Н. Жданова, где противопоставляются
поэмы А. Безыменского «Петербургский
кузнец» и А. Жарова «Варя Одинцова»
«Стране Муравии» Твардовского: «про-
чтите… вам станет ясно, что успех поэта
зависит не только от характера задач, ко-
торые он перед собой ставит, но определя-
ется… верным чувством жизни, умением
почувствовать и передать живое движение
обновляющейся действительности». И да-
лее: «Прочтите новые стихи К. Симонова
(далее упоминается ещё ряд поэтов. – Б.Л.),
и вы, вероятно, увидите, что, несмотря на
всю разность творческих приёмов, художе-
ственных принципов и т.д., самое ценное,
самое важное в работе этих поэтов связа-

260
но с их растущим вниманием к конкретным
человеческим судьбам… народной борьбы,
народной жизни, любви (выделено мной. –
Б.Л.) и работы».
Это не историческое отступление, а не-
обходимое предисловие. Так сказать, экс-
курс в историю. Иначе мы с вами упорно
будем смотреть на стихотворение «Жди
меня» из второго десятилетия XXI века,
времени перевернутой морали, отсутствия
нравственных идеалов и заштампованно-
сти сознания – похлеще, чем это было у
комсомольцев сороковых.
НАД НАШЕЙ ЖЁЛТОЙ
СУБМАРИНОЙ
Вернёмся к тексту и поговорим о столь
же ярком, сколько и часто обсуждаемом
образе стихотворения – «жёлтые дожди».
Чего только не наговорили по поводу
этого странного для русской средней по-
лосы эпитета. И про Монголию вспом-
нили, и про рассказы вернувшихся из за-
ключений и ссылок. Кому что позволила
фантазия и политическая ситуация. Мы
постараемся быть реалистичнее, менее
политизированными, уберём всё личное.
Конечно, не имея авторского объясне-
ния, особое наслаждение доставляет вслед
за предыдущими исследователями попы-
таться ещё немного поразмышлять над
текстом.
Учитывая, что Симонов явно не сим-
волист, трудно представить особой ав-
торской мистической нагрузки у эпитета
«жёлтые». И всё же стоит внимательно
присмотреться к смыслам, заложенным в
сочетании «жёлтые дожди».
Каждое из двух слов само по себе сим-
вол. У Симонова есть даже стихотворе-
ние «Дождь», маленькая поэма о войне.
Многовековая традиция мифологизации
объектов и роль их в судьбах людей при-
писывают этим словам глубочайший, по-
рой жизненно определяющий смысл.
Так «жёлтый цвет» трактуется в одном
из «Словарей символов» как наиболее
противоречивый по своей символике –
охватывающий весь спектр от позитив-
ного до негативного. Тёплые жёлтые тона
отсылают нас к солнечной символике зо-
лота. Этот цвет выбран Буддой как символ
смирения и отделения от суетного мира.
А ещё «жёлтый дождь» синоним «зо-
лотого дождя»; в греческой мифологии
в этом облике Зевс проник к запертой в
башне Данае. Последствия всем известны.
Считать, что Симонов в свои двадцать
пять лет был не настолько начитан, чтобы
видёть и знать всё это, настолько же наи-
вно, сколь и недалеко от истины. Время
совсем не благоприятствовало романтиче-
скому чтению и углублению в мистику, а
вот раннему взрослению куда как помога-
ло. В этот приблизительно период и при-
мерно в том же молодом возрасте пишутся
«Тихий Дон» Шолохова, «Барсуки» и «Вор»
Леонова, насквозь метафорические произ-
ведения с несколькими слоями подтекста.
Но, обратив ваше внимание на этот об-
раз, я не буду выставлять его на первое место,
хотя, как вы помните, это первая строфа сти-
хотворения.Здесьпоэтытольконащупывают
обычнофарватербудущейтемы,опираясьна
самые близкие и больные для души автора в
тот момент образы и сюжеты.
Так что же наводило грусть на героя
или его адресата, актрису В. Серову?
Столь рано нахлынувшая на того и дру-
гого золотая слава?
Или высказанные поэтом в других
стихотворениях «возможные измены»-
предательства?
Думаю, что мы с вами не докопаемся
до истины. Всё останется на уровне до-
мыслов. Одно мне кажется абсолютно яс-
ным, что эпитет этот не случаен. Он поис-
тине симоновский, и если и прибавляет к
ключевой идее стихотворения что-то, так
лишь подспудно акцентирует внимание на
трагичности и запутанности взаимоотно-
шений автора и адресата. Эта изначальная
трагичность привнесёт особый смысл фи-
налу. Если, конечно, в финале всё случит-
ся, как задумано, намечтано, напророче-
но, вымолено автором-героем.
Мы говорим про это потому, что вдум-
чивому читателю надо помнить о всём
спектре от негативного до позитивного
переживаемых автором эмоций при напи-
саний стихотворения.
(Дополнительная информация. В сти-
хотворении «В Заволжье» (1942) читаем:

261
«…Всё тот же поздний зной Висит над
жёлтыми степями».)
Следует отметить, что по технике ис-
полнения «Жди меня» – стихотворение
очень даже простенькое. Рифмы почти
примитивные, есть даже дубль «огня –
меня» (для непрофессионалов это может
показаться принижением автора, а это
всего лишь характеристика текста), из све-
жих образов, как говорится, лишь «снега
метут». Впечатление таким бы и осталось,
если бы не сознательное использование
одних мужских рифм. Такой тип риф-
мовки в русской поэзии достаточно редко
применяем, но уж если поэты так рифму-
ют, значит им было нужно в каждой стро-
ке, словно гвозди заколачивать ударением
на последнем слоге.
При этом стихотворение написано ав-
тором-горожанином, т.е. герой его – горо-
жанин до мозга костей (и «жёлтые дожди»
в этом контексте обретают довольно три-
виальное прочтение), живущий лишь сво-
им внутренним трепетом. Но следует при-
знать, что всё остальное: пейзаж, место и
время действия, имена героев, их биогра-
фия и т.д. – с такой точностью и умени-
ем отражаемое во многих стихотворениях
Симонова, здесь было бы стилистическим
излишеством.
Простота эта сознательная. Прочти-
те наполненное деталями «Когда на вы-
жженном плато…». Кстати, это стихотво-
рение 1942 года похоже на «Жди меня» и
темой, и строфикой, и мужскими рифма-
ми, отличается только размером: в одном
случае это хорей, а в другом ямб, и там и
там четырёхстопный.
И в подборке Симонова в «Новом
мире» в № 11-12 за 1941 год «Жди меня»
стоит как-то на особицу, бочком к осталь-
ным, оно настолько «другое», что одно-
временно и выбивается и теряется между
«Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщи-
ны…», «Над нашей чёрной субмариной»…
Но что же тогда так зацепило читате-
ля? Наверное, именно эта максимальная
обобщённость и неперегруженность дета-
лями.
Как это не покажется кощунственным,
у Симонова получилось заклинание не от
имени советского воина, а солдата лю-
бой армии мира во все века. Уберите год
написания, поставьте имя переводчика с
какой-нибудь латыни – ничего не изме-
нится. Смысл останется тот же! Может,
поэтому стихотворение так легко уже с
1942 года прижилось в Израиле, будучи
переведённым на идиш; и стало известно
и востребовано почти на всех языках мира.
На мой взгляд, «Жди меня» в некото-
ром смысле эпиграф ко всей любовной
лирике Симонова, особенно для текстов,
адресованных В. Серовой. Почитайте
внимательно – вы увидите, что почти всё
обобщённое, стёртое в «Жди меня» в дру-
гих стихах обретает плоть и кровь, напол-
няется реалиями времени и места, с днев-
никовой точностью позволяет определить
и выстроить перипетии взаимоотношений
автора и адресата или героя.
СТРАНИЦЫ ПИСЕМ И МОЛИТВ
Кроме этого, Симонов предвоенной
и военной поры пишет почти все свои
стихи, если так можно сказать, в форме
письма. Сегодня нам уже трудно не толь-
ко вспомнить, но даже представить, как
ожидались во всём мире эти конвертики
от путешествующих, родственников или
любимых. А в те годы общего движения,
индустриализации, покорения Севера,
ссылок и постоянных военных действий
письмо несло в себе ВСЁ.
Одним из дополнений может служить
сюжетная завязка в романе В. Каверина
«Два капитана», появившегося в печати
как раз накануне войны. Там ничего бы не
случилось, если бы не найденные героем
письма Татаринова.
Вспомните, как расцвёл этот жанр в
творчестве Есенина, Маяковского, Па-
стернака. Телевидения в те годы нет, те-
лефона и радио – почти нет. На газеты
подписка ограничена даже писателям (в
дневнике 1940–1941 года Пришвин жалу-
ется на это), а при этом отражает только
общественно важную информацию. Теле-
граммы – как нынешние «СМС», сухо и
по-деловому соединяют виртуальное про-
странство. Так что именно на письма ло-
жилась вся нагрузка по межчеловеческим
отношениям.
Симонов это прекрасно чувствует,
вот и вся поэма «Пять страниц» (1938) –
письма. В этом произведении есть стихи

