Документ представляет собой книгу о медицинском экслибрисе, которая служит как увлекательное и информативное руководство для коллекционеров и тех, кто интересуется данной темой. Автор, Юрий Шубик, делится своими размышлениями о значении экслибриса, его истории и художественной ценности, подчеркивая, что это увлечение подходит как для новичков, так и для опытных коллекционеров. В книге также присутствуют элементы юмора и личные анекдоты, которые делают ее доступной и интересной для широкой аудитории.

2. Recreational
Medicine
&
in Pictures
for Doctors
Their
Sympathizers
medical ex libr is
Vita Nova
Saint Petersbur
2013

3. Занимательная
медицина
и
в картинках
для врачей
им
сочувствующих
граждан
медицинский экслибрис
Вита Нова
Санкт-Петербург
2013

5. СОДЕРЖАНИЕ / CONTENTS
Предисловие Б. Н. Стругацкий
Forword B. N. Strugatsky
7 / 10
Памяти Б. Н. Стругацкого Ю. В. Шубик
In Memory of B. N. Strugatsky Yu. V. Shubik
12 / 13
Занимательная медицина в картинках для врачей
и сочувствующих им граждан (медицинский экслибрис)
Recreational Medicine in Pictures for Doctors
and Their Sympathizers (Medical Ex Libris)
15 / 103
Об авторе
About the Author
184 / 185

7. ПРЕДИСЛОВИЕ
Каждый знает, кто такие филателисты или, скажем, нумизматы. Сложнее
дело обстоит с фалеристами, филокартистами или, не дай бог, филобута-
нистами. Скрипофилия же и джиджитабулизм (кампанофилия) без всяких
сомнений лежат уж за пределами компетенции самого эрудированного
эрудита.
А как называется коллекционирование книжных знаков? Как называ-
ется это почтеннейшее и интеллигентнейшее из самых уважаемых хобби?
«Не пугайтесь, ради бога, не пугайтесь!» Это всего лишь экслибристика!
Изящно, просто, вполне удобовыговариваемо, — восходит к понятию
«экслибрис», что означает всем понятный «книжный знак» («EX LIBRIS» =
«ИЗ КНИГ» господина Имярек) — элегантная маленькая картинка, которую
счастливый библиофил наклеивает на каждую из книг своей обширной
библиотеки.
Я позволил себе это краткое (как бы разъясняющее) вступление отнюдь
не потому, что имею право разъяснять, будучи знатоком предмета. Наобо-
рот: предмет этот мне почти совсем не знаком, я в этом вопросе «плаваю»
и представляю собою (как сказал бы опытный компьютерщик) образец
«юзер-чайника», взявшегося судить о вещах ему недоступных.
Но я прочитал эту новую книгу Ю. В. Шубика с наслаждением и не могу
молчать!
Я жажду здесь засвидетельствовать, что перед Вами, читатель, кни-
га не просто занимательная, увлекательная и полезная, — это книга
для всех. Она способна занять, увлечь, принести пользу и самому мало-
сведущему в экслибристике индивиду (вроде меня), и вполне почтен-
ному знатоку и ценителю, посвятившему экслибристике лучшие годы
своей жизни, и (что, на мой взгляд, важнее всего) — любому реально
практикующему — действующему! — коллекционеру, жаждущему как

8. подтверждения собственных идей и представлений, так и новых фактов,
сведений, смыслов.
Поэтому я (с удовольствием!) обращаюсь, например, к читателю, име-
ющему лишь самое приблизительное представление об экслибрисах: эта
книга для Вас; Вы прочтете её и откроете для себя мир новый, порази-
тельный и разнообразный. Может быть, Вы сами станете коллекционе-
ром. Не обязательно. Но обязательно Вы ощутите волшебное присутс-
твие где-то рядом — только руку протяни! — маленького Чуда с большой
буквы.
А Вы, уважаемый знаток и ценитель предмета, крутой ветеран экслиб-
ристики, знающий ее ВСЮ, ОТ и ДО, даже Вы обязательно найдете здесь
что-то новое и вполне, может быть, неожиданное для себя. Потому что это
ведь не просто трактат об экслибристике, — это трактат об эсклибристи-
ке медицинской, а много ли Вы таких листали за всю свою богатую жизнь
(особенно — на русском)?
Собственно, это даже и не трактат, пожалуй. Это маленькая, ёмкая,
сверхкомпактная энциклопедия обширной территории мировой культу-
ры. Здесь история медицины и множество увлекательных медицинских
историй, рассказанных изящно и мастерски. Здесь мифология, причём
мифология почти нам неизвестная (нам, малограмотным читателям «Ми-
фов Древней Греции»). Здесь замечательные биографии замечательных
людей, — врачей, коллекционеров, художников всех времён и народов…
И юмор. Ну, конечно же, — юмор! Великолепный бодрящий коктейль из
«Коллекционеры улыбаются» и «Врачи смеются».
Не могу не отметить скромности автора, вполне соответствующей его
откровенности.
«А теперь, — пишет он, — попробую сформулировать совершенно чес-
тно … причину появления этой очередной моей книжки. Она простая:
хочу похвастаться перед вами, коллеги, своей коллекцией и поделиться
тем удовольствием, которое получаю сам…»
Поздравляю Вас, дорогой Юрий Викторович, Вам удалось выполнить
обе поставленные задачи: белая добрая зависть и радостное беспримес-
ное удовольствие, — два главных ощущения, которые я испытываю сей-
час, прочитавши Вашу книгу. И ещё.

9. Я захотел стать коллекционером экслибрисов. Пусть не медицин­
ских, — ниша занята надёжно. Пусть — писательских. О, даже ещё круче:
я буду собирать экслибрисы писателей-фантастов! У меня где-то долж-
ны храниться экслибрисы И. Варшавского, Ю. Смоляна, О. Ларионовой,
Д. Брускина, И. Ефремова и, естественно, А. и Б. Стругацких. Уникумы! Ни
у кого таких нет. Иду немедленно рыться в папках. Прощайте!
Ваш Борис Стругацкий

10. Forword
Everybody knows about philatelists, or, say, numismatists. Much fewer peo-
ple are aware of falerists, deltiologists, or even buttonists. Scripophily or cam-
panophily are no doubt beyond the scope of the most learned polymath.
And what is the name for collecting bookplates? What is the name for this
most respectable and most intellectual hobby? No need to be worried. It is,
actually, quite simple — exlibristics! And quite elegant, too, not at all tongue-
twisting or brain-teasing, being derived from ex libris (translated from Latin as
“from the books” (of X)) standing for the readily understandable word book-
plate, a nice little picture, pasted by the happy bibliophile on every book of his
big library.
If I have allowed myself to make this brief explanatory introduction, this is
not because I am in the position to do so as an expert. On the contrary, being
barely familiar with the subject, I would rather describe myself as a dabbler or
a dummy who has the guts to pronounce judgments about something well
beyond his understanding.
Nevertheless I have read this new book by Yu.V. Shubik with great pleasure
and I just cannot keep silence!
I am hereby eager to testify, dear reader, that the book is not just compel-
ling and useful, but also accessible. It may captivate and inform both a per-
son most ignorant in this field (like me) and a genuine connoisseur who has
spent years collecting bookplates as well as, which is even more important,
to all practicing — and active! — collectors anxious to read something that
resonates with their own ideas and avid for new facts and interpretations.
This is why I am especially pleased to address the reader who has the most
approximate idea about ex libris: this is a book for you that will surely help
you discover a new amazingly diverse world. You may become a collector
yourself. Or you may not. Anyway, you won’t fail to feel the magic presence
10

11. of a small Wonder with a capital letter just somewhere very near, within your
hand’s reach!
And you, dear expert and experienced collector, an ex libris veteran who
knows EVERYTHING about it from A to Z, even you are sure to discover here at
least SOMETHING new and unexpected. For this is not just a general treatise on
ex libris, but a treatise on medical ex libris, and, please, tell me this: are you able
to name many books (especially in Russian) on the subject that you have leafed
through during your long career of a bookplate lover?
In fact, this is not a treatise. This is a concise informative encyclopedia cov-
ering a broad range of topics that make part of the world culture. It will tell
you about the history of medicine in a number of thrilling medical stories well-
presented and skillfully written. It will tell you about mythology, highlighting
those aspects that are practically unknown to us, illiterate soviet readers of the
“Myths of Ancient Greece”. It will tell you remarkable life stories of remarkable
people — doctors, collectors, artists of all ages and countries… And of course,
there’s the humor! A sparkling invigorating cocktail from “The Collectors Smile”
and “The Doctors Laugh”.
I must also make a point of the author’s modesty and honesty with the
reader.
“And now, he writes, it’s time to announce one more reason for publishing
another book. It is very simple. I want to boast of my collection and share with
you, dear colleagues, the pleasure of having it.”
I am happy to assure you, dear Yuri Victorovich, that you have fully achieved
both goals: good white envy and joyous unadulterated pleasure are two main
feelings that I experience upon reading your book. But this is not all.
Now I feel the strongest desire to become a bookplate collector myself. No,
I am not going to collect medical ex libris — it would be too hard a competi-
tion. But those owned by writers will do. Or better not just any writers, but
science fiction writers! I am sure I have somewhere the ex libris of I. Varshavsky,
Yu, Smolyan, O. Larionova, D. Bruskina, I. Efremova and, naturally, A. and B. Stru-
gatsky. That’s unique! Nobody else has them. Here I go now to rummage some
of them out of my folders. Farewell!
Yours, Boris Strugatsky

12. In Memory of B. N. Strugatsky
“Farewell! Yours, Boris Strugatsky”. It is both tragic and unfair that these last
words from Boris Strugatsky’s brilliant foreword to this book have proved to be
most important! He was gone on 19 November 2012. There’ll be no grave left, since
the writer’s wish, same as that of his deceased brother Arkady, was to disperse his
ashes over the Pulkovo Heights located close to St. Petersburg. But we will be left
with something that really matters — their books. Of course, a street will be named
after the Strugatsky brothers in St. Pete and a monument will be put. The dead are
very much loved in Russia. Or, to be more precise, in Russia the dead are the only
ones who are loved at all… I have known Boris Natanovich for many years. Believe
me, I was do-ing everything I could to make him live longer. Now he is dead. And
there is nothing I can do. There is only this essay on medical ex libris that I know my
favorite author liked… Dear Boris Natanovich, this book is dedicated to your loving
memory.
Yu. V. Shubik

13. Памяти Б. Н. Стругацкого
«Прощайте! Ваш Борис Стругацкий». Как страшно и несправедливо,
что во вступлении к книге, лёгком и блестящем, как все тексты Бориса
Натановича, именно эти последние слова оказались самыми важными!
19 ноября 2012 года его не стало. Не будет могилы: писатель завещал,
чтобы его прах был развеян над Пулковскими высотами под Петербур-
гом, так же как прах его брата Аркадия. Нам останется главное: их кни-
ги. Конечно, будет и улица братьев Стругацких в Питере, и памятник.
В России любят мёртвых. Вернее так: к сожалению, только мёртвых и лю-
бят… Мы были знакомы с Борисом Натановичем много лет. Поверьте,
я делал всё, что мог, чтобы он жил дольше. Теперь он умер. Больше я ни-
чего не могу сделать. Вот только сочинение о медицинском экслибрисе,
которое — я знаю — понравилось моему любимому писателю. Дорогой
Борис Натанович, эта книга — Вашей светлой памяти.
Ю. В. Шубик

15. Юрий Шу би к
Занимательная
медицина
в картинках
для врачей
и сочувствующих
им гражgан

17. Мед и ц и нск и й экс л и брис

19. Когда-то, ужас сколько времени назад, я ходил в горы. Они на много
лет (а если честно, то навсегда) стали существенной частью моей жизни.
Но вот что сильно отравляло эту самую жизнь — один регулярно задава-
емый окружающими вопрос. Формулировался он по-разному, но смысл
был примерно одинаковым: за каким… тебе это надо? Слово на месте
многоточия зависело от уровня интеллекта и эмоционального настроя
интересующегося. С особенной экспрессией звучал вопрос тогда, ког-
да мне случалось возвращаться откуда-нибудь с Памира или Тянь-Шаня
с обременением в виде гипса на той или иной части организма: горный
туризм — спорт небезопасный. Спустя годы я ответил на этот вопрос, как
мог, в книге «Докторская колбаса».
Но в горы, увы, вечно ходить нельзя. Конечно, можно было бы тупо
надираться каждый вечер, сидя перед телевизором: весьма распро-
странённый вид спорта в нашей стране. Благо хороший доктор в силу
российской традиции коньяком и виски не обижен. Или вот ещё охота,
рыбалка! Однако звери мне ничего плохого не сделали… А может, театр,
музыка, музеи? Это — да! Но ведь не каждый же день, правда? И тут —
очень своевременно — в моей жизни появился экслибрис, причём не
просто в качестве объекта созерцания, а как предмет собирательства,
коллекционирования.
Почти сразу же я с удивлением обнаружил, что преследовавший меня
на протяжении всей «горной» юности сакраментальный вопрос: а за ка-
ким… тебе это надо? — отнюдь не утратил своей актуальности: он воз-
никал едва ли не всякий раз, когда слово «экслибрис» всплывало в разго-
воре с коллегами и друзьями. Гораздо реже — и лишь самые честные —
тихо спрашивали: а что это такое? Так вот: читаемая вами книга — не ис-
черпывающий, конечно, но довольно развёрнутый ответ на оба вопроса.
Причём отвечать буду в полном соответствии со степенью интереса: снач­-
ала — довольно коротко — о том, «за каким…», а потом — долго и нудно —
о том, «что это такое».
19

20. Итак, лично для меня экслибрис — не просто страшно интересная шту-
ка, но ещё и некая персональная отдушина, частная территория, «private».
Ну, представьте. Рабочий день. Быстро сменяющиеся лица и события, рва-
ный ритм, следующие друг за другом самые разные дела…
Телефонный звонок (а их иногда до сотни в день): нужно срочно при-
строить кого-то на консультацию к психиатру, урологу, онкологу, про-
ктологу — неважно. Объяснять, что я кардиолог, бессмысленно: от меня
ждут помощи, и я обязан её оказать. Стук в дверь: доктор с историей бо-
лезни пациента, хочет обсудить его лечение. Электронная почта: в день
до полусотни писем, на которые следует ответить. Снова звонок: папе
(маме, дяде, тёте, сестре, брату) какого-то дальнего знакомого, или зна-
комого знакомых, или вовсе незнакомого назначили коронарографию,
но нескоро и за деньги, а хочется сейчас и бесплатно. Придётся помочь,
а значит, сделать ещё пару звонков. Ага, подошло время лекции: полтора
часа почитал, в течение получаса ответил на вопросы. Включил телефон,
откликнулся на непринятые звонки. А ещё есть куча всевозможных бу-
маг, кардиограммы, холтеровские мониторы, совещания, конференции
и прочая, и прочая.
Но основная моя работа — это пациенты. Их когда десять, а когда и
двадцать в день. На кого-то тратишь пять минут, а для кого-то и полутора
часов мало. Причём выслушать надо всех: уж если больной до тебя доб-
рался, он имеет право рассказать всё, что считает важным. И лицо твоё при
этом должно выражать полное внимание, симпатию и крайнюю заинтере-
сованность, что, не скрою, далеко не всегда легко. Ведь пациенты — они
разные: по характеру, воспитанию, интеллекту... А главное, они БОЛЬНЫЕ!
Им плохо, и к той агрессии и негативу, которые порой на тебя выплёски-
ваются, ты должен относиться спокойно, с пониманием и тактом. В общем,
чи-и-и-и-из, доктор! Наверно, именно поэтому в прежние времена, воз-
вращаясь домой с работы, я мог запросто перекусать всю семью, включая
любимого кота. Как, бишь, это называется? А-а-а, да: психологическая раз-
рядка! Другое дело сейчас…
Нет-нет, нагрузка в клинике нисколько не уменьшилась, ежели не
возросла. Да и «домашнее задание» никто не отменял: лекции надо го-
товить, статьи писать да всякие отзывы, рецензии, книжки, медицинскую
20

21. литературу читать, диссертациями сотрудников заниматься… Зато с 12
до 2 ночи — вот оно, моё святое время! Имя ему — экслибрис, он же
книжный знак.
В эти часы уже перестаёт звонить телефон, а письма по электронной
почте приходят совсем редко: если только из Штатов. А раз так, наливаем
чашечку кофе, берём сигарету (представляю себе лица апологетов профи-
лактической кардиологии!) — и вперёд!
Можно зайти на сайт интернет-аукциона www.eBay.com, само собой,
поторговаться и купить какой-нибудь подходящий экслибрис для моей
коллекции. Прогуляться по интернет-страницам галерей живописи и гра-
фики и посмотреть, что интересного из книжных знаков, старых или сов-
ременных, появилось за последнее время. Забраться на www.facebook.
com, поболтать с друзьями-художниками из разных стран мира и узнать
об их новых работах, выставках и конкурсах.
А можно, вооружившись лупой, рассматривать в деталях свою добычу:
ведь нет-нет да и приходят из Европы и США, Австралии и Японии, Китая
и Канады по почте эти приобретённые через Интернет небольшие цвет-
ные картинки — кусочки чужих историй и жизней. Прочитать надписи на
разных языках и попытаться понять, что именно и почему изображено на
экслибрисах, — невероятно увлекательное занятие!
Установить время создания экслибриса и имя его автора, то есть атри-
бутировать работу, — отдельное удовольствие, хотя, увы, не всегда доступ-
ное. Особенно если это книжный знак XVIII­–XIX века. Поэтому и в книге вам
нечасто, но всё же будут встречаться слова «неизвестный художник» или
«неизвестный автор». Ещё меньше известно о владельцах экслибрисов.
А ведь среди них встречаются люди необыкновенно интересные!
…И вот за эти два удивительных часа — с 12 до 2 ночи — никаких мыс-
лей о работе. Наутро ты снова «белый и пушистый».
Так что же это такое — экслибрис, книжный знак? Сразу могу сказать:
если вы серьёзно занимаетесь экслибрисом, книга наверняка покажется
вам примитивной. В таком случае просто посмотрите картинки: среди них
немало редких работ известных художников. А написан этот, с позволения
сказать, трактат о медицинском книжном знаке для моих коллег-врачей.
Они, кстати, не обязаны знать, что такое экслибрис.
21

22. Когда-то это был небольшой ярлычок, который наклеивался на внут-
реннюю сторону переплёта книги (форзац). Ну вот, например, экслибрис
XVIII века неизвестного художника (если художник вообще участвовал
в создании такого простого книжного знака!) для знаменитого британско-
го врача Джона Коукли Леттсома (1744–1815) [1].
Впрочем, этот экслибрис только с виду простой: из него, между про-
чим, следует, что владелец книжного знака — не только какой-то там M. D.,
то есть Medical Doctor (доктор медицины), но и F. R. S. — Fellow of the Royal
Society (член Королевского общества), а это очень престижный титул!
И правда: Джон Коукли Леттсом в 1773 году основал Лондонское меди-
цинское общество, куда входили врачи, хирурги и аптекари. Уж извините:
в то время хирурги приравнивались к цирюльникам и врачами ещё не счи-
тались. Как видите, на его ярлыке имеется девиз «Dum spiras spes» («Пока
ты дышишь, есть надежда»), а также номер, присвоенный книге хозяи-
ном библиотеки. Кстати, по тем временам пять с лишним тысяч томов —
огромное частное собрание!
Иногда на ярлыке указывались шкаф и полка, где данная книга долж-
на была находиться. Сейчас таких книжных знаков почти не делают, хотя
бывают и исключения. Пришло время, и на ярлыке возникли волшебные
слова «ex libris» (из книг) и имя хозяина библиотеки. А потом на экслибрисе
появился рисунок. С этого момента начали формироваться три основных
направления: экслибрис гербовый, вензелевый и сюжетный.
Гербовый экслибрис — это изображение герба владельца библиотеки.
В России первые такие книжные знаки появились в начале XVIII века. Один
из них принадлежал — посмотрите — как раз нашему коллеге, лейб-ме-
дику Петра Первого Роберту Карловичу Арескину (1674–1719) [2]. Он пере-
ехал в Россию из Англии в 1706 году и до самой смерти был президентом
Аптекарского приказа да ещё заведовал Кунсткамерой и Императорской
библиотекой. Его гербовый книжный знак, выполненный неизвестным
автором, имел девиз «Je pense plus» («Я больше думаю»). Подобные знаки
были у многих представителей знатных дворянских родов России: Голицы-
ных, Строгановых, Шереметевых и других.
Традиционно гербовый экслибрис был широко распространён во
Франции, где большинство врачей принадлежали к высшему сословию.
22

23. На их книжных знаках помещался родовой герб и имя владельца, а также
(но далеко не всегда) отображалась его профессиональная деятельность.
Именно такой экслибрис неизвестного французского художника XVIII века
для доктора Десмери перед вами [3].
Но нам, безусловно, более любопытны те книжные знаки, из которых
понятно, что они принадлежат именно врачам, то есть включают в себя те
или иные медицинские символы, иногда — девиз. Посмотрим на некото-
рые из них: всё это старые работы, тоже XVIII века. Отметим, что слов «ex
libris» на многих из них ещё нет.
Вот, скажем, книжный знак 1767 года художника Й. Г. Фридриха (Герма-
ния) для доктора Йохана Кристофа Харера [4]. Наряду с классическими
гербовыми атрибутами, такими как рыцарский шлем и лев на задних ла-
пах, здесь можно увидеть скелет и аиста. На полке с книгами — сосуд и
какие-то банки, в одной из которых, похоже, гомункулус.
Следующая работа — французского графика Жонуо для профессора
Королевского колледжа в Нанси Людовика Клове [5]. Здесь герб включает
в себя изображение петуха и кадуцей — жезл Гермеса (посох, увенчанный
крыльями, с двумя обвившими его змеями). Мы ещё поговорим подроб-
но об этой медицинской символике. А пока обратим внимание на девиз:
«Saluti gentis vovet et cosecrat» («Здоровью народа посвящает и жертвует
себя»). Надо полагать, как показанная выше птица, кормящая птенцов.
Ещё один французский книжный знак выполнен неизвестным художни-
ком для профессора Жана-Батиста Гасталди [6], который более 40 лет пре-
подавал и лечил больных в Авиньоне (там и умер в 1747 году). Атрибуты
фамильного герба профессора — лазурь на золотом шевроне с изображе-
нием серебряного оленя. И вновь рядом с короной и львами — кадуцей.
Снова работа неизвестного французского автора — для знаменитого
хирурга, члена многих академий Совёра-Франсуа Морана (1697–1773) [7].
Вверху кадуцей, но кроме него — медицинские инструменты да пара ске-
летов (один из них — видите? — в нарисованной на экслибрисе книге).
Вензелевый экслибрис — это красивый орнамент, включающий иници-
алы библиофила (любителя и собирателя книг) или первые буквы назва-
ния учреждения — владельца библиотеки. Самый первый такой россий-
ский книжный знак также имеет непосредственное отношение к нашей
23

24. профессии. Он появился в середине XVIII века на книгах основанной
в 1763 году Медицинской коллегии, высшего органа государственного
управления медицинским делом в России. Согласно указу, Медицинской
коллегии присваивалась «власть делать распорядки, касающиеся до вра-
чевания во всей Империи и до распространения науки медицинской, хи-
рургии и всех частей, к тому принадлежащих». Знак представляет собой
вензель «С. М.» (Collegiae Medicinae) [8]. Автор — голландский гравёр из
города Лейдена Иоганн ван дер Спайк.
Ну и наконец, о самой интересной разновидности книжного знака —
сюжетном экслибрисе. Он представляет собой рисунок, характеризую-
щий профессию, вкусы, увлечения хозяина книжного знака. Во второй по-
ловине XIX века сюжетный экслибрис практически вытеснил гербовый и
уж тем более вензелевый. А к XX веку экслибрис перестал быть собствен-
но книжным знаком, который наклеивают на книги. Он вылился в отде-
льное направление графического искусства, имеющее самостоятельную
художественную ценность. Именно в начале XX века в России появились
сюжетные экслибрисы, выполненные выдающимися художниками круга
«Мир искусства»: Е. Лансере, К. Сомовым, А. Бенуа, М. Добужинским, Л. Бак-
стом, Г. Нарбутом, С. Чехониным, Д. Митрохиным, Е. Кругликовой, А. Остро-
умовой-Лебедевой и другими.
А теперь о том, как делают экслибрис. Но совсем коротко — пусть это
будет такой краткий ликбез для нас, дилетантов.
Вообще все печатные техники делятся на три основных типа: печать
высокая, глубокая и плоская. При высокой печати оттиск печатается с вы-
пуклого, выступающего над поверхностью материала рисунка. При глу-
бокой печати, наоборот, с углублений, которые образуются в результате
гравирования или травления поверхности металлической пластины. Ну
а при плоской печати рисунок находится на одной плоскости с поверхнос-
тью материала.
Книжный знак — это, как правило, гравюра, то есть оттиск с печат-
ной формы, изготовленной художником по своему эскизу на каком-либо
материале. Исторически самым первым таким материалом было дере-
во, на котором с помощью различных специальных инструментов выре-
зался рельефный рисунок. Затем деревянная доска с помощью валика
24

25. покрывалась краской, которая касалась только выпуклого изображения,
после чего прессом делался отпечаток на бумаге (высокая печать). При
этом изображение получалось зеркальным по отношению к рисунку на
печатной форме. В работе могли участвовать два человека: художник, ко-
торый наносил рисунок, и резчик, который его вырезал. Но чаще это было
одно и то же лицо.
То, что получалось, называлось ксилографией (от древнегреческих
ξύλον — дерево и γράφω — пишу, рисую). Она могла быть продольной,
если рисунок наносился на продольную поверхность деревянной доски,
или торцовой, если это была торцовая поверхность. Те экслибрисы, ко-
торые вы уже видели, как раз ксилогравюры. В XX веке, помимо дерева,
художники узнали новые удобные для работы в технике высокой печати
материалы: пластик (пластмасса), линолеум. Соответственно возникла гра-
вюра на пластике и линолеуме (линогравюра).
Примерно в одно время с ксилографией в мир искусства вошла гравюра
на металле (обычно меди или стали). На поверхность полированной доски
рисунок наносился специальным инструментом (иглой, резцом, граниль-
ником). Доска покрывалась краской, после чего тщательно протиралась.
Таким образом, краска оставалась только в углублениях, сделанных рез-
цом (то есть на изображении). Для получения отпечатка на металлическую
доску клали сырую бумагу, а сверху — материю, обычно шерстяную. Бу-
мага прижималась к доске, валом печатного станка вдавливалась в запол-
ненные краской углубления, и та переходила с формы на бумагу (глубокая
печать).
В конце XVIII века появился ещё один вид печатной техники — ли-
тография (от древнегреческого Λίθος — камень). Замечу, что резцовая
гравюра на меди или дереве — очень трудоёмкая вещь, требующая
длительного времени. Собственно, именно поэтому и нашлась рабо-
та резчикам-гравёрам, ремесленникам, которые рисунок художника,
иногда в течение многих месяцев, переводили на печатную форму.
А литографию мог создавать сам мастер, рисуя на зернистой поверх-
ности специального литографского камня (как правило, это шлифован-
ный кусок плотного известняка) жирным литографским карандашом
или литографской тушью. После дополнительной химической обработ-
25

26. ки поверхность камня становилась готовой и долговечной печатной
формой (плоская печать).
Надо сказать, история изобретения литографии весьма забавна. Честь
открытия принадлежит Иоганну Алоису Зенефельдеру (1771–1834), немец-
кому литератору, актёру и музыканту. По одной из версий, мать попросила
его составить список белья для прачечной. Поскольку у молодого чело-
века под рукой не оказалось бумаги, он сделал запись на камне. Позже он
вымыл камень и попытался записать на нём что-то ещё, но обнаружил, что
влажная поверхность не впитывает жирные чернила. Зато те места, где
раньше была запись, можно было закрасить повторно и получить любое
количество оттисков первоначального текста.
Ну и немного о любимой графической технике: об офорте! Это та же
гравюра на металле, о которой мы уже говорили, только рисунок не ме-
ханически вырезается, а получается путём химического травления. Да и
название этой техники говорит само за себя. В переводе с французско-
го eau-forte — крепкая вода, она же — азотная кислота. Таким образом,
«офорт» — это производное от gravure de l’eau-forte, то есть гравюра,
сделанная посредством травления «крепкой водой».
Медную или цинковую пластину покрывают специальным кислотоу-
порным составом (лаком или грунтом). По образовавшейся плёнке проца-
рапывают линии рисунка, обнажая поверхность металла. Затем пластину
травят, часто в несколько приёмов: медную — раствором хлорного желе-
за или азотной кислотой, цинковую — только азотной кислотой. Состав,
естественно, действует только там, где нет защитного лака. После первого
травления, достаточного для незначительно углублённых штрихов, часть
из них вновь покрывают защитным составом (это будут самые светлые
места изображения). Потом пластину подвергают второму травлению, на-
нося состав на участки следующей градации тона, и так далее — до самых
тёмных мест будущего изображения. Именно благодаря этому штрихи по-
лучаются различной глубины.
В конце концов лак удаляют. Дальше — всё как обычно при гравюре
на металле: полированная доска с вытравленным рисунком покрыва-
ется специальной офортной краской. Затем краска тщательно удаля-
ется, оставаясь лишь в углублениях. Ну и делаются оттиски на бумаге
26

27. с помощью специального офортного станка (глубокая печать). Их, за от-
дельными исключениями, немного: от 5 до 100, не более. Некоторые
художники дополнительно раскрашивают офорты, как правило, акваре-
лью. Тогда каждый из них становится уникальным.
А еще… Стоп, надо остановиться! Вот ни слова больше не напишу
о технике гравюры. Замечу только, что, рассматривая красивые картин-
ки, в нижней части многих из них вы можете увидеть какие-то пометки.
Чаще всего это подпись автора, иногда — название работы, год её вы-
полнения. Нередко — цифры через дробь: скажем, 10/50. Так вот, знаме-
натель — общее количество оттисков, числитель — номер того оттиска,
который перед вами. Кроме того, вы можете встретить странные обоз-
начения: Х1 и Х2 — это ксилогравюра (продольная и торцовая), С2 —
гравюра на меди, С3 — офорт, С3 Col — раскрашенный офорт, L —
литография… И хватит об этом! Если вдруг кому-то захочется узнать
больше, в книге есть специальное приложение: стандартные обозна-
чения графических техник, которые попадаются на воспроизведенных
экслибрисах.
Коллеги, посочувствуйте мне! Я вас уверяю: эта книга неминуемо по-
падёт в руки моих друзей-художников. Не сомневаюсь, что они будут
потрясены бедностью и убогостью описания их волшебных способов
создания экслибриса. Знаю, что мне наверняка попадёт! Но, граждане ху-
дожники, я пишу не для вас. Честное слово, я знаю про графику гораздо
больше, но это ещё не повод для того, чтобы мучить подобными вещами
бедных докторов. Вам ведь знакомо, к примеру, слово «кардиограмма»?
Поверьте, с вас достаточно. И вам совершенно по фигу, что существуют
электрокардиографические отведения по Нэбу и по Франку, ортогональ-
ные и по Лиану, усиленные и по Вильсону, а также ещё много всего важно-
го. Вот и с графикой для врачей точно так же.
Трудно разорваться между желанием рассказать побольше о том, что
знаешь, и пониманием того, что это мало кого из коллег «колышет». Но
если среди докторов, читающих эту книгу, найдутся такие же не совсем
здоровые психически люди, как я, отсылаю их для начала к замечательной
книжке «О распознавании и собирании гравюр», написанной инспектором
Брауншвейгского музея Иосифом Эдуардом Вессели в 1875 году, впервые
27

28. изданной на русском языке в 1882 году и переизданной в последний раз
в году 2003-м.
Если к этому моменту повествования вы, дорогой читатель, ещё не ус-
нули, мы вполне можем перейти к более интересным вещам. Дело в том,
что экслибрис, так же как и марки, монеты, значки и так далее, стал пред-
метом собирательства, коллекционирования. А коллекционеры — они
люди особые. Понятно, что это в основном ребята с интеллектом, весьма
образованные, любящие поговорить о высоких материях, порассуждать
об искусстве. И при этом — когда дело касается предмета их вожделения
(в смысле, коллекционирования) — порой совершенно беспринципные!
Обмануть, объегорить, надуть — да не вопрос! Купить за бесценок кол-
лекцию у вдовы покойного собрата — едва ли не знак особой доблести!
А приобрести у бабки за рубль то, что стоит тысячу, — удачная сделка!
Совсем недавно я впервые в жизни оказался на конгрессе Междуна-
родной федерации экслибриса (FISAE) в Стамбуле. Весьма любопытный,
признаться, опыт. Ничего похожего на наши кардиологические форумы, на
десятках которых мне доводилось бывать. У нас, скажем, на конгрессах Ев-
ропейской ассоциации кардиологов, Американского кардиологического
колледжа или Американской ассоциации сердца собирается тысяч двад-
цать-тридцать докторов. Большой такой муравейник. Много-много залов,
секций, докладов. Ты должен заранее договориться с коллегами из других
стран (да и своей страны тоже), где и в какое время вы встречаетесь, чтобы
обсудить ваши совместные научные или клинические проблемы. Иначе
запросто можно разминуться. Бывает, возвращаешься в родной Санкт-Пе-
тербург, приходишь на работу и узнаёшь, что едва ли не все коллеги были
на конгрессе. Но ты при этом никого не видел!
Конгресс FISAE — совсем другая история. Съезжается человек 300 со
всего мира, ну, может, 500. Обстановка вполне семейная, во всяком случае
почти все друг друга знают. Половина участников — художники, полови­-
на — коллекционеры. Иногда, правда, это совпадает. Некоторые художни-
ки одновременно собирают экслибрисы. Гораздо реже коллекционерам
вдруг приходит в голову, что они тоже запросто могут создать нечто вы-
сокохудожественное. И создают. Ведь офорт или там литография — тех-
ника сложная, а, положим, гравюра на пластике или на линолеуме — это
28