262
огромной силы (хотя надо понимать, что
сюжетное построение вносит некоторую
условность в отношения между героями,
в авторскую интонацию, и ощущается по-
рой профессиональный холодок, услов-
ность ситуации). Прочитайте ещё раз «Я
любил тебя всю, твои губы и руки – отдель-
но./ Удивляясь не важным, но милым для нас
мелочам./ Мы умели дружить и о чём-то со-
всем не постельном,/ Лёжа рядом, часами с
тобой говорить по ночам…».
В одной из главок герои посещают
старинные церкви русского Севера, рас-
суждают о фресках Феофана Грека, и это
опубликовано в 1938 году, когда коллеги
Симонова пишут поэмы, очерки и романы
(порой очень хорошие) о строительстве
Беломорканала, Днепрогэса и т.д.!
Финал поэмы вполне естественно вы-
зывает в памяти стихотворение «Прохо-
жий» Леонида Мартынова, написанное в
те же тридцатые годы, начинающееся «За-
мечали, по городу ходит прохожий….», с
рефреном: «Не волнуйтесь, я скоро уеду».
Это стихотворение совсем логично могло
стать одной из главок поэмы Симонова,
герой-то всё равно «ещё не решился куда»
выбывать, оставив в гостиничном номере
неотправленные письма любимой жен-
щине.
Симонов из года в год свои «письма»
одно за другим отправляет в виде печатав-
шихся стихов: «Не сердитесь – к лучше-
му…», «Я пил за тебя под Одессой в землян-
ке», «Твой голос поймал я в Смоленске»,
«Каретный переулок», «Далёкому другу»,
«Первый снег в окно твоей квартиры» и
другие названные тексты.
Так что перед нами самый привычный
для человека того времени формат – пись-
мо. Кроме этого, письмо женщине, да ещё
и любимой.
Герой и автор выражают надежду, что в
случае чуда – не гибели героя, а его воз-
вращения, – они оба смогут поверить в то,
что именно её ожидание спасло его. Похо-
жий мотив, расшифровывающий и одно-
временно опрощающий этот намёк можно
прочесть в стихотворении того же периода
«Я не помню, сутки или десять…», в кото-
ром моряков от пуль спасают вспомина-
ющие их в далёком доме близкие люди, а
воины, в свою очередь, вспоминая о сво-
ём доме и любимой женщине автора, как
бы протягивают руку для пожатия, словно
связывают два конца страхующей верёвки
перед спуском в ад войны: «Значит, вы и
в эту ночь в России –/ Что вам стоит –
вспомнили о нас…/ Может, врут приметы,
кто их знает!/ Но в Одессе люди говорят:/
«Тех, кого в России вспоминают, / Пуля
трижды бережёт подряд».
Вот и ещё один комментарий к тайно-
писи «Жди меня»: «Не раз видав, как уми-
рали/ В боях товарищи мои,/ Я утверждаю:
не витали/ Над ними образы ничьи» («Не раз
видав, как умирали», 1943).
Этот смысл прочитываем и ещё в од-
ном стихотворении с датой 1941 год.
«Если бог нас своим могуществом
После смерти отправит в рай,
Что мне делать с земным имуществом,
Если скажет он: выбирай?..
Взял бы в рай с собой все опасности,
Чтоб вернее меня ждала,
Чтобы глаз своих синей ясности
Дома трусу не отдала».
Тут не избежать нам повтора высказы-
ваний предыдущих исследователей – ко-
нечно, «Жди меня» это не только письмо,
а, как верно сказано по воспоминаниям
Симонова Л. Кассилем, – заговор, молитва.
Процитируем ещё раз статью из «Рос-
сийской газеты»:
«Кассиль снимает очки, трет переноси-
цу: "Ты знаешь, Костя, стихи хорошие, но
похожи на заклинание… Не печатай сей-
час… сейчас еще не пора его печатать".
Симонов понял, что имеет в виду его
старший товарищ: стихи похожи на мо-
литву, поэтому их лучше никому не показы-
вать».
Вообще, любые диалоги в мемуарах ис-
кусственны, но основные смыслы пере-
даются чаще всего верно. Поэтому следует
обратить внимание именно на слово за-
говор. Обоим писателям хорошо известно,
что такое «Охранная грамота» поэтиче-
ского слова.
Симонов верит, как и М. Цветаева, что
настоящие стихи сбываются. (Цветаеву
во время московской встречи в 40-м году
с Ахматовой ужасает, когда слышит в сти-
хах её «провидческую» глухоту, и говорит
ей, что поэту «так нельзя, стихи же сбы-