29. нечто куда более доступное. Вот коллекционеры и делают экслибрисы
сначала себе, а там, глядишь, и ещё кому-то. Как правило, получается не
здорово. Но иногда из любителей вырастают замечательные мастера:
Иоханнес Юхансоо из Эстонии, например, был столяром, а его земляк Лем-
бит Лыхмус — по образованию архитектор.
Так вот. Представьте себе большой зал (или залы), много столов. Поло-
вина художников и коллекционеров сидит за этими столами, на которых
разложены экслибрисы и каталоги. Другая половина ходит между столами
и рассматривает работы. Ведь книжный знак можно купить, а можно и об-
менять.
Здесь же коллекционеры обычно заказывают художникам для себя эк-
слибрис. У некоторых собирателей не одна сотня выполненных лично для
них книжных знаков. Только вот что любопытно: почти каждый вечер бед-
ные художники печально чешут в затылке и подсчитывают, сколько работ
у них за день спёрли эти самые интеллигентные люди — коллекционЭры.
«Обуть» друг друга при обмене — тоже пара пустяков! Со мной, чай-
ником, это проделал первый же известный коллекционер, с которым я
познакомился на конгрессе. Коллега, между прочим! Проходя мимо, одно-
временно с «Morning. How are you?» он выхватил из моей папки два очень
красивых раскрашенных офорта и что-то впихнул мне взамен. К тому мо-
менту, как я робко пискнул в ответ «Morning. Okay, fine!», господин уже бе-
седовал с кем-то в противоположном конце зала.
За процессом обмена (если это можно так назвать) с любопытством
наблюдал наш питерский (а точнее, царскосельский) художник Володя
Верещагин. «Что это было?» — ошеломлённо спросил я его. «Как что?!
Боевое крещение! — засмеялся тот и, заметив мой недоумённый взгляд,
пояснил: — Это же известный коллекционер такой-то… Интересно, что
он тебе всучил?» Я посмотрел на то, что оказалось у меня в руках, и уви-
дел две маленькие гравюрки на пластике. Собственно, это и называется
«обуть». С тех пор я держал ухо востро и как лопух себя больше не вёл:
спасибо коллеге за урок!
Как же собирают экслибрисы, по какому принципу? Некоторые — всё
подряд исходя из соображений «красиво — некрасиво» или «нравится —
не нравится». У таких коллекционеров, как правило, самые большие
29

30. собрания, насчитывающие десятки тысяч книжных знаков. Более разбор-
чивые коллекционируют работы определённого художника (художников),
или экслибрисы определённой эпохи, или выполненные в определённой
технике или стиле. Но у большинства коллекции носят тематический ха-
рактер: например, гербовый экслибрис.
Любопытно, что многие темы для собирания книжного знака сущест-
вуют более столетия. Это такие вечные мифологические или библейские
сюжеты, как «Суд Париса», «Похищение Европы», «Корабль дураков», «Адам
и Ева», «Юдифь и голова Олоферна»... Кого-то привлекает литературная
тематика: положим, «Дон Кихот» или портреты писателей, поэтов. Иные
охотятся за изображениями ландшафта, строений, кораблей, русалок, че-
репов, кошек, сов, других птиц и так далее. Но самая популярная тематика
для собирателей экслибриса — без сомнения, эротика. Более того, есть
немало художников, которые выполняют работы почти исключительно на
указанную тему. Да и понятно: спрос рождает предложение!
Собирают коллекции и по профессиональному признаку. Наша вра-
чебная профессия в этом ряду, как вы понимаете, не последняя. Многие
коллекционируют экслибрисы для врачей, о чём, кстати, написана не
одна книга. Немало их стоит и на полке в моём кабинете. Самую первую
подарил мне московский график Юрий Ноздрин. Это работа итальянс-
кого художника и коллекционера Джузеппе Мирабеллы под названием
«Ex libris museum medicina» («Музей медицинского экслибриса»). Потом
мы с ним — уже очень немолодым человеком — познакомились и сейчас
переписываемся.
Затем у меня появилась книга одного из самых известных ныне здравс-
твующих коллекционеров, немецкого доктора-психиатра, психотерапевта
и невролога Гернота Блюма, называющаяся «Exlibris für Ärzte» («Экслибрис
для врачей»). С ним мы тоже знакомы. Одновременно с Гернотом Блюмом
книгу с таким же названием написал другой немецкий врач — Герхард
Крайенберг. Есть у меня и она. Вообще всё это не совсем книги: скорее
всё-таки альбомы, где текста — от силы несколько страниц.
Что же касается настоящих трудов о медицинском экслибрисе, то это
в первую очередь вышедшая ещё в 1908 году книга «Les Ex-Libris de
Medicins et de Pharmaciens» («Экслибрисы врачей и фармацевтов»), и стоит
30

31. она у меня на полке на самом почётном месте. Её автор — французский ху-
дожник, основатель Общества любителей экслибриса Франции Анри-Ан-
дре (настоящее имя Андре Шульц). А недавно голландские коллекционе-
ры подарили мне большую и довольно редкую книгу (650 нумерованных
экземпляров) М. К. Крокевита под названием «Het exlibris der nederlandse
medici» («Экслибрисы голландских врачей»). Там более 660 книжных зна-
ков голландских врачей, которые я с интересом рассматриваю. Правда,
прочитать 75 страниц текста по-голландски — увы…
По той же причине не читаю, а просто с удовольствием разглядываю
картинки в книге «Exlibris Medicinae» («Медицинский экслибрис»), которую
написал на датском доктор Эрик Сковенборг. Список можно продолжить.
Все эти замечательные книги и альбомы объединяет, само собой разуме-
ется, то, что они включают в себя книжные знаки, сделанные для людей,
имеющих непосредственное отношение к медицине: врачей, медсестёр,
фармацевтов, аптекарей…
Но сюжет экслибриса при этом может быть и не медицинским. В качес-
тве примера хочу привести собрание экслибрисов одного из самых извес-
тных и эрудированных российских коллекционеров — доктора медицин-
ских наук, профессора Вениамина Викторовича Худолея, увы, умершего
в 2007 году. Очень жалею, что наши с ним отношения врача и пациента по
причинам трагическим не успели перерасти из приятельских в дружеские.
Худолей будто бы проживал сразу несколько жизней. Он умудрялся од-
новременно быть известным онкологом и экологом, на счету которого це-
лый ряд абсолютно научных монографий, а в то же время — президентом
FISAE и председателем Санкт-Петербургского клуба любителей экслибри-
са и графики, организатором библиофильских и художественных выста-
вок и конгрессов, автором многих книг по искусству… Это как курить три
сигареты сразу!
Его коллекция — тридцать с лишним тысяч книжных знаков, многие
из которых уникальны. Среди них более двух сотен экслибрисов, сде-
ланных лично для него художниками разных стран мира. Большинство
этих знаков не имеет никакого отношения к медицине. В память о Ве-
ниамине с удовольствием приведу несколько работ наших российских
художников.
31

32. Вот экслибрис, созданный известным московским мастером ксилог-
рафии Михаилом Верхоланцевым. Это мифологический сюжет «Орфей и
Эвридика» [9]. А вот работа другого московского мастера, Юрия Ноздри-
на [10]. О чём? Затрудняюсь сформулировать: дома с печными трубами,
летающие дамочки с крыльями и русалочьими хвостами… Впрочем, сам
художник говорит, что знак — об экологии. Смрадному дыму труб проти-
вопоставляется живительное дыхание лесов, о которых напоминает лист
дерева. А олицетворяют сию несказанную благодать парящие в небесах
целомудренные женщины, спасающие гибнущее человечество. Вот эти са-
мые: с хвостами и крыльями. Короче, дурдом!
Следующий экслибрис — петербургского графика Юрия Боровиц-
кого [11]. Ну, здесь всё понятно: Пётр Первый, 300-летие Петербурга. Но
как сделано! Ещё один петербургский автор, Леонид Строганов [12]. Это
работа-фантазия, работа-мечта: мальчик, выдувающий волшебные мыль-
ные пузыри… И вновь питерский художник, Юрий Люкшин [13]. Очевидно,
именно так — в виде то ли недостроенного, то ли полуразрушенного дома
без крыши — автор представляет себе нашу многострадальную экологию,
предмет научных изысканий Вениамина Худолея.
У меня тоже есть два персональных экслибриса, не имеющих ну ни-
какого отношения к медицине. Происхождение этих книжных знаков за-
служивает отдельного рассказа. Дело в том, что художники — они ведь
зарабатывают себе на жизнь, выполняя работу на заказ. А заказывают им
работу как раз коллекционеры из разных стран мира, точнее, те из них,
кто может себе это позволить. Но вы ведь уже знаете, что собиратели в ос-
новном ребята непростые. Кое-кто норовит заплатить меньше, чем было
условлено, а некоторые и вовсе отказываются от готовой работы. В таких
случаях книжный знак будет ждать своего нового хозяина. Вот такие вещи
мне и достались в подарок от моих друзей-художников.
Одна из них — экслибрис художника Владимира Верещагина на тему
«Суд Париса» [14]. Помните этот древнегреческий миф? На свадьбу героя-
аргонавта Пелея с морской богиней Фетидой забыли пригласить богиню
раздора Эриду. Обиженная богиня незаметно подбросила на пиршествен-
ный стол золотое яблоко, на котором было написано «прекраснейшей».
Естественно, возник вопрос: кому же из присутствующих богинь оно пред-
32

33. назначено? Жене Зевса Гере, воительнице Афине или богине любви Афро-
дите? Рассудить богинь по велению Зевса должен был сын царя Приама
Парис. А дальше — почти как в наши дни. Гера за положительное решение
обещала Парису власть над всей Азией, Афина — военные победы и славу,
а Афродита посулила отдать ему в жены прекрасную Елену, дочь Зевса и
Леды. Последний аргумент оказался самым весомым, и спор был решён
в пользу Афродиты.
Но ехидный художник Верещагин, изобразив богинь в виде трёх гра-
ций, на самом деле предлагает «судье» несколько иной выбор… Ведь они,
эти грации, олицетворяют собой не что иное, как Красоту, Любовь и Удо-
вольствие. Примерьте-ка на себя это решение и попробуйте выбрать что-
то, но только одно!
Второй мой «немедицинский» экслибрис сделан уже знакомым нам
Юрием Ноздриным [15]. Трудно охарактеризовать тему этого книжно-
го знака. Одно можно сказать: что-то весьма эротическое — цветочки,
птички, обнажённые женщины... А ещё — колокола, колокола… Но даже
языки этих колоколов подозрительно напоминают совершенно опре-
делённую деталь мужского организма. Эх, у моего друга художника
Ноздрина всегда так. Это как в старом анекдоте про мужика, который
воровал детали с родного завода по изготовлению швейных машинок:
«…Ничего не понимаю: и так собираю, и этак, а всё равно получается ав-
томат Калашникова...».
Даже если сам мастер считает, что выполнил работу на врачебную
тему, совершенно не факт, что ваше, коллеги, высокое мнение совпадёт
с его, художника, не менее высокими представлениями о медицине. Хо-
тите убедиться? Пожалуйста: вновь Юрий Ноздрин для Юрия Шубика [16].
Вот таким художник видит очень непростое внутреннее устройство чело-
века. Если приглядеться, то можно обнаружить внизу небольшую лесенку.
Она для доктора, чтобы тот мог по ней подняться и поковыряться немного
внутри: ну, может, поправить чего!
Но в целом моя коллекция другая: я собираю, за редкими исключения-
ми, знаки, имеющие непосредственное отношение к медицине — то есть
те, которые содержат какую-либо профессиональную символику. Редкие
исключения как раз в том и заключаются, что экслибрис с медицинскими
33

34. символами, как вы вскоре увидите, может принадлежать вовсе не врачу
или фармацевту.
Раньше я и не знал, что их — этих символов — так много! Жаль, у меня
не сохранилось никаких приятных воспоминаний об институтском курсе
истории медицины. Сохранились неприятные. Требования преподавате-
ля сводились к необходимости запомнить даты рождения и смерти наших
многочисленных великих предшественников.
Наши с ним отношения как-то сразу не сложились. Дело в том, что я,
дурак, сам вызвался сделать сообщение о великом иммунологе, нобелев-
ском лауреате Илье Ильиче Мечникове: как член студенческого научного
общества кафедры микробиологии и иммунологии я знал о нём довольно
много. Опять же домашняя подготовка: всё-таки папа с мамой — иммуно-
логи. Наивный преподаватель думал, что я про фагоцитоз буду рассказы-
вать, про Нобелевскую премию. А мне ж выпендриться хотелось перед
товарищами по группе!
Ну, я и стал рассказывать о том, что самому было интересно. О том,
сколько раз и какими экзотическими способами Илья Ильич пытался по-
кончить жизнь самоубийством. О том, что великий учёный какое-то вре-
мя был морфинистом. А также о том, что один его старший брат, тульский
прокурор Иван Ильич, послужил прототипом Л. Н. Толстому для рассказа
«Смерть Ивана Ильича», а другой старший брат, революционер-анархист
Лев Ильич, был личным адъютантом Джузеппе Гарибальди…
Надо отдать должное преподавателю: он терпел долго, минут пятнад-
цать. А потом, естественно, «вынес» за дверь (историю жизни Мечникова
по просьбе товарищей я рассказал до конца уже после занятия). В общем,
зачёт по истории медицины я сдал только с третьей попытки. Зато хоро-
шо запомнил преподавателя, особенно такую деталь: во время зачёта он,
сосредоточенно глядя прямо на меня, меланхолически ковырял в носу.
Немудрено, что даже многие годы спустя одно упоминание об Авиценне,
Гиппократе, Парацельсе и других вызывало у меня, простите, лёгкое ощу-
щение тошноты. А зря. Как впоследствии выяснилось, если отделить исто-
рию медицины от ковыряния в носу, то это захватывающая вещь!
В своей коллекции медицинского экслибриса, где без малого 2000 ра-
бот, я стараюсь сформировать разделы в соответствии с определёнными
34

35. символами, а также врачебными (медицинскими) специальностями. Ко-
нечно, такое деление весьма условно. Во-первых, многие художники
включают в книжный знак далеко не один медицинский символ — иногда,
очевидно для надёжности, штук десять. А потому во время своего расска-
за я буду «выхватывать» из многих изображённых на книжном знаке атри-
бутов именно тот, о котором идёт речь. Во-вторых, понятно, что если это
экслибрис кардиолога, то на нём, весьма вероятно, изображено сердце.
А на книжном знаке невролога — неврологический молоток. Некоторые
символы являются не обязательно (не только) медицинскими: например,
череп.
Зато на книжном знаке может присутствовать прямое указание на то,
что он принадлежит доктору. Сразу определимся: вы ведь знаете, что про-
стая аббревиатура «Dr» или слово «Doctor» не есть свидетельство причас-
тности к врачебной профессии. А вот если на книжном знаке написано
Dr med., не говоря уж о привычном M. D., то он сделан как раз для врача.
Встречается ещё MUDr, что означает «Medicinae Universae Doctor». Это та-
кой академический титул у наших чешских коллег.
А теперь попробую сформулировать совершенно честно ещё одну
причину появления этой очередной моей книжки. Она простая: хочу пох-
вастаться перед вами, коллеги, своей коллекцией и поделиться тем удо-
вольствием, которое получаю сам. Именно поэтому, кстати, некоторые
«картинки» я вам покажу исключительно потому, что они красивы. Расска-
зывать же о них особенно нечего, и в тексте такие работы просто перечис-
ляются.
Так вот! Корни многих (если не сказать очень многих) медицинских сим-
волов нетрудно найти в греческой мифологии. Да мы ведь уже о ней вспо-
минали! Взять хотя бы самый известный медицинский символ: змею. Она,
как следует из одного греческого мифа, навела бога медицины и врачева-
ния Асклепия (у римлян — Эскулапа) на мысль о возможности воскрешать
мёртвых. О змее нам придётся поговорить подробно, но прежде — об Ас-
клепии и его семействе.
Отцом Асклепия был бог Аполлон (сын Зевса), матерью — нимфа Ко-
ронида. Рождение будущего бога медицины оказалось очень непростым,
а судьба его матери — весьма печальной. Коронида, уже будучи беремен-
35

36. ной, согрешила с прекрасным смертным юношей Исхием. Аполлон, узнав-
ший об измене от ворона, убил обоих (по другой версии, он попросил сде-
лать это свою сестру Артемиду). Когда тело Корониды сжигали на костре,
Аполлон вынул из её чрева младенца Асклепия. Между прочим, именно
от копоти того погребального костра ворон, у которого изначально были
белые перья, и стал навеки чёрным.
Аполлон отдал своего сына на воспитание кентавру Хирону, который
обучил Асклепия искусству врачевания. Вскоре ученик превзошёл учи-
теля, а заодно и всех смертных. Он научился даже воскрешать мёртвых,
нарушив тем самым мировой порядок. Бог смерти Танатос пожаловался
на Асклепия Зевсу, и тот поразил его молнией. Но Хирон отдал любимо-
му ученику половину своего бессмертия и таким образом исцелил его от
смерти (вторая половина бессмертия была подарена Прометею). Соглас-
но же другой версии, это богини судеб мойры решили вернуть Асклепия
к жизни и принять его в сонм богов. Существует, правда, гораздо более
прозаический вариант древнего мифа, в соответствии с которым Зевс по-
карал Асклепия за то, что тот оживлял мёртвых за деньги.
Но не будем забывать и о других мифологических персонажах. Ведь
у Асклепия было семеро детей, шесть из которых — искусные врачева-
тели. Самые известные — богиня здоровья Гигиея (отсюда — гигиена) и
покровительница лекарственного лечения Панацея, она же Панакея.
Вот теперь и поговорим о том, как же змея стала медицинским симво-
лом. А дело было так! У критского царя Миноса умер сын Главк: упал, бе-
долага, в бочку с мёдом, гоняясь за мышью. Минос позвал знаменитого
врачевателя Асклепия и попросил его воскресить сына. На своём посо-
хе Асклепий неожиданно увидел змею и, испугавшись, убил её. Но сразу
после этого появилась другая змея, с целебной травой во рту, и оживила
убитую. Асклепий нашёл такую траву и воскресил с её помощью умершего
мальчика. Недаром происхождение самого имени бога врачебного искус-
ства связывали с названием рода змей — «аскалабос». Позже их стали на-
зывать асклепиевыми ужами.
Появление змеи как символа медицины объясняется ещё и страхом
человека перед ней. Благодаря ядовитости её укусов, с одной стороны,
и целебному действию яда — с другой, она одновременно олицетворяла
36

37. смерть и бессмертие, добро и зло. Древних поражала удивительная спо-
собность змей гипнотизировать мелких животных и птиц, поэтому люди
всегда хотели умилостивить грозную «богиню смерти» или её видом от-
пугнуть болезнь. Считалось также, что печень и жир змеи очищают кровь,
суп из неё прибавляет силы и мужества, а порошок — способствует поху-
данию.
В давние времена лекарства могли включать в себя до 70 и более ком-
понентов, в том числе — и змеиный яд. К примеру, уникальное средство,
приготовленное царем Митридатом VI Понтийским, получившее название
«митридатикум» и сослужившее ему впоследствии недобрую службу, со-
стояло из 64 различных ингредиентов, среди которых можно упомянуть
кровь утки, специи, вино, мёд. Оно было эффективным и при змеиных уку-
сах. Митридат принимал своё противоядие каждый день и, надо полагать,
постепенно приобрёл изрядную устойчивость к самым разным ядам. Во
всяком случае, когда на склоне лет он решил отравиться, у него ничего не
вышло.
Впоследствии митридатикум оказался в руках императора Нерона,
который передал его своему придворному врачу Андромаху. Врач усо-
вершенствовал лекарство для того, чтобы сделать его более сильным. Он
изъял часть прежних компонентов и добавил новые (опий, лук и другие),
после чего их число достигло 74. Исходя из принципа «подобное лечится
подобным», он заменил в противоядии мясо ящерицы мясом гадюки. Но-
вое лекарство получило название «териак».
Давайте же посмотрим, как художники используют змею в своих книж-
ных знаках. Правда, прежде хотелось бы повторить: если мы говорим
о каком-то медицинском символе, это совсем не значит, что он единствен-
ный на том экслибрисе, который мы с вами исследуем. Более того, их, этих
символов, очень часто бывает несколько, а иногда — просто много!
Что ж, начнем с «классической» змеи, которую изобразил на экслибри-
се врача из Дании Эрика Сковенборга известный чешский график Бохумил
Кратки [17]. Впрочем, тема книжного знака, как видите, не столько меди-
цинская, сколько эротическая. Надо сказать, Эрик Сковенборг — личность
весьма примечательная. Нас ждёт не одна встреча с его экслибрисами.
Получив медицинское образование, Эрик стал семейным врачом, а его
37

38. «узкий» медицинский интерес — влияние на организм человека умерен-
ных доз алкоголя, в частности вина. Интересно, знаком ли датский коллега
с трудами нашего великого физиолога И. М. Сеченова? Ведь его доктор-
ская диссертация называлась «Материалы к физиологии алкогольного
опьянения», эксперименты же при этом будущий академик ставил, как из-
вестно, на себе! А ещё Эрик Сковенборг увлекается шахматами. В полном
соответствии со своей работой и хобби он коллекционирует книжные зна-
ки с медицинской, «винной» и шахматной тематикой.
В противоположность такому «правильному» изображению пресмыка-
ющегося — стилизованная змейка на книжном знаке 1983 года художника
Властимила Качирека из Чехии для доктора Илоны Судовой [18]. Навер-
но, если бы не знакомая нам аббревиатура «MUDr» перед именем владе-
лицы экслибриса, мы бы и не подумали, что эта необычная работа имеет
отношение к медицине. Рядом с погружённой в себя девушкой, очевидно
беременной, мы видим одуванчик — символ добра и солнца. Скорее все-
го, цветок использован художником именно в этом качестве. Но точно мы
ведь не знаем. Стало быть, как люди с медицинским образованием, а пото-
му настроенные прагматически, не будем сбрасывать со счетов тот факт,
что одуванчик — эффективное средство от, извините, геморроя.
Следующие две работы со змеёй как медицинским символом прина-
длежат тому самому психиатру, психотерапевту и неврологу из Германии
Герноту Блюму, который написал книгу «Экслибрис для врачей». Это один
из самых известных и авторитетных любителей книжных знаков, а моно-
графий об экслибрисе у него, думаю, уже не меньше десятка. Помимо зна-
ков для врачей, его интересуют темы «смерть», «археология» и «книжные
знаки 1850–1940 годов».
В коллекции Гернота Блюма около 500 экслибрисов, выполненных лич-
но для него и для членов его семьи, а самый первый из них появился ещё
в 1954 году. Немало его экслибрисов и в этой книге. Для начала упомя-
нем работу 1985 года чешского автора Зденека Бугана [19]. Согласитесь,
довольно мрачная картинка. Впечатление такое, что здесь представлен
внутренний мир одного из пациентов уважаемого доктора.
А вот книжный знак 1986 года руки художника Марии-Жанны Петерс-
Рига из Бельгии [20]: четыре человеческих силуэта и круг — очевидно,
38

39. циферблат. Две змеи оплели стрелку часов. Как видим, на этих двух экс-
либрисах Гернота Блюма изображение змей далеко от реалистического.
Возможно, чаще, чем просто змею, на медицинских экслибрисах мож-
но обнаружить посох со змеёй, или посох Асклепия, — один из самых
распространённых медицинских символов. Но и сам по себе посох —
тоже символ: он говорит о связи врачевателя с землёй, о том, что судьба
врача — долгие странствия.
Такой классический посох встречается на многих книжных знаках вра-
чей. Например, в левой верхней части экслибриса, созданного в 1905 году
испанским художником Энрике Мойя для доктора Пабло Г. Муньоса [21].
Справа вверху — хирургические инструменты, в центре — сидящая пе-
ред свитком античная фигура. Над посохом и инструментами — латинская
надпись «Medice cura te ipsum» («Врач, исцели себя сам») — слова Иисуса
из Евангелия от Луки.
Другой привычный посох Асклепия представлен на экслибрисе Анри-
Андре, сделанном в 1919 году для доктора Фернана Барбари [22]. На нём
девиз — «Rends-toi utile» («Будь полезным!») Посох со змеёй размещён на
фоне вензеля из начальных букв имени и фамилии доктора, рядом с про-
бирками в штативах и старинным микроскопом. Там же — раскрытая кни-
га с названиями трудов, которые в переводе с латыни означают «Телесные
недуги», «Малярия», «Борьба с туберкулезом», «Общественная гигиена»...
Часто посох изображали с ветками, покрытыми листьями. Они олицет-
воряли выздоровление, начало новой жизни. Как раз такой показан на
типичном женском (роза на столе, птичка в окне) книжном знаке Пауля
Фойгта для Шарлотты Мамрот [23]: это медальон вверху слева. Экслибрис,
видно сразу, немецкий, так как на медальоне справа — король Пруссии
Фридрих II-й Великий, монарх вполне симпатичный (в сравнении с прочи-
ми, конечно) — не только завоеватель, но и философ, музыкант. Его кон-
церты для флейты, между прочим, исполняются и по сию пору.
В более поздние времена посох (а потом и трость) рекомендовали
иметь врачу для того, чтобы придать ему солидности, поскольку больные
больше доверяли опытным и пожилым людям. Стилизованный посох Ас-
клепия — на экслибрисе 1987 года художника Йориса Моммена из Бельгии
[24]. Помимо привычной уже надписи «Dr Med. G. Blum exlibris» немного
39

40. ниже размещается другая — «Andreas Vesalius»: судя по всему, это пос-
вящение великому итальянскому анатому, о котором мы ещё поговорим
подробно. Изображённая на книжном знаке анатомическая фигура выгля-
дит рядом с этим именем вполне уместно. А вот какое отношение великий
средневековый учёный имеет к уже не раз упоминавшемуся психиатру-
коллекционеру — для меня загадка.
Необычный посох соседствует с обнажёнными фигурами и кистью ви-
нограда на экслибрисе Бохумила Кратки для Тора Скуллеруда [25]. Однако
змея, обвивающая посох, вполне традиционна. Ну а на экслибрисе А. Ки-
вита (художник неизвестен) [26] серьёзный медицинский символ выглядит
вполне юмористически.
Обычно с посохом, обвитым змеёй, рисовали бога врачевания Аскле-
пия, хотя иногда в качестве символа медицины использовали и жезл бога
Гермеса (кадуцей), оплетённый двумя змеями, с крылышками наверху.
Общемедицинским символом он стал в эпоху Возрождения. Вероятно,
это связано с тем, что в XVI столетии стала развиваться алхимия, пок-
ровителем которой считался Гермес. В алхимии же змеи на жезле сим-
волизируют мужское и женское начала (мужскую серу и женскую ртуть),
растворение и проникновение, а также взаимодействие этих начал. Две
переплетающиеся и стремящиеся к соединению змеи олицетворяют
мудрость.
Основной целью алхимических опытов в то время был не поиск фи-
лософского камня, а получение лекарств. На сосудах с лекарственными
препаратами алхимики обычно ставили печать с изображением Герме-
са. Посмотрите: на книжном знаке 1955 года австрийского графика Мак-
са Кислингера для Хельмута Меннингера [27] на двух щитах синего цвета
имеются и посох Асклепия, и традиционный кадуцей. На принадлежность
владельца экслибриса к аптекарскому сословию указывают весы в центре
знака и стилизованная буква «А», опять же в виде змеи.
Настоящий «алхимический» книжный знак [28] был сделан в 1987 году
болгарским художником Петром Великовым для итальянского доктора
Ремо Палмирани, одного из основателей Средиземноморского музея экс-
либриса (Museo Ex Libris Mediterraneo di Ortona) и автора нескольких книг
о книжном знаке, в том числе и о медицинском. Безумному алхимику на
40

41. этой работе вполне соответствует такой же безумный кадуцей, располо-
женный в левом верхнем углу работы.
Заметим, что у американцев кадуцей — совершенно официальный
символ медицины. Если кто-то обратил внимание, доктор Хаус из популяр-
ного сериала (персонаж современный, но уже вполне мифологический)
носит футболку с изображением кадуцея. В России — по-другому: у нас
кадуцей — часть эмблемы Федеральной налоговой службы. Впрочем,
в данном случае он, конечно, использован в своём наиболее известном
значении: как атрибут Гермеса — бога торговли и... воровства.
Однако змея может обвивать не только посох, но и зеркало. Этот из-
вестный медицинский символ обрёл популярность в эпоху Возрождения
и является олицетворением необходимой врачу осторожности и способ-
ности «видеть всё, как в зеркале». Чаще всего этот символ использовали
во Франции и Бельгии. Вот два книжных знака конца XIX века известного
французского врача из Парижа Людовика Булана, многолетнего президен-
та Французского общества экслибриса. Один из них — руки художника
Мари Жеоржель [29]. На экслибрисе изображено лежащее на книгах зер-
кало с обвившей его змеёй.
Второй — неизвестного автора [30]. Оранжевые в полоску шестиуголь-
ники включают инициалы владельца знака. На вишнёвых шестиугольниках
присутствуют королевская лилия и змея, обвивающая зеркало. Зелёные
ромбы, видимо, содержат четырёхлистники клевера, приносящие, как из-
вестно, счастье и удачу.
Дополним знакомство с зеркалом и змеёй, посмотрев на геральдичес-
кий экслибрис 1900 года французского мастера Э. Энгельмана для докто-
ра Проспера Замберлена [31]. Здесь они помещены в центре композиции
между двумя щитами под коронами.
Но самый распространённый медицинский символ — без сомнения,
чаша со змеёй. Считается, что их первые совместные изображения поя-
вились в 800–600 годах до н э. Сначала же змея и чаша преподносились
по отдельности — так, как показано на книжном знаке неизвестного
французского художника XIX века для доктора медицины Ж. М. Лемер-
сье [32]. Классическим можно считать и изображение Гигиеи, кормящей
змею из чаши. Ведь именно чаша — почти обязательный атрибут богини
41

42. здоровья! Поэтому такой сюжет часто лежит в основе медицинского эк-
слибриса.
Традиционную композицию с Гигиеей, чашей и змеёй можно видеть на
экслибрисах начала XX века швейцарского художника Альфреда Содера
для доктора Йозефа фон Эренваля [33] и немецкого художника Максими-
лиана Дазио для доктора Фридриха Хайнсхаймера [34].
Не совсем обычно, пожалуй, выглядит Гигиея на экслибрисе доктора
Леопольда Фишла, сделанном в 1918 году чешским мастером Станиславом
Кулганеком [35]. В правой руке богини — череп, в левой — чаша, к кото-
рой, опираясь на хвост, припала змея.
На книжном знаке художника Ханса Фрезе (Германия) для доктора ме-
дицины Мерке [36] Гигиея — коленопреклонённая обнажённая девушка,
стоящая на постаменте из человеческих черепов. Вокруг одной её руки
обвилась змея, в другой она держит чашу.
В сравнении с этими почти классическими композициями совсем
нестандартной выглядит танцующая рядом с чашей и змеёй богиня на
экслибрисе 1943 года художника Ладислава Веле из Чехии для доктора
Л. Шперлинговой [37]. Более вероятно, правда, что это сама владелица
книжного знака.
Ну и вполне современный экслибрис руки Мануэлы Велосо из Португа-
лии для фармацевта из Бельгии Лодевика Дьюринка [38]: вновь обнажён-
ная дама, а змей рядом с чашей — аж две штуки, и какие-то они обе на вид
недобрые.
Существует точка зрения, в соответствии с которой чаша со змеёй
стала медицинским символом лишь в XVI веке благодаря знаменитому
швейцарскому врачу и алхимику Парацельсу: он предложил её вмес-
то традиционного в то время посоха со змеёй. Происхождение этого
символа принято связывать с историей ядов и противоядий. Многие
лекарства в качестве составной части включали в себя змеиный яд
(вспомните териак!), который хранили в специальных чашах. О целеб-
ном действии змеиного яда писали многие врачи и философы Древней
Греции и Рима.
Змея, обвившаяся вокруг посоха (дерева) с побегами, отдающая свой
яд в чашу, стала сюжетной основой очередной работы Бохумила Кратки
42