263
ваются».) Это «сбывается» одновременно
страстно желается Симоновым и, являясь
характеристикой кровности, дневниково-
сти, несколько останавливает поэта от бы-
строй публикации. Особенно после ещё
одной попытки показать стихи. Редактор
"Красной звезды" Давид Ортенберг сво-
ими словами почти заставил Симонова
убрать стихотворение в стол: "Эти стихи
не для военной газеты. Нечего растрав-
лять душу солдата". Как мы порой плохо
понимаем, что надо, а что не надо другому
человеку…
И ещё раз о возникающем сравнении
«Жди меня» с молитвой.
Заметьте – отличие здесь не только в
том, что это не переложение уже извест-
ной молитвы в стихи (примеры в русской
и мировой поэзии известны). Обычно по-
добные обереги-молитвы писались-пере-
писывались для солдат матерями, сёстра-
ми, подругами, жёнами перед отправкой
на фронт. Даже комсомольцам и комму-
нистам писали.
У Симонова всё наоборот – И ЭТО
САМОЕ НЕОЖИДАННОЕ ДЛЯ ЧИТА-
ТЕЛЯ, – солдат пишет «инструкцию-на-
ставление» оставляемой им любимой жен-
щине. Инструкцию важную не только для
её жизни, а скорее для его собственной
жизни, для их общей возможности жить в
любви и согласии со своей совестью.
И тут мы должны сказать про то, что
Симонов знает, но молчит и лишь намека-
ет в «Жди меня».
Сильна лишь молитва любящего чело-
века.
Вот куда спрятано поэтом это слово
ЛЮБОВЬ – в строку «просто ты умела
ждать, как никто другой», т.е. ожидающая
смогла вымолить ЛЮБЯ.
И эта, в общем-то, примитивная, на-
верное, мысль, так как известна она на
протяжении многих столетий, высказана
простыми формулами, почти символами,
штампами в очень атеистическое совет-
ское время.
Это знание за годы Гражданской войны
и первых пятилеток было утеряно, и, мо-
жет поэтому, оно настолько востребовано
в годы Отечественной войны.
А поэтически оформлено это знание
именно Симоновым не случайно. Родовая
память, что ли, кровная. (Помните, как
Лермонтов вспоминает песню матери у
колыбели?) Я в этом уверен – в семье Си-
монова (дворянской семье российских воен-
ныхневодномпоколении)этознание–клю-
чевая установка на жизнь.
Но высказана в поэзии той поры впер-
вые столь чётко и просто, по-военному
сухо и обобщённо – без пастернаковских
метафор и усложнений, без ахматовской
тайнописи – УСТАНОВКА НА ЖИЗНЬ,
НАДЕЖДУ, ВЕРУ И ЛЮБОВЬ.
Я сознательно не рассуждаю по поводу
противопоставления образов любимой-
любящей женщины и забывшей сына
матери, о замалчивании роли коллекти-
ва и товарищей по оружию... Тут могут
услышать некоторый сарказм. Вовсе нет,
просто проблематика стихотворения
совсем в другой плоскости, поэтика и
смысл его – вне времени, вне житейской
обыденности.
Симонов не однажды напишет, и хоро-
шо напишет, о друзьях-товарищах своих, о
матерях, о ждущих в тылу жёнах и детях,
о фронтовых подругах; почитайте его кни-
ги, там есть всё. Но так, как в «Жди меня»
ёмко и глубинно, ему уже не удастся ска-
зать никогда.
ПЕРЕКРЁСТОК ДВУХ ДОРОГ
Что же такое может роднить «Жди
меня» (так, кстати, и не ставшее песней,
хотя вариантов существует более 40 в испол-
нении разных певцов, на музыку разных ав-
торов) и широко известную песню М. Иса-
ковского «Враги сожгли родную хату».
Напомню текст стихотворения.
Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.
Куда ж теперь идти солдату,
Кому нести печаль свою?
Пошёл солдат в глубоком горе
На перекрёсток двух дорог,
Нашёл солдат в широком поле
Травой заросший бугорок.
Стоит солдат – и словно комья
Застряли в горле у него.
Сказал солдат: "Встречай, Прасковья,
Героя – мужа своего.

264
Готовь для гостя угощенье,
Накрой в избе широкий стол,-
Свой день, свой праздник возвращенья
К тебе я праздновать пришёл..."
Никто солдату не ответил,
Никто его не повстречал,
И только тёплый летний ветер
Траву могильную качал.
Вздохнул солдат, ремень поправил,
Раскрыл мешок походный свой,
Бутылку горькую поставил
На серый камень гробовой.
"Не осуждай меня, Прасковья,
Что я пришёл к тебе такой:
Хотел я выпить за здоровье,
А должен пить за упокой.
Сойдутся вновь друзья, подружки,
Но не сойтись вовеки нам..."
И пил солдат из медной кружки
Вино с печалью пополам.
Он пил – солдат, слуга народа,
И с болью в сердце говорил:
"Я шёл к тебе четыре года,
Я три державы покорил..."
Хмелел солдат, слеза катилась,
Слеза несбывшихся надежд,
И на груди его светилась
Медаль за город Будапешт.
1945
Думается нам, что Исаковский, уже из-
вестный поэт-песенник к началу войны (а
в годы войны ставший, пожалуй, ведущим
песенным лириком), после появления
стихотворения «Жди меня» почувствовал
творческую поэтическую зависть к коллеге.
Это была хорошая, здоровая, рабочая
зависть, (Не случайно одно из лучших
стихотворений Н. Рыленкова написано
«на голос» почитаемого им Б. Пастернака,
есть подобное подголосье и у Симонова:
«Пусть прокляну впоследствии/ Твои чер-
ты лица/ Любовь к тебе – как бедствие,/ И
нет ему конца…»).
Зависть творца к творцу. Вряд ли Иса-
ковский творчески оглянулся на воззва-
ние «Вставай, страна огромная» с её тяжё-
лым, но востребованным пафосом.
Исаковский – лирик высшей пробы.
Поэтому, допускаю подобное, начинает
внутренне жить с текстом симоновского
стихотворения. А жизнь военной поры на-
чинает формировать в нём образы и сюжет
его собственного стихотворения-отклика
на «Жди меня», с содержанием которого
(конечно, космополитическим) он, види-
мо, не совсем согласен.
Появляются у Исаковского стихи «Рус-
ской женщине» и «В новогоднюю ночь»
и уж совсем близкое по смыслу «Возвра-
щение». Но всё это не так сильно, не так
задевает по сердцу и душе. В них тоже упу-
щено что-то самое важное, что поэт пыта-
ется вспомнить, услышать в себе.
Что же мы видим у Исаковского во
«Враги сожгли…»?
А всё почти по писаному в «Жди меня»,
по-Симоновски – героиня ждёт, «как ни-
кто другой», вымаливает своего героя, и
он возвращается домой. Но жизнь куда
круче всё перемешала. Он возвращается к
могиле жены.
Прислушайтесь внимательно, как Иса-
ковский полемизирует с Симоновым, пы-
таясь нам доказать, что этого мало – вер-
нуться солдату домой, т.е. убедиться при
факте своего спасения, что она действи-
тельно ждала-любила, а он «преодолел все
опасности» ради неё – надо, чтобы было
куда, а ещё важнее к кому вернуться.
У человека должен быть дом, который
никто не сжигает, должна быть жизнь, ко-
торой он сам хозяин, должны быть дети,
на жизнь которых никто не посягнёт. Но
на Земле мы, а не в Раю… и здесь нам по-
сылаются страдания не только любовные,
но и духовные. И человек не всесилен.
Мало того, переосмысливая непер-
сонифицированное стихотворение Си-
монова, где герои мужского и женского
пола показаны ВООБЩЕ, безымянные,
почти как первые обитатели Рая, Исаков-
ский даёт значимое имя героине: Праско-
вья. Думаем, что если и не сознательно у
Исаковского появляется столь важное в
православии имя, то подсознательно, из
памяти детства уж точно. (У Исаковского
в стихах слово «Бог» встречается редко, а
у Симонова, как ни странно, очень даже
часто. Нами обнаружено всего три текста
Исаковского, в которых контекст всегда
негативный, например времён войны –