43. (1991 г.) для знакомого нам Лодевика Дьюринка [39]. Слева, видимо, изоб-
ражён Асклепий.
Практически аналогичный сюжет (змея, отдающая яд, чаша, Асклепий
с посохом, но дополнительно и ступка с пестиком) — на книжном знаке
литовского мастера Витаутаса Йакштаса для Ханну Кортесуо [40].
Экслибрис 1997 года художника Юрия Боровицкого для доктора-сто-
матолога Вута Мёлеманса [41] — шутка на ту же тему: змея плюет ядом
в чашу, которую держит, надо полагать, владелец книжного знака. Обрати-
те внимание: на экслибрисе есть ещё одна чаша со змеей — классическая,
привычная нашему глазу!
Таких традиционных изображений особенно много. Довольно часто
это основа композиции. У графика Альфреда Содера на экслибрисе для
доктора медицины А. Франка [42] чаша со змеёй заключена в овал и зани-
мает почти всё место. Лишь на заднем плане — розовые фигурки младен-
цев и горные вершины. Еле заметны в нижнем правом углу череп и змея,
а в левом нижнем — меч, голова орла и год создания работы — 1914-й.
Именно этот книжный знак поместил на обложку своей книги «Экслибрис
для врачей» Гернот Блюм.
Столь же элегантная чаша со змеёй и тоже в овале — на книжном зна-
ке итальянского доктора Винченцо Кастильоне, выполненном итальянс-
ким же автором Паоло Ровеньо [43]. Слева от чаши — морская раковина,
внизу — толстая книга, название которой нетрудно прочитать: «Corpus
Hippocraticum» («Гиппократов сборник»). Между прочим, клятва Гиппокра-
та — как раз отсюда! Большая ошибка называть то, что мы с вами произ-
носили при вручении нам врачебного диплома, клятвой Гиппократа. Это
некий адаптированный текст, весьма далёкий от оригинала. А на самом
деле клятва звучит примерно так:
Клянусь Аполлоном врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей и всеми
богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответс-
твенно моим силам и разумению, следующую присягу и письменное обя-
зательство:
— считать научившего меня врачебному искусству наравне с роди-
телями, делиться с ними своими достатками и в случае надобности
43

44. помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями,
и это искусство, если они захотят его изучить, преподавать им безвоз-
мездно и без всякого договора;
— наставления, устные уроки и всё остальное в учении сообщать
своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обяза-
тельством и клятвой по закону медицинскому, но никакому другому.
Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими сила-
ми и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и
несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного
средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не
вручу никакой женщине абортивного пессария.
Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство.
Я ни в коем случае не буду делать сечения у страдающих каменной бо-
лезнью, предоставив это людям, занимающимся этим делом.
В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи
далёк от всего намеренного, неправедного и пагубного, особенно от лю-
бовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами.
Что бы при лечении — а также и без лечения — я ни увидел или ни ус-
лышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо
разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной.
Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни
и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена; преступающему
же и дающему ложную клятву да будет обратное этому.
По-моему, это очень сильно отличается от суконного языка нашей сов-
ременной клятвы.
Но продолжим разговор о книжных знаках. Вот ещё два из тех, где до-
минирует чаша со змеёй, но весьма нестандартных, очень красивых. Один
из них — стильный, чёрно-белый, со змеёй, свисающей с ветки, — чеш-
ской художницы Анны Мацковой для Эды Бюрес [44]. Второй — 1970 го­
да — выполнен Антанасом Кмеляускасом из Литвы для Юлиуса Гутманаса
[45]: розово-зелёный и, я бы сказал, «геометрический».
Удивительный, кстати, художник, этот профессор Вильнюсской худо-
жественной академии, лауреат всевозможных премий Антанас Кмеляускас:
44

45. ни с кем не перепутаешь! Зато биография — абсолютно «советская». На
взлёте творческой карьеры, в двадцать с небольшим лет став кандидатом
в члены Союза художников Литвы, он был исключён за создание скульпту-
ры святого Христофора, которая и сейчас стоит во дворе костёла Святого
Николая в Вильнюсе. Продолжением карьеры на десятилетия стало место
учителя рисования в детской художественной школе и изготовление над-
гробных памятников. Спустя 15 лет в Союз художниковЛитвы его наконец
приняли — после того, как ему присудили золотую медаль на конкурсе
экслибриса в Италии. Правда, он её, как водилось в то время, так и не по-
лучил.
Нередко чаша со змеёй — отнюдь не главная, а вовсе даже малосущес-
твенная часть экслибриса, и используется только для того, чтобы отме-
тить: владелец книжного знака — врач. В качестве примера можно при-
вести два немецких экслибриса начала XX века, сюжет которых обычно
обозначается как landscape — ландшафт, пейзаж. Художник Георг Броель
изобразил в 1911 году, надо полагать, владельца книжного знака Курта В. Д.
Мюлена [46] сидящим с книгой под старым деревом. Вверху — скромная
надпись «Für Leib und Seel’ der beste Arzt» («Лучший врач для тела и души»).
Внизу — небольшая чаша со змеёй. Ещё ниже, справа, видимо, автошарж:
лицо в очках с гусиным пером в зубах, а также автограф художника и над-
пись «nach Bocklin». Возможно, это означает, что экслибрис — стилизация,
подражание известному шведскому художнику-символисту Арнольду
Боклину. Что за женщина показывает «нос» автору книжного знака внизу
слева — увы, не знаю.
Примерно такой же сюжет — пейзаж с читающим книгу человеком в
камзоле — представлен и на экслибрисе художника Карла Риттера для Ри-
чарда Финка [47]. Внизу рядом с черепом соседствует небольшая чаша со
змеёй.
Заметим, чаша и безо всякой змеи, сама по себе является вполне са-
мостоятельным медицинским символом. Её ассоциируют, в частности,
с целебным действием пресной воды. Росу и дождевую воду использовали
алхимики для получения лекарств. Ритуальная чаша была нужна для при-
готовления различных целебных снадобий, противоядий, специального
жертвенного состава меликратона. Греческий фиал (чаша без подставки)
45

46. был необходим в различных обрядах, направленных на достижение здо-
ровья, исцеления от болезней. В античной мифологии боги пили из чаши
напиток бессмертия.
Чашу часто можно увидеть в руках дочерей Асклепия Гигиеи и Панацеи.
Этот сюжет взят за основу немецким графиком Карлом Блоссфельдом для
двух книжных знаков доктора медицины Артура Бреуэра. Экслибрисы раз-
делены семнадцатью годами. На одном из них, выполненном в 1948 году
[48], нагая богиня, излучающая свет, побеждает смерть, протягивая чашу
с целебным напитком страждущим. На втором, сделанном в 1965 году [49],
та же богиня (но в тунике) с чашей, окружённая сиянием. В правом нижнем
углу — голова человека с лицом, искажённым страданием.
Иной вариант использования чаши как медицинского символа — на
экслибрисе художника Герберта Тони Шимека из Австрии для доктора ме-
дицины Ф. К. Оренбергера [50]: стоящая на черепе обнажённая женщина
в одной руке держит сосуд, а в другой — чашу. Композицию обрамляет
надпись «Es ist spдter als du denkst! Freue dich deines Lebens» («Осталось
меньше, чем ты думаешь! Наслаждайся жизнью»).
В Средние века медицинским символом стал ещё один сосуд — ури-
нарий, который использовался для сбора мочи. Мы ведь знаем, что врачи
того времени нередко ставили диагноз на основании анализа органолеп-
тических свойств именно этой субстанции. Как раз такой малосимпатич-
ный средневековый врач или знахарь разглядывает мочу (сам больной на
заднем плане) на книжном знаке 1920 года немецкого мастера Рудольфа
Немера для доктора Артура Бреуэра [51].
Искусству обследования мочи на глаз (уроскопии) посвящались мно-
готомные трактаты. Различалось несколько сот разновидностей мочи, из
них только по цвету — 20. Уринарий ассоциировался с телом человека.
Верхняя треть сосуда соответствовала голове, средняя — грудной клетке,
нижняя — нижним частям тела. Часто врач ставил диагноз без осмотра
больного. Достаточно было изучить мочу, привезённую родственниками.
Хорошим считался доктор, который был способен с помощью уроскопии
установить возраст, пол, характер больного, поставить диагноз и опреде-
лить прогноз. Только в XIX веке диагностика по моче без осмотра пациента
была запрещена.
46

47. Из других известных с незапамятных времён медицинских символов
нельзя не вспомнить горящую свечу, иногда — горящий светильник или
факел. Огонь у древних греков считался всеисцеляющим средством, к ко-
торому врач прибегал тогда, когда любые другие методы лечения не дава-
ли результата. Даже гениальный Гиппократ полагал: что не лечится огнем,
то неизлечимо. С пылающим факелом изображали бога врачевания Аскле-
пия и его учителя кентавра Хирона.
Свеча сменила факел к концу Средневековья. Её изображения часто
сопровождались изречениями «Aliis lucens uror» («Светя другим, сгораю»)
или «Aliis inserviendo consumor» («Служа другим, сгораю сам»). Зажжённая
свеча, обвитая двумя змеями, помещена на фамильном гербе великого
английского врача Вильяма Гарвея (1578–1657) вместе с сентенцией «Чем
сильнее горит, тем ярче светит».
Горящий светильник стал частью сюжета экслибриса для доктора Ро-
берта Л. Леви (автор неизвестен) [52] наряду с посохом, обвитым змеёй,
изображённым на странице книги. Горящий факел — основа книжного
знака для библиотеки некой Школы медицины и стоматологии, выполнен-
ного художником Филипом Мерзом из Великобритании [53]. Горящая све-
ча, закрытая рукой от ветра, — доминанта экслибриса немецкого мастера
Освина Фолькамера для доктора Анны Лерпергер [54]. Ещё одна горящая
свеча — в центре яркого, с национальным орнаментом книжного знака
украинского автора Ивана Пантелюка, сделанного для Степана Осадчука
[55]. Вокруг свечи — та самая надпись, которую мы только что вспомнили:
«Аliis inserviendo consumor».
Треножник тоже считают медицинским символом. Он стоял в каж-
дом храме, посвящённом богу врачевания Асклепию, и назывался
треножником Аполлона. Согласно одному из мифов, у подножия горы
Парнас Аполлон убил Пифона, злое чудовище, охранявшее долину,
и основал здесь своё святилище, которое стало именоваться Дельфий-
ским храмом. На фронтоне были написаны слова «Познай самого себя».
Из расщелины скалы, образующей восточную стену Дельфийского хра-
ма, струился опьяняющий аромат, который вдыхала сидящая на золо-
том треножнике жрица Пифия. Именно так она общалась с богами и
узнавала их волю.
47

48. Аполлон, отец Асклепия, был покровителем медицинских знаний,
и треножник из святилища превратился в один из символов медицины. Его
начали называть «эмпирический треножник» и связывать с тремя основа-
ми врачебного мастерства — собственными наблюдениями с привлече-
нием опыта врача; наблюдениями других, дополняющими собственный
опыт; заключением по аналогии.
Треножник Аполлона с горящим очистительным пламенем — состав-
ная часть сложного сюжета (наряду с жабой, маком, колбой, обнажённой
женщиной и листом магического растения мандрагоры — точнее, женщи-
ной-мандрагорой) французского экслибриса 1907 года художника Поля
Рансона для доктора Поля Блондена [56]. Кстати, не волнуйтесь, коллеги:
об этих медицинских символах — и о жабе, и о лягушке в акушерстве, и об
опийном маке с его болеутоляющими свойствами, и о целебных и маги-
ческих свойствах мандрагоры — разговор ещё впереди.
Действительно, рассказывая о древней медицинской символике, не-
льзя не упомянуть о животных и растениях. Ведь далеко не только змея
служила символом медицины! Начнем, пожалуй, с одного из самых ран-
них: жука-скарабея. Древние египтяне считали, что настоящее сердце,
которое извлекается из тела при мумификации, необходимо заменить
другим, которое в загробном мире станет источником жизни. Каменное
сердце из ляпис-лазури или сердолика с помощью молитв не позволяет
похитить настоящее сердце «теми, кто крадет сердца», но не способно да-
ровать возрождение тому, в кого оно помещено. Зато такой силой обла-
дает жук-скарабей или его фигурка (амулет). Если написать на нём «слова
власти», то он даст умершему новую жизнь. Поэтому в Египте в процессе
мумификации вместо настоящего сердца вставляли фигурку скарабея,
чтобы в теле умершего находился центральный символ нетленной сущ-
ности, бессмертия и воскресения.
Этот миф отражён в работе художника Зденека Мезла из Чехии для
доктора Владимира Тихи [57]. На ней изображён человек с «распахнутой»
грудной клеткой, внутри которой — две змеи и сердце. Внизу — стилизо-
ванный жук-скарабей, который должен занять его место в груди.
А вот два книжных знака в «египетском» стиле для Гернота Блюма. Один
из них — художника Бохумила Кратки [58]. На нём — скарабей в числе
48

49. прочих привычных медицинских символов (змея, посох, чаша). Второй —
польского автора Збигнева Янечека [59]. Это классическое изображение
скарабеев: наблюдая за их поведением, египтяне заметили, что они обра-
батывают бесформенную массу навоза, настойчиво и упорно перекатывая
её перед собой так, что она постепенно превращается в круглый шар. В эту
сферу скарабеи откладывают яйца, а потом появившиеся личинки питают-
ся навозом, из которого сделаны шарики. В данном случае сфера, которую
перекатывают скарабеи, как видите, Земля. Выводы делайте сами.
Из птиц самыми известными медицинскими символами являются
сова, ворон и петух. Их часто изображали вместе с Асклепием. Сова —
самый известный символ мудрости, так необходимой врачу, и почти обя-
зательный атрибут богини мудрости Афины (Минервы). Этой птице при-
писывали дар пророчества. «Портрет» совы (а иногда — увы! — и саму
птицу) прибивали к дверям дома, чтобы отвратить от его обитателей бо-
лезни и несчастья.
На книжном знаке чешского графика Йозефа Вайзера для доктора Ру-
дольфа Прибыша [60] мудрая сова, сидящая, как и положено, на толстых
книгах, соседствует с черепом и посохом со змеёй. Эта же птица — основа
экслибриса 2003 года петербургского художника Виктора Кобзева для ака-
демика Александра Шаброва [61]. Сова держит сердце, чтобы подчеркнуть
специальность владельца книжного знака: он кардиолог. Есть на знаке и
чаша со змеёй. Вернее, целых две: в верхней части экслибриса, на фоне
раскрытой книги, и в нижней, внутри надписи «Salus aegroti suprema lex»
(«Здоровье больного прежде всего»).
Сова, однако, вовсе не единственное связующее звено между Афиной и
Асклепием: греческая мифология — штука запутанная. Вот, к примеру, по
одному из мифов, Асклепий воскрешал мёртвых с помощью крови Меду-
зы горгоны, которую получил как раз от Афины. А в соответствии с другим,
Афина (даром что девственница) родила Гигиею — от кого бы вы думали?
Конечно, от него, от Асклепия.
Ворон так же, как и сова, считался символом мудрости. В эпоху Ренес-
санса его образ ассоциировался с употреблением лекарственных средств,
приготовленных алхимиками. Сюжет следующего книжного знака, вы-
полненного в 1909 году швейцарским художником Т. Валеком [62] для
49