265
«немецкий бог», про верховного властите-
ля над умами убийц.)
Прасковья – русский вариант грече-
ского имени Параскева – «канун празд-
ника». Параскева – Святая мученица –
имя, напитанное многовековой памятью
и смыслом, памятью о дне великих Стра-
стей Христовых.
А вот что читаем у Даля: Пятница, по-
чётное прозвание св. Параскевы, во имя ко-
торой нередко ставились часовни на распу-
тьях…
Нельзя не заметить, что построено сти-
хотворение Исаковского по-симоновски,
только с финала, с возвращения героя.
(Не надо воспринимать слова «по-
Симоновски» буквально. Мы понима-
ем, что, несмотря на видимую близость
текстов, они абсолютно различны. Более
того, мы не претендуем на окончательное
мнение, а делаем здесь лишь наброски,
вступление к изучению данной темы, что-
бы профессионалы по творчеству Исаков-
ского и Симонова обратили на данный во-
прос пристальное внимание.)
Далее в тексте мы читаем слова о на-
крытом столе и «горьком вине» в «бутылке
горькой» и о друзьях, которые собрались
на праздник, ставший тризной.
У Симонова наоборот – тризна стано-
вится праздником возвращения.
Получилось как бы зеркальное отраже-
ние: жизнь – смерть, праздник – помин-
ки, возвращение – уход, радость – грусть.
И всё это на перекрёстке двух дорог –
там, где и должна стоять часовенка во имя
его Параскевы, а не «травой заросший бу-
горок».
По Исаковскому, это не просто потеря
семьи, но горькая утрата и родовой Веры,
а с ней Надежды. Всё выжжено. И наш
солдат приложил к этому сожжению свои
силы. Нам тут вспоминаются строки из
раннего стихотворения М.В. про колоко-
ленку без креста в родном селе.
Но как бы часто ни произносил К. Си-
монов в своих стихах слово Бог, всё же по-
лушёпот героя Исаковского оказался гро-
могласнее.
Получается, что одной Любовью да
усердием в России делу не поможешь?
Так что на финише оба поэта оказались
одновременно: просто они вернулись до-
мой, обойдя шар земной с разных сторон,
но вернулись к одному русскому могиль-
ному «бугорку».
Думаю, что время именно так прими-
рило (в смысле – сблизило) два эти текста.
Обе песни пелись за одним столом – и
свадебным и на поминках.
__________________________
Несколько лет назад во время пре-
зентации первых томов антологии совре-
менной литературы России «Наше вре-
мя», составителем которой являюсь, меня
пригласили на один из Екатеринбургских
телеканалов для съёмки некоей передачи.
Ведущий общался настолько агрессивно,
что в итоге посчитал возможным потребо-
вать от меня доказательства, что литера-
торы не едят чужой хлеб. Тогда подобное
хамство раздосадовало меня, и я, кажется,
не совсем внятно смог объясниться с «об-
винителем».
Теперь, после всего вышесказанного, я
могу с чистой совестью заявить, что дело
поэта на земле не бессмысленно, и если
он смог помочь своими стихами хотя бы
одному читателю – чужого хлеба он не ест.
Ну, а если его чувства и мысли, выражен-
ные словами, продолжают жить уже 70 лет
(200 или 2000), значит, и приходил на эту
землюонименнодляэтого:спасатьлюдей,
давать им Надежду, учить Любить, Верить
и умирать во Имя. Порой и не осознавая
этого важнейшего своего назначения, не
постигая его тайну до появления «травой
заросшего бугорка» в собственной жизни.
Может, поэтому, по воспоминаниям
современников, на встречах с читателя-
ми Симонов не отказывался читать "Жди
меня", но заметно темнел лицом. И в гла-
зах его было страдание.

266
Аронова Ирина Самуйловна – прозаик,
поэт. Родилась и живёт в Смоленске. Окончила
Московский государственный библиотечный
институт (ныне Московский университет куль-
туры). Автор прозаических книг «Чёрно-белое
кино» (Смоленск, 2001), «Барабаны эпохи»
(Смоленск, 2007), сборника стихов и прозы «И
это пройдёт...» (Смоленск, 2008, 2010 < изд. 2,
доп.>). Участник коллективного сборника «Го-
довые кольца» (Смоленск, 2004). Публиковалась
в журналах «Библиотека», «Лехаим» (Москва),
газете «Известия», литературных периодических
изданиях Смоленска, Оренбурга, Ставрополя.
Борохов Эдуард Александрович – поэт. Ро-
дился в 1948 г. в Смоленске. Автор книг: «Мыс-
ли по древу» (стихи, афоризмы. М., 1996), «Без
лишних сантиментов (стихи, Смоленск, 1998),
«Охота на белых ворон» (песни, Смоленск,
2005) и др. Автор-составитель «Энциклопедии
афоризмов» (в 4-х тт., М., 1998-2003, переиз-
дания). Участник коллективных сборников.
Публиковался в центральных периодических
изданиях. Член Союза российских писателей.
Живёт в Смоленске.
Грицман Андрей – поэт и эссеист. Родился
в Москве, с 1981 г. живёт в США. Автор много-
численных публикаций в российской и зару-
бежной периодике (http://magazines.russ.ru/
authors/g/gritsman/) и семи сборников поэзии
и эссеистики (последние: «Вариации на тему»,
изд-во Время, Москва и «Голоса ветра», изд-
во «Русский Гулливер», Москва). Основатель
и гл.редактор журнала «Интерпоэзия» (http://
magazines.russ.ru/interpoezia/). Публикуется
по-английски в американской, британской,
ирландской периодике и является автором
пяти сборников поэзии на английском языке.
Стихи включены в несколько международных
антологий в США и Великобритании. Неодно-
кратно номинирован на престижную премию
Пушкарт и вошёл в её шорт-лист, а также поэ-
тической премии американского ПЕН-центра.
Окончил литературный факультет Ун-та Вер-
монта по классу «Поэзия», магистр искусств.
Стихи переведены на несколько языков. В те-
чение многих лет – ведущий популярной серии
по международной поэзии в Корнелия Стрит
кафе в Нью-Йорке. Живёт в Манхэттене.
Дубовский Сергей Антонович – поэт, жур-
налист. Родился в 1964 г. в г. Рославле Смо-
ленской области. В 1989 г. окончил факультет
русского языка и литературы Смоленского
педагогического института. Служил в армии,
работал наборщиком в типографии, учителем
русского языка и литературы в средней школе,
учителем Закона Божьего в воскресной шко-
ле. Сейчас работает корреспондентом в газете
«Рославльская правда». Стихи публиковал в
журналах «Край Смоленский», «Смоленская
дорога», «Бельские просторы» (Уфа), «Сетевая
словесность», еженедельниках «Книжное обо-
зрение» и «Воскресная школа» (Москва), по-
этических сборниках.
Егорова Наталья Николаевна – поэт, пере-
водчик,публицист.ОкончилаСмоленскийпеда-
гогический институт. Работала в «Литературной
России», где вела отдел национальной поэзии,
в издательстве «Современник», в московских
газетах. Поэтические подборки публиковались
в альманахах «День поэзии», «Слово», журналах
«Огонёк», «Смена», «Поэзия» и др. Автор книг:
«Золотые шары» (М., «Современник», 1984),
«Птицы в городе» (Смоленск, 1994), «Тысяча
лет – снегопад» (Смоленск, 2005) и подборок в
периодических изданиях. Член Союза писате-
лей России. Живёт в Смоленске.
Иванов Вячеслав Александрович – поэт.
Родился в 1982 г. в Смоленске. Окончил Мо-
сковский энергетический институт. С 2005 по
2009 г. жил и работал в Москве. Занимается ин-
дивидуальной предпринимательской деятельно-
стью. Стихи публиковались в журнале «Юность»
(2011), альманахе «Под часами» (2011), на сайтах
Интернета. Первая книга стихов «Нас на земле
двое» издана в Смоленске в 2011 г.
Ипатова Раиса Александровна – поэт,
прозаик, журналист. Родилась в Смоленске.
Окончила литературный институт им. А.М.
Горького. Автор поэтических книг: «Однаж-
ды» (М., 1982), «На фоне судьбы» (М., 1987),
«Азбука» (Смоленск, 1992), «Избранное» (М.,
2000), книги прозы и поэзии «Пятнашки»
(Смоленск, 2011). Печаталась в журналах: «Ок-
тябрь», «День и ночь», «Москва», «Меценат и
мир», «Наркомат», «Свободная мысль – XXI»,
«Очаг», «Русская провинция», «Работница»,
«Смена», «Студенческий меридиан», журналах
для детей: «Жили-были», «Кукумбур», ежене-
дельнике «Литературная Россия», ежегоднике
«День поэзии», альманахе «Поэзия», анто-
логии современной художественной прозы и
поэзии Союза российских писателей «Лёд и
пламень», газетах: «Комсомольская правда»,
«Московский комсомолец». Участница кол-
лективных сборников. Стихи переведены на
польский, армянский, белорусский языки. Ав-
тор и ведущая литературной передачи «На тё-
плом пёнышке» (ГТРК, Смоленск, 1994-2001)
и других региональных программ. Лауреат пре-
мии комсомола Смоленщины им. Ю.А. Гагари-
на, премии им. М.В. Исаковского, награждена
памятной медалью «100 лет со дня рождения
А.Т. Твардовского». Член Союза российских
писателей и Союза журналистов России. Жи-
вёт в Смоленске.
Капитанов Сергей Иванович – поэт. Ро-
дился в 1945 году в Вологде. Автор поэтических