50. доктора Густава Зогенемзера, классический, широко распространённый:
ворон, сидящий на черепе. Мне известна гелиогравюра немецкого масте-
ра Вильгельма Буша для доктора Йозефа Клюбера, сделанная в 1910 году:
она один в один с той, которая перед вами, вот только без ленточки с текс-
том. Хотелось бы узнать, чту всё-таки является первоисточником.
Ворон как один из символов алхимии часто венчал посох Асклепия или
кадуцей. Таким он показан на экслибрисе художника Бернд Хике из Герма-
нии для доктора-офтальмолога Роланда Фройнда [63].
На античных и средневековых изображениях часто можно встретить
петуха. Его присутствие рядом с Асклепием иногда связывают с тем, что
петуха обычно приносили в жертву богу врачевания: вспомним известное
выражение-поговорку «петух для Асклепия». Греки полагали, что мясо
этой птицы исцеляет больных. Кроме того, считалось, что петух и змея
символизируют два дополняющих друг друга качества врача: бдитель-
ность и осторожность.
У христиан петух стал символом медицины в первых веках н. э.. Они были
уверены, что его пение не только прогоняет нечистую силу, но и приносит
больным облегчение от страданий, которые часто обостряются по ночам,
сопровождаясь тоской и бессонницей. Епископ Амвросий Медиоланский
(Миланский), автор многих богословских текстов и гимнов, писал в IV веке:
«…Как приятна ночью песнь петуха. И не только приятна, но и полезна. Всем
вселяет надежду в сердце этот крик; больные чувствуют облегчение, умень-
шается боль в ранах: с приходом света спадает жар лихорадки».
Именно петух помещён в центр старой французской работы не-
известного автора XVIII века для доктора Петри Госсе де Сен-Клэра
[64]. Слева и справа от петуха — другие медицинские символы: посох
со змеёй и светильник. Основа экслибриса художника Анри-Андре
для доктора Р. Шевалериа (1912 г.) [65] — популярный сюжет «Дон Ки-
хот». Для того чтобы подчеркнуть принадлежность знака к медицине,
изображены и череп, и посох со змеёй. А внизу на цепи — табличка
с именем владельца и годом создания экслибриса. Вот её-то и держат
в клювах два петуха.
Говоря о птицах, можно вспомнить и о яйце, которое тоже причис-
ляется к медицинским символам. Яйцо в руке Асклепия указывало на
50

51. аналогичное строение Земли и говорило о начале всех начал, новой жиз-
ни, которую боги даруют больному с выздоровлением, а также о том, что
всё живое на земле нуждается в медицине. Яйцо с вылупляющейся из него
змеёй изображено на книжном знаке 1983 года нашего старого знакомого
Бохумила Кратки для Кейло Каскимиеса [66]. Откровенно говоря, не могу
поручиться за то, что это медицинский экслибрис. Зато, согласитесь, очень
интересный.
Из животных, имеющих отношение к медицинской атрибутике, стоит,
пожалуй, упомянуть и собаку. Символ верности и преданности, она всег-
да настороже и охраняет своего хозяина. Собака не только сопровождала
Асклепия, но и сама обладала способностями к исцелению. На экслибрисе
1980 года немецкого художника Гарри Юргенса для доктора Гернота Блю-
ма [67] с весьма фантасмагорическим (чтобы не сказать — психиатричес-
ким, в соответствии с медицинской специальностью владельца) сюжетом
собака вылизывает лицо одного из персонажей. Отметим, кстати, ещё одно
очень полезное, по мнению средневековых врачей, собачье качество. Что-
бы корень мандрагоры не потерял своих целебных свойств, его должна
была вытаскивать из земли за привязанную верёвку именно собака.
Мандрагора (корень мандрагоры) — один из наиболее древних меди-
цинских символов. Для анестезии при операциях и болезненных манипу-
ляциях её использовали ещё в XV столетии до н. э.. Детальное описание
растения можно найти в сочинении I века «О лекарственных веществах»
древнеримского (хотя и грека по происхождению) врача Педания Диоско-
рида (около 40–90-х годов). Сок из корня мандрагоры смешивали с тремя
частями вина и употребляли как снотворное. Из сока мандрагоры и опия
делали «усыпительные губки», которые вкладывали в носовые ходы боль-
ных. Корню растения приписывали не только целебную, но и магическую
силу, что, совершенно очевидно, объясняется его сходством с фигурой че-
ловека.
Вот он, корень мандрагоры, на экслибрисе XVIII века французского ху-
дожника Г. Белилля для доктора Ж. П. Армана де Монгарни [68]. Здесь мно-
го медицинских символов: и змея, и петух, и сова... А справа, на пьедестале
с надписью «sanitas» («здоровье»), конечно же, Гигиея — почему-то с по-
сохом Асклепия, а вовсе не с присущей ей чашей. Правой рукой богиня
51

52. здоровья указывает как раз на корень мандрагоры. Ну а если кто-то за-
хочет узнать об этом замечательном растении подробнее, то из литера-
туры — в зависимости от ваших предпочтений, коллеги, — готов пореко-
мендовать одним Аристотеля или Плутарха, а другим — «Гарри Поттера»
Джоан Роулинг.
Вообще-то есть много растений, ставших, особенно в Средние века, ме-
дицинскими символами: это и ландыш, и белладонна, и даже крапива, но
более всего, без сомнения, наперстянка и опийный мак.
Наперстянка, многолетнее травянистое растение, получило своё на-
звание за форму красивых крупных цветков, похожих на напёрсток. Впер-
вые она нашла применение в качестве лекарственного средства в народ-
ной медицине Ирландии, затем Англии. А в середине XVI века упоминания
о наперстянке появились в немецких травниках. Именно в них она и была
названа «дигиталис» (от латинского digitus — палец или напёрсток). При-
менять растение рекомендовалось как слабительное, рвотное, выводящее
влагу и противолихорадочное средство. Отметим, что великий Парацельс
(как и большинство других врачей) не признавал этого лекарства. Знахари
же использовали его при лечении любых заболеваний — от эпилепсии до
туберкулёза. Причём дозы предлагались воистину лошадиные: до 10 г вы-
сушенных листьев в день. Лишь в середине XVIII века врачи вновь обрати-
ли внимание на наперстянку и стали назначать её в качестве мочегонного
при водянке, то есть хронической сердечной недостаточности, правда,
уменьшив дозу в 50 раз! И по сию пору дигиталис находится в арсенале
кардиологов.
Мак — гораздо более древнее лекарство. Впервые опиум, получаемый
из мака, стали использовать шумеры Нижней Месопотамии в 500-х (по
другим данным, 3500-х) годах до н. э.. Но археологические находки говорят
о том, что ещё в эпоху каменного века употреблялись маковые лепёшки
для утоления боли. Опиум успешно применялся в Древней Греции. Бога
сна Морфея греки изображали державшим в руке цветок мака. При нака-
зании «кубком смерти» они к губительному яду (цикуте) прибавляли иног-
да опий, чтобы облегчить страдания человека.
В V веке до н. э. Гиппократ писал о его болеутоляющих свойствах и
пользе в лечении целого ряда заболеваний, особенно диареи. Уже
52

53. упоминавшийся нами Педаний Диоскорид в сочинении «О лекарствен-
ных веществах» указал способы собирания плодов растения и привёл
несколько рецептов приготовления опийных препаратов для лечения
бессонницы и других болезней. Древние египтяне воспринимали мак как
растение, обладающее снотворным и успокаивающим действием. С его
свойствами был знаком и Парацельс. Он дал ему название «лауданум»
(«достойный похвалы»), и тинктура опия долго выписывалась под этим
названием. В 1669 году английский врач Томас Сайденгейм предложил
спиртовую настойку опия с шафраном и установил точные терапевтичес-
кие дозы.
Мак и наперстянка — любимые медицинские символы художника
Анри-Андре, он их использовал очень часто. Вот, например, в числе мно-
гих, его экслибрис 1895 года для известного парижского профессора-фар-
маколога Ф. Б. Баргалло с цветком мака в центре композиции [69]. Девиз на
этом книжном знаке — в полной гармонии с сюжетом: «In malis venenum,
in mediocribus somnus, in egregiis solamen!» («В плохих руках — яд, в пос-
редственных — сон, в искусных — утешение!»). А вот книжный знак 1916
года для доктора Давида [70] — с цветками наперстянки внутри большой
буквы «D» слева. Справа же, похоже, Atrуpa belladуnna — красавка обык-
новенная.
В экслибрис доктора Роблена 1921 года [71] включено много медицинс-
ких символов: вверху — посох со змеёй, в центре композиции на столе —
микроскоп, около которого какие-то грибы. За микроскопом — сосуд
с надписью «Theriaque» (Териак). Об этом целебном напитке-противоядии
из 74 компонентов, составленном Андромахом, придворным врачом им-
ператора Нерона, мы уже говорили. Ну а обрамляют композицию крупные
цветы мака. И здесь девиз очень соответствует растению: «Secura quies»
(«Безмятежный покой»). На гербовом книжном знаке Анне-Эдуарда де
Мурге [72] (это тоже известный фармаколог из Парижа, прославившийся
составлением различных лекарственных комбинаций) с девизом «In labore
quies» («В работе — отдых») есть и наперстянка, и мак.
Понятно, что не только Анри-Андре, но и многие другие художники
используют эти растения в медицинских экслибрисах. Оба цветка в со-
четании со шприцем (любопытный ход мыслей: шприц и опий!) можно
53

54. встретить, например, на книжном знаке Ханса Хауке из Германии для Ар-
тура Бреуэра [73]. Ещё один немецкий автор, Франц Пильц, сделал наперс-
тянку основой экслибриса для доктора Эдельтрауда Хинке [74]: в изящной
рамке, как видите, её детальное изображение на фоне горного пейзажа,
а слева — довольно схематический рисунок дигиталиса в виде напёрстков.
Одним из самых любимых художниками медицинских символов при
создании книжных знаков можно считать череп. С античных времен его
воспринимали как эмблему смертности человека. Он и сегодня означает
преходящий характер жизни, тщету мирского, полное разрушение и ги-
бель. Но в то же время череп — это вместилище души и символ жизнен-
ной силы, заключённой в голове. У кельтов череп почитался как средото-
чие священной энергии, которая защищала человека от неблагоприятных
сил и даровала ему здоровье и богатство.
Для меня как собирателя одно только наличие черепа на книжном зна-
ке отнюдь не делает его медицинским: должны быть ещё какие-то указания
на то, что экслибрис принадлежит врачу. Бывают, конечно, и исключения.
Вот книжный знак 2006 года Вениамина Худолея [75], подаренный мне ав-
тором, художником Юрием Боровицким: череп, лежащий на толстой книге
с изъеденными страницами. Мне очень нравится этот экслибрис, один из
немногих висящих на стене моего рабочего кабинета.
А теперь взгляните на изящную голландскую работу — автоэкслибрис
Ивонны де Фрис с надписью «Anatomie boek van» («Из книг по анатомии»)
[76]. Это тоже одно из нечастых исключений в моей коллекции: символи-
ка — детальное изображение черепа — вполне медицинская, а владелец
книжного знака — не врач. Что поделать: анатомия нужна не только до-
кторам, но и художникам!
А вот далее — вполне медицинские экслибрисы: например, эта работа
1916 года чешского автора Георга Жиловски для профессора Оскара Фише-
ра [77]. В центре композиции — именно череп. Справа от него, с посохом,
ясное дело, Асклепий, а вот слева? Судя по греческой тунике и по ветви
в руке, скорее всего оливковой, это Афина — та самая, которая воткнула
в землю копьё, и из него выросло оливковое дерево. Что за обнажённая
дама стоит на самом черепе, покрытом к тому же какими-то кустиками, —
ума не приложу.
54

55. Обратите внимание на довольно редкий книжный знак 1925 года извес-
тного немецкого мастера Вальтера Хельфенбайна (1893–1984) для доктора
Вилли Шварцмантеля [78]: на череп карабкаются мужчина с трубкой и об-
нажённая женщина. Внизу — небольшие рисунки, отражающие, видимо,
профессию и увлечения владельца знака: врач, выслушивающий больную,
и катающийся лыжник.
А вот экслибрис 1983 года немецкого художника Хайнца Планка для
Ханса- Иоахима Бандиллы [79]. Череп — внизу. Над ним — что-то очень
напоминающее анатомическое пособие с обозначениями. Выше — изоб-
ражение глаза, вписанное в треугольник. Это, надо полагать, библейский
знак, иначе именуемый как Всевидящее око: символ Божественного про-
мысла и эмблема Троицы. Есть, правда, и масонское толкование данного
символа. В масонстве треугольная звезда (или пирамида) с вписанным
в неё глазом — Лучезарная Дельта, символизирующая всепроникновение
Творца.
Книжный знак 2004 года чешского мастера Херберта Киши для доктора
с инициалами R. V. [80], согласитесь, весьма эксцентрический: в центре —
череп, на нём — огнедышащий дракон и кадуцей. Внизу — мелкие атрибу-
ты медицинской деятельности: сосуды, колбы, клещи.
И снова чешский экслибрис — художника Олджиха Кулганека для до-
ктора Отмара Премшталлера (между прочим, ветеринара) [81]: рука с пе-
ром, рассекающим надвое стилизованный череп. К работам этого авто­-
ра — а они ещё встретятся на страницах книги — мы должны относиться
с особым почтением: ведь Олджих Кулганек рисовал современные чеш­
ские деньги!
Скелет — ещё один распространенный медицинский символ, знак
смертности и плоти. Яркой иллюстрацией его использования может пос-
лужить экслибрис 1991 года художника Гарри Юргенса для Ремо Палмира-
ни [82]. В центре работы — Парацельс в камзоле и с мечом. В ногах у него
несколько фигур, одна из которых — скелет. Рядом с ним — милая дама,
демонстрирующая свои внутренние органы, да пара черепов. На заднем
плане — четыре кариатиды, поддерживающие купол: Философия, Аст-
рономия, Алхимия и Физика. Над ними — два скелета с белыми флагами.
Надпись на одном из них — «Nosce te ipsum» («Познай самого себя»), на
55

56. другом — «Pulvis umbra sumis» («Ты, прах, берёшь тенью»). Фраза, подобная
«Pulvis et umbra sumus» — «Мы прах и тень».
Скелет — главный персонаж книжного знака, созданного художником
Паоло Ровеньо для профессора Николы Карлоне [83]. Экслибрис посвя-
щен конгрессу FISAE, состоявшемуся в Турине в 1991 году. На заднем пла-
не — «Витрувианский человек» Леонардо да Винчи, символизирующий
единство духовного и материального, искусства и науки.
Следующие два книжных знака выполнены словацким автором Лео
Беднариком, большим любителем включения в экслибрис скелетов и
«костно-мышечных» фигур. Три такие фигуры на фоне женского лица
мы видим на книжном знаке 1998 года для доктора Гернота Блюма [84].
Одну фигуру вместе с головой человека и головой тигра — на экслибрисе
2001 года для Ирины Хлиновска [85]. Вверху композиции — голова змеи,
она же — человеческая рука, тянущаяся к лицу анатомической фигуры.
Скелеты часто изображались танцующими или занимающимися лю-
бовью. Обычно художники использовали этот образ как сатиру на людей,
предающихся чувственным удовольствиям, но иногда и как символ жиз-
ни после смерти. Древние египтяне водружали в пиршественных залах
скелет, который должен был напоминать о неизбежности смерти и стиму-
лировать наслаждение радостями этого мира. На экслибрисе 2008 года
художника Юрия Ноздрина для Марлис Кёлер [86] змеи описывают два
круга. В каждом из них заключены четыре весёлых скелета с различными
музыкальными инструментами и четыре не менее весёлые обнаженные
женщины.
Скелет с песочными часами — напоминание о быстротечности вре-
мени и жизни, о грядущей смерти: memento mori! Такие мысли приходят
в голову при взгляде на книжный знак 1987 года петербургского художника
Николая Домашенко для Евгения Баутина [87]. На экслибрисе — пациент,
спелёнутый бинтами, врач в маске и скелет, который смотрит на песочные
часы. А песок-то весь в нижней колбе!
Но и сами по себе песочные часы — тоже медицинский символ. Это знак
Кроноса, бога времени, — вездесущего, всюду проникающего, неподвлас-
тного никому и властвующего надо всем. Знак высшего судьи, искусного
целителя. Они символизируют быстрый бег времени, истекшее время,
56