267
книг «Сорок провинциальных стихотворений
застойных лет» (Смоленск, 1994), «Время пе-
ремен» (Смоленск, 2007), «Мгновенный дар»
(Смоленск, 2010). Публиковался в журнале
«Рабоче-крестьянский корреспондент», аль-
манахе «День поэзии» (Брянск). Участник кол-
лективных сборников. Живёт в Смоленске.
Кенжеев Бахыт – поэт. Родился в 1950 г. в
Чимкенте. С 1953 г. жил в Москве. Окончил хи-
мический факультет МГУ. Юношеские попыт-
ки публикации в периодической печати были
многообещающими (c 1972 г. – "Комсомоль-
ская правда", "Юность", "Московский комсо-
молец", "Простор"), однако первая книга сти-
хов пролежала в архивах казахстанского Союза
писателей 20 лет и была издана в 1996 г.; такие
же книги в московских издательствах так и не
были изданы. В начале семидесятых – один из
учредителей поэтической группы "Московское
время" (вместе с А.Цветковым, А.Сопровским,
С.Гандлевским...). Сотрудник разнообразных
(нелитературных) организаций и учреждений.
Автор пяти романов, восьми поэтических книг,
лауреат нескольких литературных премий (в
т.ч. премии "Москва–транзит", 2003), участник
трёх поэтических фестивалей. Публиковался в
переводах на казахский, английский, француз-
ский, немецкий и шведский языки. Член фи-
нального жюри международного поэтического
конкурса «Эмигрантская лира-2009». С 1982 г.
жил в Канаде, в настоящее время – в США.
Коробов Владимир Борисович (1953 –
2011) – поэт, эссеист, литературовед, пере-
водчик. Родился в г. Тобольске Тюменской
области. Окончил литературный институт им.
А.М. Горького и аспирантуру там же (семинар
Анатолия Жигулина). В 1983–1998 гг. работал
научным сотрудником Дома музея А.П. Чехова
в Ялте. Автор сборников стихов «Взморье» (М.,
1991) и «Сад метаморфоз» (М., 2008). Автор-
составитель книг: «Путешествие к Чехову» (М.,
1996), «Прекрасны вы, брега Тавриды: Крым в
русской поэзии» (М., 2000), «А.П. Чехов. Из-
бранные произведения» (М., 2003). Один из
составителей тома поэзии антологии «Лёд» и
«Пламень» (М., 2009). Стихи публиковались в
журналах «Юность», «Москва», «Новый мир»,
«Континент», «Дружба народов», «Грани»,
«Литературная учёба», «Арион», еженедель-
никах «Литературная газета», «Литературная
Россия», в региональных литературно-художе-
ственных изданиях. Лауреат премии журнала
«Литературная учёба» (1991) и премии «Арти-
ада России» (1996, 2000). Член Союза россий-
ских писателей (секретарь правления) и Союза
писателей Москвы. Жил в Москве, умер и по-
хоронен в Ялте.
Кузьмин Леонид Алексеевич – поэт, пере-
водчик, доцент кафедры английского языка
Смоленского государственного университета, кан-
дидат филологических наук. Родился в 1947 году в
Москве. Автор поэтических книг: «Я к жизни при-
коснулся нежно» (Смоленск, 1997), «Ускольза-
ющее время» (Смоленск, 1999), «Транзит судь-
бы» (Смоленск, 2002), «Дорога» (Смоленск,
2004), «Мой мёд последний» (Смоленск, 2005),
«Такая осень» (Смоленск, 2006), «Избранное»
(Смоленск, 2007). Перевёл с англ.: М. Фейнсод.
«Смоленск под властью Советов» (Смоленск,
1995). Участник коллективных сборников.
Стихи Л. Кузьмина переведены на болгарский
язык. Член Союза российских писателей. Жи-
вёт в Смоленске.
Кузьмичёва-Дробышевская Ольга Вла-
димировна – поэт, бард. Родилась в городе
Волжском Волгоградской области. В 2011 году
окончила высшие литературные курсы при ли-
тературном институте имени А.М. Горького, в
настоящее время продолжает учёбу в Литера-
турном институте на курсах редакторов. Пу-
бликовалась в литературных изданиях России:
«Под небом высоким» (Набережные Челны),
«Аргамак. Татарстан» (Казань), «Идель» (Ка-
зань), «День и Ночь» (Красноярск–Москва),
«Новый енисейский литератор» (Красноярск),
«Автограф» (Железногорск), «Путь мастерства»
(Москва), «Слово молодых» (Москва), «Три
точки» (Москва), «Слово Отчее» (Москва),
«Человечество» (Москва), а также в журнале
«Дагестан» (Махачкала). Автор двух поэтиче-
ских сборников: «По воле небес» (2003), «Рас-
качивая маятник судьбы» (2008); художествен-
но-документальной книги «Одноклассники.
Письма в будущее» (2009); двух песенных аль-
бомов: «Любовь пою» (2002), «Ты услышишь»
(2008). Лауреат XIII конкурса Татарстана «Хру-
стальное перо». Член Союза российских писа-
телей. Живёт в городе Набережные Челны.
Лавров Владимир Владимирович – поэт,
эссеист, переводчик. Родился в 1951 году в
Ташкенте. Автор поэтических книг: «Смутное
время» (Смоленск, 1995), «Чёрная вишенка
кровь...» (СПб., 1997), «Песни с той стороны»
(стихи, рисунки – СПб., 2005), «Синдром Пе-
тербурга» (Смоленск, библиотечка «Под часа-
ми», 2009. Поэтические переводы в кн.: «Поэты
Варшавского восстания» („Полония", Гатчина,
1996). Публиковался в журналах: «Аврора»,
«Нева», «Арион», «Москва», «Крещатик» (Гер-
мания – Россия) (проза и поэзия), «Настоя-
щее время» (Лондон), еженедельнике «Новое
русское слово – Леекепс!» (Нью-Йорк) и др.,
в антологиях, в том числе антологии «Лёд» и
«Пламень». Участник коллективных сборни-
ков, сетевых проектов. Лауреат, дипломант и
финалист многих международных фестивалей
и конкурсов поэзии. Член Союза российских
писателей. Живёт в Смоленске.
Лосева Тамара Анатольевна – поэт. Роди-
лась в Смоленске. Окончила факультет русско-