57. смерть. Два отделения песочных часов олицетворяют циклическую сме-
ну жизни и смерти. Именно в этом качестве, без сомнения, они присутс-
твуют на экслибрисе 1918 года чешского мастера Владислава Рёлинга для
М. Хельселета [88]. Взгляните: в круге, описанном змеёй с чашей, на рас-
крытой книге соседствуют песочные часы и череп в шутовском колпаке и
с кинжалом в зубах.
Такие же часы — в основе композиции 1984 года художника Андре Гаст-
манса из Бельгии для доктора Вилмара [89]. Их охраняет змея, которая ещё
и за стрекозой ухитряется охотиться.
Любопытные песочные часы запечатлел художник из Германии Анд-
реас Мацинг на экслибрисе для Бруно Дира (1984 г.) [90]. Внутри них —
врач, старающийся вырвать больного у Смерти, которая не сдаётся, не
отпускает свою жертву. Интересно, почему в качестве фона художник ис-
пользовал даосскую монаду, изображающую концепцию взаимодействия
противоположностей инь-ян? Быть может, немецкий доктор имеет какое-
то отношение к китайской медицине?
Песочные часы находятся и в центре книжного знака 1986 года худож-
ника Хайнца Планка для стоматолога Акселя Лайера [91]. На этот раз спра-
ва от них весьма выдающийся женский бюст, а слева — скелет в короне и
с косой: сама смерть с привычным memento mori.
Да-да, гораздо чаще, чем скелет с песочными часами, можно увидеть
скелет с косой, являющийся персонификацией смерти и, следовательно,
вполне медицинским символом, хотя владелец экслибриса может врачом
и не быть. Посмотрим на работу 2011 года художника Алексея Федоренко
из Украины для голландского коллекционера (не врача!) Эверта Фельдхей-
зена [92]: Смерть рядом с девочкой изображена в виде классического ске-
лета с косой и песочными часами.
А вот на экслибрисе 2005 года графика Константина Калиновича из Ук-
раины для Лодевика Дьюринка [93] всё тот же скелет с косой вместо песоч-
ных часов держит колокольчик: видимо, тоже с целью напомнить о том, что
жизнь не вечна. Тем не менее именно часы лежат в основе этой работы, но
не песочные, а самые обычные, со стрелками. На фоне циферблата две фигу-
ры — женская, ухватившая за хвост «птицу счастья», и мужская, пронзённая
часовой стрелкой. Название работы — «Circle of life» («Движение жизни»).
57

58. Очередные несколько книжных знаков свидетельствуют о том, что
скелет (смерть) с косой в глазах художников неизбежно ассоциируется с
медицинской специальностью. Работа бельгийского автора Марии-Луизы
Альбессар для доктора из Румынии Эмиля И. Бологи [94] посвящена при-
вычной уже теме — «Дон Кихот». Сразу видно, что это книжный знак врача:
и посох со змеёй на щите у рыцаря, и Смерть с косой в повозке — вот она,
во весь рост. По периметру надпись «Allez en paix bonnes gens et suis prкt
а vous aider un jour si je le peux» («Идите с миром, добрые люди, я помогу
вам, если смогу»).
Книжный знак немецкого художника Фрица Ботеля для доктора меди-
цины Родта [95] — один из многочисленных экслибрисов на вечную тему:
ничего не подозревающий человек (в данном случае безмятежно лежащая
обнажённая женщина) и подкрадывающаяся к нему огромная призрачная
фигура — Смерть с косой.
Но представления о смерти в большинстве традиций имеют двойствен-
ный характер. Коса (иногда серп) — не только атрибут «жнеца смерти», но
и символ будущего возрождения: на месте скошенной травы вырастет
новая, более пышная, на месте одного срезанного колоса появится много
других. На экслибрисе художника Герарда Гаудена из Бельгии для Пауля
Пфистера [96] в овале, образованном змеёй, держащей себя за хвост зуба-
ми, изображена женщина, танцующая со Смертью. Сверху надпись — «Vita
mutatur non tullitur» («Жизнь меняется, но не прекращается»).
Совсем иной взгляд на смерть демонстрирует экслибрис Анри-Анд-
ре для доктора Альбера Лепажа [97]. Молодой выпускник медицинского
факультета в шутку представляет себе, что он стал пажом Её Величества
Смерти: она, с косой, торжественно едет на коне (вернее, на скелете коня),
а новоиспечённый доктор в мантии и со шприцем под мышкой поддержи-
вает её плащ.
Ещё один сюжет, связанный со смертью, — на книжном знаке 1914 го­
да художника из Чехии Йозефа Чейки для доктора Блажея Прусика [98].
Смерть обезоружена и привязана к дереву. Конец веревки — в руках у по-
бедившего её врача.
Вообще битва со смертью — весьма популярная тема для медицин-
ского экслибриса. Перед вами книжный знак 1906 года Анри-Андре для
58

59. известного французского врача Леона Дюфура (1856–1928) [99], посвя-
тившего себя борьбе за сохранение жизней новорожденных. Как видите,
Смерть с косой замахнулась на младенца, лежащего на коленях матери,
у которой нет молока. Стоящая рядом женщина левой рукой отводит ору-
дие Смерти — косу, а правой — протягивает матери бутылочку с питатель-
ной смесью, спасая младенца. В ногах у них еле заметная надпись — «Faute
de mieux» («За неимением лучшего»).
Тот же смысл имеет девиз на латыни в нижнем левом углу: «Quum
deficit unus non desinit alter» («Когда недостаточно одного, есть другое»).
Расположенный вертикально девиз на французском «Ton devoir d’abord
quand mкme toujours» гласит: «Твой долг прежде всего, и притом всегда!»
Тут же — традиционный медицинский символ: змея, обвивающая зеркало,
на котором начертано: «La goutte de lait» («Капля молока»). Это название
общества, организованного Леоном Дюфуром в конце XIX века для помо-
щи неимущим матерям и борьбы со смертностью новорожденных.
Рассказывая об этой своей работе в книге «Экслибрисы врачей и фар-
мацевтов», Анри-Андре пишет о Леоне Дюфуре в самых комплиментарных
выражениях как о философе, экономисте, патриоте Франции. Оказывает-
ся, деятельность общества «Капля молока», имевшего в то время много-
численные филиалы по всему миру, была в основном ориентирована на
снижение младенческой смертности путём искоренения детского энтери-
та, который связывали с неправильным питанием. Леон Дюфур, хорошо
понимая, что для ребёнка ничто не сравнится с материнской грудью, гово-
рил об искусственном вскармливании как о возможном компромиссе для
тех малоимущих матерей, которые не имеют ни собственного молока, ни
денег на кормилицу.
Весьма любопытно, как, согласно описанию Анри-Андре, проблему
грудного вскармливания и спасения новорожденных решали во Франции
веком раньше. Горячим борцом за грудное вскармливание младенцев был
не кто-нибудь, а Жан-Жак Руссо — известный французский мыслитель и
писатель (а «по совместительству» композитор и ботаник). Он сумел на-
столько потрясти общественное мнение, что Людовик XVI предписал всех
детей-парижан, лишённых материнского молока, отправлять в провин-
цию, чтобы они там вскармливались грудью. Государство предоставляло
59

60. субсидии нуждающимся родителям, но если отцы потом не платили долг,
их сажали в тюрьму за так называемый «месяц кормилицы».
Даже королева Мария-Антуанетта, желая подать пример другим ма-
терям, объявила, что наследник Франции, которого она ожидала, будет
вскормлен ею самой. Закончилось всё, правда, как и можно было предпо-
ложить, полным конфузом. Не успел наследник появиться на свет, в при-
хожей его уже караулили сразу четыре кормилицы, готовые предложить
свои услуги. Да и должникам за «месяц кормилицы» была объявлена ам-
нистия, так как тюрьмы были ими переполнены.
Однако вернёмся к нашей теме. На экслибрисе доктора медицины
А. В. Питцкера, выполненном в 1915 году немецким художником Генри-
хом Зойфферхельдом [100], сражение со Смертью показано весьма пря-
молинейно: конечно, в объятиях та-а-ко-о-ой женщины у неё нет ника-
ких шансов.
В центре экслибриса другого немецкого мастера Эдварда Винклера
для доктора Бруно Дира [101] — врач, защищающий от Смерти с косой
группу больных и увечных. Вокруг — жанровые сценки. Вверху — аист,
который положил очередного младенца в колыбель. Ребята постарше,
кажется, обсуждают, где именно аист берёт детей. Тут же неподалёку —
женщина на больничной кровати. Возможно, её и младенца, которого
принёс аист, что-то связывает. Пониже, слева от центрального рисунка,
больной видит на градуснике температуру 37,60 C и с ужасом понимает,
что смертельно болен. Справа доктор воспитывает довольно упитанно-
го пациента. Внизу врач только начал осматривать ногу мужчины, но,
судя по приготовленному инструменту, лечебная тактика уже определе-
на. Вероятно, им же доктор вылечит от зубной боли и женщину, стоящую
рядом. Эта картина повергает в трепет лежащего на кровати пациента и
его родственников.
Следующие два книжных знака, иллюстрирующие борьбу со смертью,
выполнены художником Отто Хансом Байером, тоже из Германии. Первый
из них, для доктора Артура Бреуэра [102], можно было бы назвать коротко:
«Знание — сила!» При очевидном одобрении стоящих неподалеку паци-
ентов врач с торчащим из кармана стетоскопом пытается раздавить со-
противляющийся скелет между страницами толстого фолианта.
60

61. На экслибрисе 1957 года, для доктора Вернера Коляйка [103], началь-
ные буквы его имени и фамилии — «WK» — изображены как совокупность
сцен из медицинской или околомедицинской жизни, отражающих, надо
полагать, различные стороны врачебной деятельности владельца книж-
ного знака. Один из сюжетов — как раз сражение со Смертью, размахива-
ющей серпом.
А вот весьма забавный книжный знак художника Анталя Вайна для до-
ктора Вирта [104]. Здесь для этой битвы доктор использует явно немеди-
цинский инструмент, подозрительно напоминающий арфу. Фигура Костля-
вой выражает удивление: её явно обижает не столько то, что её прогоняют,
сколько то, как именно это делают.
Напротив, очень интеллигентно выглядит борьба со смертью на эк-
слибрисе швейцарского автора Алоиса Бальмера для известного врача
Йозефа Клюбера [105]: доктор аккуратно ножиком перерезает верёвку,
на которой Смерть ведёт за собой жертву. Если приглядеться — в сценке
больше юмора, чем трагизма. Похоже, улыбающаяся Смерть замечает то,
что происходит за её спиной. А песочные часы в её руках? Песочек-то весь
почти в верхней колбе, ему ещё сыпаться и сыпаться!
Очередные же два книжных знака исполнены пафоса. Это работы ху-
дожника Карла Блоссфельда. Первая из них [106] — 1968 года — для до-
ктора Гунтера Эртеля. На экслибрисе бой со смертью показан как попытка
доктора удержать пациента на краю пропасти. Интересно, что та сторона,
на которой стоит доктор в халате, вся в цветочках. А сторона больного —
сплошные чёрные коряги, которые так и норовят схватить его и утащить
в бездну. В том же духе исполнен в 1972 году и книжный знак для Эрика
Сковенборга [107]: мужественный скандинавский викинг укрывает пла-
щом больную от Смерти с весьма кокетливо надвинутым набекрень капю-
шоном, а также от многоголовой гидры. Заметьте: и здесь точно такие же
цветочки и коряги.
Однако чаще всего поле боя, на котором разворачивается борьба со
смертью, — у постели больного. Вот, например, экслибрис-карикатура ху-
дожника из Чехии Лукаса Лихи для доктора Рудольфа Прибыша [108]: это,
как видите, армрестлинг между врачом и Смертью с косой, за которым
с вытаращенными глазами следит пациент.
61

62. Следует заметить: сюжет, где врач у постели больного защищает его от
смерти или отгоняет её от него, лежит на поверхности, поэтому художники
охотно берут его за основу книжного знака для врачей. Именно такой экс-
либрис для В. Рота выполнен швейцарским мастером Карлом Рогом [109]:
в постели — больная со страдальческим выражением лица. Самого вра-
ча мы не видим. Показаны лишь его руки, которые не позволяют близко
подобравшейся Смерти сделать своё дело. На прикроватном столике —
медицинские символы: свеча, пузырёк с лекарством, песочные часы.
На книжном же знаке 1923 года чешского мастера Виктора Вавры для
доктора Франтишека Сучека [110] врач сражается со Смертью на даль-
них подступах к постели. Здесь всё как в бою: оружие (у Смерти — коса,
у врача — шприц и лекарство) валяется на полу, а противники вот-вот
схватятся врукопашную. Вверху оптимистический девиз: «Pereat mors
floreat vita!» («Да погибнет смерть, да процветает жизнь!»)
Экслибрис другого чешского художника, Ладислава Новака, для до-
ктора Д. Панирепа (1902 г.) [111] — более «мирный». Врач с лекарством
в руке, пристально всматривающийся в лицо больной, как бы говорит
Смерти, выглядывающей из-за его плеча: подожди, не торопись! Девиз
вверху вполне решительный: «Apage mors» («Прочь, смерть!»)
Книжный знак этого же автора для доктора Милослава Фюгнера [112]
похож на предыдущий: врач поит микстурой лежащую в постели боль-
ную. Девиз на экслибрисе «Ego medicamina dono — deus sanat» означает
«Я лишь даю лекарство, а исцеляет Бог».
Венгерский график Бела Сабо в экслибрисе для доктора Н. Игны (1934 г.)
[113] развивает эту тему: врач даёт оторвавшему от подушки голову больному
лекарство, а Смерть, понимая, что «ловить ей здесь нечего», уходит из дома.
Весьма примечателен сюжет ещё одного книжного знака — испанско-
го автора Бруно Кольича для доктора Нери де Сикейры э Сильва (1942 г.)
[114]. Седобородый врач, сидящий в своём кабинете с раскрытой книгой
на коленях, погружён в размышления о причине болезни своей пациент-
ки. Художник нашёл возможность графическими средствами показать, что
больная, лежащая неподалёку в постели, нематериальна: это образ, мыс-
ли врача. Немного удивляет расположившийся на подоконнике открытого
окна пеликан, являющийся, как известно, символом самопожертвования
62

63. и самоотверженной родительской любви. Как бы то ни было, латинская
фраза, венчающая эту сцену, очень правильная: «Prius dare quam de se
cogitare» («Прежде дать, потом думать о себе!»).
Предельно лаконичен и выразителен экслибрис художника Антанаса
Кмеляускаса для доктора Александраса Алексейсикаса (1976 г.) [115]: прос-
то врач у кровати больного.
Проходит время, сменяются поколения художников, а сюжет по-пре-
жнему актуален. Его использует Рамуне Кмеляускайте из Литвы в своём
экслибрисе 1987 года для доктора Ремо Палмирани [116]: врач подносит
больной чашу со змеёй, символизирующую лекарство.
С темой «врач у постели больного» тесно связан похожий медицинский
сюжет: «врач исследует пульс пациента». Пульсу со времён Древнего Ки-
тая придавалось чрезвычайно важное значение. Китайцы различали не-
сколько десятков видов пульса. Они считали, что работа каждого органа
вносит свой вклад и меняет его характеристики. Таким образом, исследуя
пульс больного, они не только определяли, какой именно орган страдает,
но и предсказывали вероятный исход заболевания. Много позже великий
арабский врач, учёный и философ Авиценна писал (цитирую по С. М. Мар-
чуковой, «Медицина в зеркале истории»):
Колеблется пульсаций частота,
Как распознать — задача непроста.
Один пульс у артерии одной,
А у другой артерии — иной.
Неправильности пульса тоже есть,
Которые трудней всего учесть.
Ведь и у них ритм характерный свой:
За долгим звуком наступает сбой.
За сильным слабый следует удар,
Чтоб разобрать — особый нужен дар.
Бывает пульс размерен, хаотичен,
От ритма ритм достаточно отличен.
Вот пульсы, что известны нам давно.
Здесь каждому название дано:
63

64. «Хвостом мышиным» назван неспроста,
Он вьётся наподобие хвоста.
Ещё есть пульс, как перепел поёт,
Есть пульс, два раза или чаще бьёт.
Бывает пульс, что режет, как пила,
Бывает звонкий, словно пиала.
Высокий пульс и хлёсткий, словно плётка,
Прерывистый и частый, как чечётка.
Один подобен юрким муравьям,
Другой подобен мчащимся волнам.
Друг другу противоположны чаще
Червеобразный и глухой, дрожащий.
Чахоточный почти не различим,
Упадок сил приходит вместе с ним.
Все виды пульса трудно перечесть,
Знать многие из них — большая честь.
Внимательно изучает пульс пациентки (а одновременно и её мочу) врач
на книжном знаке графика из Украины Давида Беккера для доктора Эрика
Сковенборга (1985 г.) [117]. Вот только больная, похоже, ждёт от эскулапа
явно не медицинской помощи.
Пальпация пульса стала основой экслибриса петербургского мастера
Олега Яхнина для доктора Роланда Фройнда (1999 г.) [118]. В работе, на-
званной «Врачевание», щедро рассыпаны медицинские символы: и посох
аж с двумя змеями, и скелет, и череп, и песочные часы…
Мы уже хорошо знаем, как часто при создании медицинского экслиб-
риса художники изображают скелет или просто череп. Впрочем, помимо
них в качестве врачебных символов порой используют и другие «кости»,
а также всевозможные человеческие органы: иногда просто для того, что-
бы подчеркнуть отношение владельца книжного знака к медицине, а не-
редко и для того, чтобы указать на конкретную медицинскую профессию.
Нам ещё предстоит поговорить подробно о разных врачебных специаль-
ностях, а пока давайте-ка посмотрим, как художники рисуют те или иные
кости и органы человека.
64