268
го языка и литературы Смоленского педаго-
гического института. Работала учительницей
в сельских школах Смоленщины, с 2008 года
работает в школе №17 г. Смоленска. Стихи
публиковались в «Литературной России», «Ли-
тературной газете», «Московском железно-
дорожнике», журналах «Студенческий мери-
диан», «Десна», «Молодая гвардия», «Русская
провинция», «Воин России», «Смоленск», в
коллективных сборниках, в т.ч. в платоновском
сборнике «Умное сердце» (Москва), в альмана-
хе «Академия поэзии» (Москва). Являлась чле-
ном редколлегии межрегионального журнала
«Десна» (Брянск, Орёл, Смоленск). В 1987 году
стала лауреатом журнала «Студенческий мери-
диан» (стихи «Красное платье» и «Модница»).
Автор поэтических сборников и книг: «В объ-
ятиях ветра» (Смоленск, 1994), «Чертополох»
(Смоленск, 2004), «Голос мой земной» (Смо-
ленск, 2011). Лауреат журнала «Студенческий
меридиан» (1987), лауреат Международного
литературного конкурса имени А. Платонова
«Умное сердце» (2000), лауреат Всероссийской
литературной премии им. А.Т. Твардовского
(2000). Награждена памятной медалью Союза
женщин России (2009) и памятной медалью
«100-летие А.Т. Твардовского» (2010). Член Со-
юза писателей России. Живёт в деревне Руси-
лово Смоленского района Смоленской области.
Лукин Борис Иванович – поэт, критик и
переводчик. Родился в шестидесятых в Ниж-
нем Новгороде (г. Горький). Отучившись в
МВТУ им. Баумана и литературном институте
им. А.М. Горького, в бурные девяностые рас-
тил детей, работал сторожем, преподавателем
русского и литературы, продавцом, фирмачом,
журналистом в московских многотиражках. В
новом веке редакторствовал в газете «Россий-
ский писатель» и в отделе литературы «Литера-
турной газеты».
Его произведения постоянно публикуют-
ся в российских и зарубежных периодических
изданиях. Стихи из книг «Понятие о прямом
пути» (1995), «Междуречье» (2007), «Долгота
времени» (2008) переведены на многие языки
мира. Автор-составитель антологии современ-
ной литературы России «Наше время» (М., Из-
дательство Литературного института им. А.М.
Горького, 2009–2012 гг.). Более знаком чита-
телям своими эпическими произведениями,
характерными для книги гражданской лирики
«Поединок» (М., «Советский писатель», 2010).
В 2012 году в Издательстве журнала «Юность»
увидела свет книга любовной лирики «LеLь».
Живёт в селе Архангельском Рузского района
Московской области.
Лучин Александр Сергеевич – поэт. Родил-
ся в 1959 году в Смоленской области. Автор по-
этических книг: «Витогож» (Смоленск, 2000),
«Краснотал» (Смоленск, 2000). Публиковался
в региональных изданиях, участник коллек-
тивных сборников. Член Союза российских
писателей. Живёт в Смоленске.
Макаренков Александр Олегович – проза-
ик, поэт, бард, художник, журналист. Родился
в 1962 году в г. Сафоново Смоленской области.
Окончил художественно-графический факуль-
тет Смоленского педагогического института.
Автор книг: «Монологи межсезонья» (стихи,
проза, графика, живопись.– Смоленск, 1993),
«Лабиринт-М» (стихотворения, песни, рисун-
ки. – Черноголовка, 1996), «Когда умирает
снег» (проза, рисунки. – Черноголовка, 1996),
«Двенадцать писем к Еве» (стихи, рисунки. –
М., 2000), «Утренний свет» (проза. – М., 2002),
«Путешествие» (стихотворения, песни, рисун-
ки. – (СПб., 2003), «Праздничная женщина»
(стихи, 2007), «Дюжина» (рассказы, 2009). Ав-
тор 8 СД-альбомов. Печатался в «Литератур-
ной газете», «Независимой газете», журналах
«Журналист», «Люди и песни», «Гитара по кру-
гу», «Столица», «Протор» (Казахстан), «Золо-
тая нива» и «Звукоряд» (Украина), «Руковед»
(Сербия). Участник коллективных сборников.
Член жюри и ведущий творческих мастерских
Грушинского фестиваля, фестивалей бардов-
ской песни. Член Союза российских писате-
лей, творческого Союза художников России и
Международной федерации художников, Со-
юза журналистов России. Лауреат премии Со-
юза журналистов России, посвящённой Дню
Победы (за серию материалов об участниках
ВОВ). С 2005 года живёт в г. Раменское Мо-
сковской области.
Макаренков Владимир Викторович – поэт,
публицист. Родился в 1960 году в Смоленске.
Окончил факультет вычислительной техни-
ки Московского энергетического института.
Служил в армии, работал в НИИ, на заводе,
в уголовно-исполнительной системе России,
полковник внутренней службы. Автор по-
этических книг: «Беседка» (Смоленск, 1992),
«На полотне небес» (Смоленск, 1997), «Земли
касается душа» (Смоленск, 2006), «Таборная
гора» (поэма, Смоленск, 2007), «Ворота во
мгле» (Смоленск, 2009), «Милое сердцу и до-
рогое» (Смоленск, библиотечка «Под часами»,
2011), книги статей, очерков и интервью «Тю-
ремные записки» (Смоленск, 2007). Публико-
вался в журналах: «Москва», «Студенческий
меридиан», «Советский воин», «Меценат и
мир», «День и ночь», «Русская провинция»,
«Осиянное слово», «Нива» (Казахстан), «Пре-
ступление и наказание», «Пограничник»,
«Наркомат», региональных литературно-худо-
жественных альманахах и журналах: «Город»
(Тольятти), «Начало века» (Томск) и др., еже-
недельнике «Литературная Россия», альманахе
«Ислочь» (Москва), в антологиях, в том числе
«Лёд» и «Пламень», «Наше время». Участник

269
коллективных сборников. Лауреат литератур-
ной премии им. М.В. Исаковского, награждён
памятной медалью «100 лет со дня рождения
А.Т. Твардовского» (2010), лауреат (гран-при)
Всероссийского конкурса ФСИН России «Си-
няя сова» в номинации «Поэтическое твор-
чество» (2011). С 2004 года – председатель
Смоленского отделения Союза российских
писателей, член Союза журналистов России.
Живёт в Смоленске.
Маркова Римма – поэт, прозаик. Родилась
в Ленинграде, после окончания художественно-
графического факультета педагогического ин-
ститута им. Герцена (в 1975) работала несколько
лет в Мурманской области. Автор 4-х сборников
стихотворений. Стихи печатались в журналах
«Literarus» (Финляндия), «Дружба народов»,
«Кольцо А», «Крещатик» и др. Проза – в журна-
лах «Literarus», «Нева» (Петербург), «Маленькая
компания» (Нью-Йорк). Стихи переводились
на шведский, английский, грузинский, иврит,
болгарский и китайский языки. Лауреат премии
журнала «Literarus», победитель Всемирного
поэтического фестиваля "Эмигрантская лира-
2011". Член Союза писателей России и швед-
ского ПЕН-клуба. Живёт в Швеции.

Машинская Ирина – поэт, эссеист, редак-
тор. Родилась в Москве. Окончила географи-
ческий факультет и аспирантуру МГУ, где за-
нималась теоретической палеоклиматологией.
Вела детскую литературную студию в Доме пи-
онеров. В 1999 г. эмигрировала в США. Препо-
давала математику в школе, историю европей-
ской культуры в университете. До эмиграции
почти не печаталась. С 1992 г. публикуется в
периодике США, Франции и России, в част-
ности, в журналах «Знамя», «Звезда», «Новый
мир». Автор семи книг стихов, а также эссе о
современной поэзии и переводах современных
американских авторов. Редактор литературно-
художественного журнала «Стороны света» и
соредактор (вместе с Робертом Чандлером)
журнала Cardinal Points, англ. версии журнала
«Стороны света». Живёт в городке Фэйр-Лоун
(штат Нью-Джерси).
Мельник Александр – поэт. Родился в 1961
году в Молдавии. Окончил Московский инсти-
тут геодезии, аэрофотосъёмки и картографии
(по специальности «морская геодезия»). Док-
тор наук. Публиковался в поэтических сбор-
никах и журналах Бельгии, Великобритании,
Израиля, Латвии, России, США и Финляндии.
Автор книги стихотворений «Лестница с неба»
(2010 г.). Автор проекта и организатор Всемир-
ного поэтического фестиваля «Эмигрантская
лира» (http://www.emlira.ucoz.com/). С 2000
года живёт в Бельгии.
Орлова Елена Анатольевна – поэт. Ро-
дилась и живёт в Смоленске. Окончила
Смоленское музыкальное училище, фило-
логический факультет Смоленского педаго-
гического института. Автор поэтических книг
«Зоревое окно» (Смоленск, 1993), «Мимолёт-
ности» (стихи, рисунки. –Смоленск, 2001),
«Повечерие» (стихи, фото. – Смоленск, 2005),
«Остров Святой Елены» (Смоленск, библио-
течка «Под часами», 2009), повести «Сезон по-
каяния» (Смоленск, 2003). Печаталась в жур-
налах «Студенческий меридиан», «Москва».
Участница коллективных сборников. Член Со-
юза российских писателей.
Парпара Анатолий Анатольевич – поэт,
общественный деятель и публицист, профес-
сор Московского государственного универси-
тета культуры и искусств, председатель Фонда
им. М.Ю. Лермонтова, создатель и редактор
«Исторической газеты» (с 1996), заслуженный
работник культуры России (1982). Родился в
1940 г. в Москве. Детство прошло в оккупиро-
ванной Смоленской области. В 1968 г. окончил
факультет журналистики МГУ. Автор истори-
ческой дилогии о Московской Руси «Противо-
борство» и «Потрясение» (1972–1987, удостоена
в 1989 г. Государственной премии РСФСР им.
А.М. Горького), «Державные строители Рос-
сии». За драматическую поэму о первом кос-
монавте награждён Федерацией космонавтики
СССР медалью Ю.А. Гагарина (1986). Первый
лауреат Всероссийской премии им. М.Ю. Лер-
монтова (2000), лауреат Международных пре-
мий Индии (1982), Македонии (1995). Награж-
дён орденом Дружбы народов (1986), золотой
медалью Даниила Московского РПЦ (2001)
за выпуск серии книг на спортивную тему (со-
вместно с Международной Конфедерацией
спортивных союзов). Член Союза писателей
России. Живёт в Москве.
Перминов Юрий Петрович – поэт. Родил-
ся в 1961 г. в Омске. После учёбы на филфаке
ОмГПИ им. Горького служил в армии, рабо-
тал на промышленных предприятиях Омска.
С 1994 г. – на журналистской работе. Многие
годы возглавлял ведущую общественно-по-
литическую, литературно-публицистическую
газету Сибири «Омское время». В настоящее
время – главный редактор историко-культу-
рологического, литературно-художественного
альманаха «Тобольск и вся Сибирь», редак-
тор-составитель антологии сибирской поэзии
«Слово о Матери». Автор восьми поэтических
книг и многих журнальных публикаций («Наш
современник», «Москва», «Молодая гвардия»,
«Родная Ладога», «Простор», «Подъём», «Си-
бирские огни», «Север» и др.). Стихи также
публиковались в различных антологиях и пе-
реводились на английский, французский, ка-
захский, украинский, белорусский, якутский
языки. Лауреат Международной литературной
премии «Югра», Конкурса-премии «ТОЧ-

270
КА НА КАРТЕ ПО ИМЕНИ ОМСК. Слово.
Стиль. Вкус. Патриотизм», Литературной пре-
мии им. В. А. Макарова, Всесибирской премии
им. Александра Дунина-Горкавича. Член Со-
юза писателей России. Живёт в Омске.
Полянская Екатерина Владимировна –
поэт,переводчик.РодиласьвЛенинграде.Окон-
чила Санкт-Петербургский Государственный
Медицинский университет им И.П.Павлова.
В течение многих лет работала травматоло-
гом-ортопедом в РНИИТО им. Р.Р. Вредена. С
2008 г. и по настоящее время – медицинский
представитель компании «Технопроект». Пе-
чаталась в журналах и газетах «Нева», «День и
ночь», «Звезда», «Северная аврора», «Всерус-
ский собор», «Питер-book», «Литературная
газета», «Южная звезда», «Немига литератур-
ная», «Сибирские огни», «Российская словес-
ность» (интернет-журнал), «Дружба народов»,
«Москва», «Врата Сибири», «Всемирная лите-
ратура», «Нёман», «Урал», а также в сборнике
«День поэзии», в антологиях «Аничков мост»,
«Собрание сочинений – стихи петербургских
поэтов» и «Наше время». Автор пяти стихот-
ворных сборников: «Бубенцы» (1998), «Жизни
неотбеленная нить» (2001), «Геометрия свобо-
ды» (2004), «Сопротивление» (2007), «Воин в
поле одинокий» (2012). Переводилась на поль-
ский, болгарский, японский, английский и
чешский языки (журнальные публикации), на
чешском языке в 2010 г. выпущена книга. Пере-
ведённые на польский язык стихи напечатаны
также в сборнике «Pamęcz» (15 поэтов Санкт-
Петербурга), изданного в Варшаве к 300-летию
Санкт-Петербурга в 2003 г. Переводила стихи
польских и сербских поэтов. Лауреат конкурса
«Пушкинская лира» (Нью-Йорк, 2001), лау-
реат премии им А.А. Ахматовой (2005), лау-
реат конкурса им Н. Гумилёва (2004), лауреат
Всероссийской премии им. М.Ю. Лермонтова
(2009). Член Союза писателей России. Живёт в
Санкт-Петербурге.
Расторгуев Андрей Петрович – поэт. Ро-
дился в 1964 г. в Магнитогорске. Окончил
Уральский государственный университет в
Свердловске (1986 г.) и Российскую Академию
государственной службы при Президенте РФ в
Москве (1999 г.). Кандидат исторических наук.
Около 20 лет жил и работал на Севере. Автор
нескольких книг стихов, переводов и литера-
турно-критических статей, многих публика-
ций в литературных журналах, участник ряда
антологий. Лауреат Государственной премии
Республики Коми, премии журнала «Урал»
(2008 г.). Член Союза писателей России. Живёт
в Екатеринбурге.
Саввиных Марина Олеговна – поэт, про-
заик. Родилась и живёт в Красноярске. В 1978
году окончила с отличием факультет русского
языка и литературы Красноярского педагоги-
ческого института (ныне – Университет им.
В.П. Астафьева). Первая публикация – в сен-
тябре 1977 года (молодёжка «Красноярский
комсомолец»). В 1980 году – публикация в
московской «Юности» (статья о поэзии Юнны
Мориц). Затем – многочисленные коллектив-
ные сборники, журналы – толстые и тонкие и
в 1995 году, после присуждения премии Фон-
да Астафьева – первый собственный сборник
«Фамильное серебро». К началу ХХI века –
шесть книг стихов и прозы. Кроме выше на-
званной, «Res cogitans», «Глиняный пятигран-
ник», «Mail.ru», «Собеседники», «Горизонты
Рожкова». Множество статей о творчестве со-
временных сибирских писателей, предисловия
и послесловия к всевозможным сборникам.
Автор проекта и первый директор Краснояр-
ского литературного лицея (1998–2011). С 2002
по 2005 г. – Председатель правления КРОО
«Писатели Сибири». С 2007 года – главный ре-
дактор журнала «День и Ночь». С 2011 г. – член
Президиума Международного Союза писателей
ХХI века. Член Союза российских писателей.
Суханова Вера Анатольевна – поэт, пере-
водчик, краевед. Родилась в г. Вязьме Смолен-
ской области. Окончила факультет иностран-
ных языков Смоленского педагогического
института. Автор поэтических книг «Замысел»
(М., 1988), «Имя» (М., 1990), «Стихи и пере-
воды» (Смоленск, 1996), «Странница» (Смо-
ленск, 2012). Печаталась в журналах «Сту-
денческий меридиан», «Десна», «Молодая
гвардия», «Истоки», «Русская провинция»,
«Наш современник», «Среднерусская поло-
са», «Роман-журнал XXI век», в коллективных
сборниках, в антологии «Вечерний альбом.
Стихи русских поэтесс», в альманахах «Исто-
ки», «Ключ-город», «Сторона родная». Кра-
еведческие статьи и исследования публико-
вались в альманахе «Памятники Отечества»,
энциклопедии «Смоленск», смоленских СМИ.
Автор краеведческой телепередачи «Смолен-
ская старина» (ГТРК «Смоленск» 1994–1998).
В 2001 году издала книгу «Памятные места
Смоленщины. Культурно-исторический атлас
Смоленского края». Активно занимается пере-
водом художественной литературы с иностран-
ных языков, сотрудничая с московскими из-
дательствами. Одна из наиболее значительных
работ – перевод стихотворной части книги ка-
толической святой Мехтильды Магдебургской
«Струящийся свет Божества» (М., 2007, серия
«Литературные памятники»).
Член Союза писателей России. Живёт в
Смоленске.
Тазов Владимир Иванович (1938 – 2002) –
поэт, публицист. Окончил литературный институт
им. А.М. Горького. Работал в редакциях газет и
журналов, возглавлял областную писательскую

271
организацию. Автор поэтических книг «Роди-
на моя», «Денница», «Зимородок», «Снежная
Скифия». Похоронен на Братском кладбище в
Смоленске.
Черешня Валерий – поэт. Родился в 1948 году
в Одессе. Автор четырёх книг стихотворений
(последняя – «Шёпот Акакия», 2008) и много-
численных публикаций стихотворений и эссе
в журналах «Новый мир», «Звезда», «Пост-
скриптум», «Октябрь» и т.д. Живёт в Санкт-
Петербурге.
Шамонин Александр Михайлович – поэт.
Родился в 1963 г. в селе Ершичи Смоленской
области. Окончил институт культуры в Орле и
филологический факультет Смоленского педа-
гогического института. Работает сельским учи-
телем литературы. Печатался в региональных
изданиях и периодике. Автор сборников сти-
хотворений: «Круг» (Смоленск, 2005), «Свет
безудержный» (Смоленск, библиотечка «Под
часами», 2012). Живёт в с. Ершичи.
Ягодинцева Нина Александровна – поэт,
критик, кандидат культурологии, доцент ка-
федры режиссуры театрализованных пред-
ставлений и праздников Челябинской госу-
дарственной академии культуры и искусств.
Родилась в Магнитогорске. Окончила литера-
турный институт имени Горького. Автор цело-
го ряда поэтических книг, цикла учебников
«Поэтика», монографий, электронной книги
литературной критики в соавторстве с А. Рас-
торгуевым (Екатеринбург), переводов с азер-
байджанского и башкирского языков, а также
более 500 публикаций в литературной и науч-
ной периодике. Стихи Ягодинцевой вошли в
антологии: русской женской поэзии «Вечер-
ний альбом» (Москва, «Современник», 1991),
«Современная уральская поэзия» (Челябинск,
фонд «Галерея», 1996, 2003, 2011), «Антология
русского лиризма. ХХ век» (Москва. «Студия»,
2000), «Русская сибирская поэзия, ХХ век»
(Кемерово, 2008), «Наше время: антология со-
временной поэзии» (Москва, Нижний Новго-
род, 2009), «Русская поэзия. ХХI век» (Москва,
2009). Лауреат Всероссийских литературных
премий им. П. Бажова (2001, за книгу стихов
«На высоте метели»), им. К. Нефедьева (2002,
за рукопись книги стихов «Теченье донных
трав»), им. Д. Мамина-Сибиряка (2008, за кни-
гу лекций «Поэтика: принципы безопасности
творческого развития»), Сибирско-Уральской
литературной премии в номинации «Поэзия»
(2011, за рукопись книги стихов «Листая пла-
мя»), премии им. М. Клайна (2009, за книгу
стихов «Иная мера»), лауреат Всероссийско-
го конкурса «Лучшая научная книга-2007» (за
монографию «Русская поэтическая культура:
сохранение целостности личности»). Стихи
публиковались в США (2010), переводились на
башкирский язык (2009). Научная монография
публиковалась в Германии (2011). Член Союза
писателей России. Живёт в Челябинске.
ЯкунинаГалинаПавловна–поэт.Родилась
во Владивостоке, окончила филологический
факультет Дальневосточного государственного
университета. Работала преподавателем лите-
ратуры во Владивостокском морском коллед-
же, затем – главным специалистом управления
социальной защиты Администрации города
Владивостока. В настоящее время – шеф-
редактор Информационного центра Морско-
го государственного университета имени ад-
мирала Г.И. Невельского. Автор поэтических
сборников «Грешна и счастлива», «Городская
сумасшедшая», «Космический возраст», «Не
отрекусь». Печаталась в региональных, цен-
тральных и зарубежных изданиях. Член Союза
российских писателей, председатель Примор-
ского отделения СРП. Лауреат II Славянского
литературного форума «Золотой Витязь». Жи-
вёт во Владивостоке.

272
Альманах
ПОД ЧАСАМИ
Книга 1
№ 11
Текст печатается в авторской редакции
Технический редактор: Алейник М.В.
Корректор: Денисенкова С.П.
Альманах “Под часами”
размещен на национальном цифровом ресурсе Rucont.ru
в коллекции региональных цифровых ресурсов
“Смоленский цифровой ресурс” http://rucont.ru/collection/318
ИП И.А. Флиманкова
Лицензия ЛР № 6193 от 01.11.2001
Комитет по печати Российской Федерации
214025, Смоленск, ул. Нормандия-Неман, 31–216
Тел.: 8-910-787-82-59
Подписано к печати 20.10.2012 г.
Формат 70х1081/16. Бумага офсетная.
Печать офсетная. Гарнитура «Franklin».
Печ. л. 17. Тираж 300 экз. Заказ №

667.под часами альманах кн1

More Related Content

What's hot

Similar to 667.под часами альманах кн1

More from efwd2ws2qws2qsdw

667.под часами альманах кн1