65. Вот, к примеру, два очень выразительных экслибриса, выполненных
в 2010 году, — фантазия художника Мирослава Глинки из Чехии. Первый,
для П. Хонса [121], — лопатка с ключицей, они же — часть человеческого
лица. Другой, для доктора с инициалами «OB» [120], — бедренная кость
и одновременно склонённая женская голова. А известный коллекционер
эротического экслибриса доктор Зигфрид Дик изображён словацким гра-
фиком Мирославом Кнапом в его работе 1999 года [119] в виде крестца.
Но этот крестец является ещё и плугом, вспахивающим весьма необычное
поле: оно состоит из обнажённых женщин. Называется эта работа «Иску-
шение святого Антония».
Напомню, что святой Антоний, или Антоний Великий, считается осно-
вателем отшельнического христианского монашества. Его, уединившего-
ся в пустыне, дьявол пытался ввести в грех многократно, причём одним
из наиболее изощрённых искушений было как раз искушение похотью.
Вот одно из изречений святого Антония: «…Кто в пустыне в своей келье
предаётся тишине, тот неуязвим для трёх искушений: слуховых, речевых и
зрительных; одна лишь борьба предстоит ему: борьба с чувственностью».
Искушение святого Антония — одна из излюбленных тем в изобразитель-
ном искусстве. Мирослав Кнап, как видите, очень по-своему присоединил
своё скромное имя к именам Иеронима Босха, Микеланджело Буонароти,
Лукаса Кранаха, Диего Веласкеса, Паоло Веронезе, Франсиско Сурбарана,
Поля Сезанна, Сальвадора Дали и других великих мастеров.
Многие из авторов экслибрисов не мелочатся и щедро наделяют свою
работу изображениями органов человека: ну вот как художник Карл Рит-
тер в книжном знаке для доктора Ант. Лойшнера [122]. Основу экслибриса
составляет уже знакомый нам сюжет: врач у постели больного защищает
его от Смерти с косой (и почему-то в шляпе). А вот в нижней части книж-
ного знака показан доктор, внимательно рассматривающий содержимое
брюшной полости пациента. Профессиональный взгляд без труда распоз-
нает желудок и кишечник, но запнётся о некие округлые образования, на-
звание и назначение которых оставим на совести автора.
Или возьмём экслибрис 1985 года художника Бохумила Кратки для до-
ктора Гернота Блюма [123], посвящённый ассоциации врачей Германии.
В правом верхнем углу можно разглядеть человеческую фигуру, которую
65

66. автор снабдил артериями и венами, сердцем, кишечником и… дальше всё
зависит от вашей фантазии. Ну вот ещё, пожалуй, работа украинского ав-
тора Руслана Агирбы, выполненная в 2007 году для Средиземноморского
музея экслибриса, находящегося в маленьком итальянском городе Ортона,
на приз памяти известного коллекционера, доктора Ремо Палмирани (1943–
2005) [124]. Здесь вполне можно увидеть и сердце, и почку, и кишечник…
Но мне, как кардиологу, конечно, более близки экслибрисы, основой
которых является сердце. Некоторые художники показывают его удиви-
тельно точно: вот как на книжном знаке, сделанном в 1981 году Олджихом
Кулганеком для доктора Вернера Даниэля [125]. Судя по надписи, это серд-
це одного из столпов врачебной науки Парацельса. Совсем другое, хотя и
не менее точное изображение — на экслибрисе американского художника
Нандора Немета для доктора Имре Фейера [126]: прямо как из атласа, даже
артерии показаны. Что же касается работы графика Энрико Ваннучини из
Италии для доктора Мо. Р. Фоа [127], то сердце там повёрнуто в другую сто-
рону. Впрочем, никто не мешает нам считать, что полупрозрачный силуэт
человека расположен к нам спиной.
Уф-ф-ф, здесь главное — вовремя остановиться, у меня довольно мно-
го книжных знаков с изображением сердца. Но не удержусь: напоследок
ещё один — необычный экслибрис 1986 года художника Иржи Влаха из
Чехии для некоего E. M. (совершенно не уверен, кстати, что это доктор)
[128]: две бегущие фигуры, представляющие собой сердце и ноги. Ноги «от
ушей» — понимаю и всячески приветствую. А что имел в виду художник
в данном случае — загадка.
Вообще-то у меня есть экслибрисы с изображением если не всех, то
почти всех органов. Попробуем выбрать наиболее интересные из книж-
ных знаков ещё и с точки зрения художественной! Вот, например, весь-
ма мрачная работа Энрико Ваннучини для доктора Джозефа Яскина [129]:
взгляд врача словно проникает сквозь черепную коробку и обнажает мозг
пациента. Пара летучих мышей отнюдь не добавляют оптимизма.
Куда менее угнетающее впечатление производит экслибрис мастера
Густава Чеха из Румынии для Деметера и Юлианны Унгвари (1976 г.) [130]:
он запечатлел головной мозг в виде некоего механизма с колесиками и
шестерёнками.
66

67. А это весьма необычное изображение мозга. На книжном знаке худож-
ника Хайнца Планка для Ханса-Юргена Хенеля (1986 г.) [131] — рассечённая
надвое человеческая фигура (левая половина — женская, правая — мужс-
кая) с ногами-корнями дерева. Между половинами фигуры — клетка (ней-
рон?), выше — головной мозг.
И уж совсем схематично представлен главный отдел центральной не-
рвной системы на экслибрисе 1987 года графика Олджиха Кулганека для
доктора Гернота Блюма [132]. Ниже — человеческое лицо и три руки: две
закрывают глаза, одна — рот.
Лёгкие (вместе с другими медицинскими символами — чашей и змеёй)
изображены на экслибрисе 1980 года польского художника Казимира Шол-
тысека для доктора Виктора Джуликовски [133]. Чаша, правда, совсем не
пустая: если приглядеться, в ней возлежит вполне привлекательная дама.
Желудок показан в работе 1958 года голландского автора Яапа Куипера
для Н. Хеллеманса [134]. В центре книжного знака, в ладонях врача, — эта-
кое окно в виде ромба, позволяющее заглянуть в брюшную полость.
Известный украинский мастер экслибриса Стефания Гебус-Баранецкая
на книжном знаке 1970 года для доктора Николая Цисельского [135] изоб-
разила, и тоже в ладонях врача, почку.
Очень красочно показаны сосуды головы и шеи в работе 1985 года Элли
де Костер из Голландии для Ф. Пиулерта [136]. И ведь как точно! Недаром,
видать, художники, как и мы, изучают анатомию.
В центре композиции художника Хайнца Планка для А. и Х. Иллинг
(1983 г.) [137] — человеческий глаз: возможно, всё же в качестве «всевидя-
щего ока», хотя и не в треугольнике.
А вот очень любопытный экслибрис 2000 года Константина Калиновича
для компании «Росс коллекшн» [138]. Девушка с закрытыми глазами водит
руками по страницам книги с вполне анатомическим изображением глаза.
Подпись под офортом — «Книги учат нас видеть». Книжный знак, возмож-
но, и не «медицинский», но какое это имеет значение?!
Ну а завершим рассказ о человеческих костях и органах двумя изобра-
жениями зубов. Первое — довольно старая работа (1920 г.) швейцарского
мастера Арнольда Окслина для доктора Ф. Лимахера [139]. В её центре —
зуб, наискось — колючая проволока: видимо, как символ зубной боли.
67

68. Второе — экслибрис художника Франца Лакоми из Австрии для доктора
Ромуальда Шюра [140]. В основе композиции — зуб, в который чёрт заби-
вает молотком гвоздь.
Но хватит об органах! Давайте поговорим о таком важном медицин-
ском символе, как Красный Крест. Это олицетворение беспристрастной
медицинской помощи всем страждущим, независимо от национальнос-
ти, расовой и религиозной принадлежности. Красный крест на белом
поле принадлежит к числу немногих знаков, которые легко узнают люди
во всём мире. Созданный первоначально для обозначения санитарных
служб вооружённых сил и обеспечения защиты больных и раненых, он
постепенно превратился в символ гуманитарной помощи, предостав-
ляемой всем, кто страдает. Этот знак является официальной эмблемой
Международного движения Красного Креста и Красного Полумесяца.
Инициатором создания движения в XIX веке стал швейцарец Анри Дю-
нан (1828–1910). Как нередко бывает, важную роль тут сыграл Его Вели-
чество Случай.
Молодой успешный предприниматель Анри Дюнан, воспитанный ро-
дителями в гуманистических традициях и занимавшийся благотворитель-
ностью, настойчиво искал встречи с Наполеоном III, чтобы попросить его
о помощи в решении сугубо коммерческого вопроса: Дюнану необхо-
димо было приобрести участок земли в Алжире. Наполеон III находился
в это время в Италии, в ломбардской деревне Сольферино, где его армия
вместе с итальянцами готовилась отразить вторжение австрийских войск.
Так Анри Дюнан совершенно случайно стал свидетелем одного из самых
кровавых сражений XIX века: битвы при Сольферино (24 июня 1859 года).
Её итог — около 40 тысяч убитых и раненых.
Вот как описывал потрясённый Дюнан то, что он увидел на следующий
день после сражения: «…25 июня солнце осветило самое ужасное зре-
лище, какое только может представить себе человеческое воображение.
Всё поле битвы усеяно трупами людей и лошадей; дороги, канавы, овраги
полны мёртвыми телами, а в окрестностях Сольферино земля буквально
сплошь покрыта ими... Несчастные раненые, которых поднимают в тече-
ние дня, мертвенно-бледны и совершенно обессилены; у некоторых, осо-
бенно у тяжелораненых, взгляд отупелый, они точно ничего не понимают,
68

69. но это... не мешает им ощущать страдания; иные возбуждены и содрогают-
ся от нервной дрожи; другие, с воспалёнными, зияющими ранами, точно
обезумели от жестоких страданий; они умоляют их прикончить и с иска-
жёнными лицами бьются в предсмертных судорогах...»
Ближайший к месту сражения город Кастильон был заполнен ранены-
ми, на улицах лежало 9000 человек. При этом в городе было всего 6 фран-
цузских врачей. Молодой человек, не имея никаких медицинских знаний,
помогал чем мог и своим, и чужим, убеждая поступать так же остальных
добровольцев. «...Если б было достаточно лазаретной прислуги, чтоб
поднимать раненых на равнинах Медоля, в оврагах Сан-Мартино и на хол-
мах Сольферино 24 июня, несчастные не оставались бы по несколько ча-
сов без помощи, в страшной тоске и страхе быть забытыми и не делали бы
неимоверных усилий, только ухудшающих их положение, чтоб подняться,
невзирая на жестокие мучения, в надежде, что их увидят и принесут но-
силки. И наконец, на другой день, не грозила бы ещё худшая опасность
живому быть похороненным с мертвыми!»
С императором Анри Дюнан так и не встретился, зато, вернувшись
в Швейцарию, написал книгу «Воспоминание о битве при Сольферино»,
где рассказал о том ужасе, свидетелем которого оказался. С этой книги всё
и началось. Женевское благотворительное общество «La Sociйtй genevoise
d’utilitй publique» («Женевский союз по поддержанию общественного бла-
га») учредило комитет по реализации идеи Дюнана о создании доброволь-
ных обществ помощи раненым, состоявший из 5 членов. Он получил на-
звание «Международный комитет Красного Креста». Секретарём комитета
стал сам Анри Дюнан.
Первое заседание комитета состоялось 17 февраля 1863 года в Швей-
царии. В знак уважения к стране, исторически сохранявшей нейтралитет
по отношению к воюющим сторонам, за основу эмблемы был принят го-
сударственный флаг Швейцарии, но с обратными цветами. Четыре части
креста символизировали четыре доблести: умеренность, благоразумие,
справедливость и мужество.
Уже 22 августа 1864 года было подписано межправительственное со-
глашение — знаменитая «Женевская конвенция об улучшении участи ра-
неных и больных воинов во время сухопутной войны». Тем временем на
69

70. организацию Общества Красного Креста Дюнан не жалел ни сил, ни денег
и довольно быстро разорился. Жизнь свою он закончил в приюте.
Между прочим, русская императрица Александра Федоровна, узнав
о его бедственном положении, назначила Дюнану солидное денежное со-
держание. Однако и эти деньги, и другие субсидии он практически пол-
ностью перевёл в «Красный Крест». Туда же отправилась и денежная со-
ставляющая Нобелевской премии мира, первым лауреатом которой стал
именно Анри Дюнан. И ещё одна вещь, важная для меня и, думаю, для всех
в России: те самые «смертные» солдатские медальоны, которые со времён
последней войны до сих пор вместе с костями погибших находят у нас
в лесах и болотах, — их тоже придумал Дюнан.
Итак, изначально было замыслено, что «Красный Крест» предназначен
для защиты медиков, госпиталей, раненых и больных во время военного
конфликта. Сейчас, следует признать, этот медицинский символ получил
гораздо более широкое распространение, чем предполагалось: он, пожа-
луй, просто свидетельствует о принадлежности к медицине.
В своём истинном значении красный крест отображён, к примеру, на
двух экслибрисах времён Первой мировой войны, выполненных немец-
ким графиком Адольфом Кунстом. На книжном знаке для доктора А. Фран-
ка [141] фоном для красного креста служит поле боя с искорёженными
деревьями и колючей проволокой. Внизу — рука с мечом, защищающая,
надо полагать, мирные хижины.
Очень похож по сюжету и второй книжный знак, для Паулы Швестер
[142]: здесь осиянный лучами красный крест парит над заграждениями
с колючей проволокой и роз с шипами. Вокруг основного рисунка — мно-
го мелких, как было принято у художников конца XIX — начала XX века.
На этом экслибрисе — книги, розы, посылки, письмо, медали, бикс со сте-
рильным материалом, пузырьки с лекарствами… Внизу — разрушенный
город и здание с развевающимся флагом, на котором изображён красный
крест. Как человек ехидный, не могу не отметить, что на пузырьках с ле-
карствами написано «aspirin» и «purgen». Почему здесь наличествует жа-
ропонижающее средство, мне, в общем, понятно. Но неужели немецкие
солдаты во время Первой мировой войны так сильно страдали от запора?
Ещё один книжный знак, основой которого является красный крест,
70

71. прост и лаконичен: на его фоне — чёрные силуэты раненого и склонив-
шегося над ним военного врача. [143]. Надпись на экслибрисе, сделанном
немецким художником Отто Хорном, гласит: «Из военной литературы ка-
питана медицинской службы И. Блюма». Интересно, не родственник ли он
знаменитого коллекционера?
Книжный знак, сделанный в 1933 году голландцем Констадом Йозефом
Албаном для Ханрата Беcселара [144], уже не связан напрямую с военной
темой. На нём под красным крестом и чашей со змеёй — руки врача, бе-
режно накладывающие повязку на плечо пациента, держащего череп.
Четвертый же экслибрис как раз и отражает то, что красный крест
стали лепить налево и направо, абсолютно вне всякой связи с истинным
значением символа. На весёленьком книжном знаке французского мас-
тера Поля Франсуа Морвана для Габриэль Жирар [145] красный крест
является фоном для милой дамы с парой шприцев и акушерскими щип-
цами в кармане, окружённой десятком пухлых малышей. Ну и чаша со
змеёй сверху — до кучи.
Для того чтобы «привязать» хозяина экслибриса к медицине или к оп-
ределённой медицинской специальности, на книжном знаке могут быть
представлены наши «орудия труда». Едва ли не больше всех, понятное
дело, уважают хирургов, поэтому один из самых распространённых инс-
трументов — скальпель. Это, заметим, довольно современный инстру-
мент, он появился только в XIX веке. Его «дедушкой» был ланцет, который
отличался в первую очередь тем, что был обоюдоострым, а «папой» — ам-
путационный нож. Ланцет использовали для вскрытия гнойников, крово-
пускания, прививок. Он долго служил отличительным цеховым знаком
хирургов. Напомню: в Средние века хирургия даже не входила в универ-
ситетскую программу, а хирурги приравнивались к банщикам и цирюль-
никам. Но уже к XVIII веку эта дисциплина заняла своё достойное место
среди прочих медицинских искусств, а в 1731 году в Париже даже была
открыта Академия хирургии.
Скальпель уже давно является символом этой науки. Именно он обыг-
рывается на экслибрисе 1920 года немецкого мастера Фрица Швимбека
для профессора В. Шпильмейера [146]: со словом «veto» («запрещать»)
соседствует изображение скорпиона, поражающего скальпелем самого
71

72. себя. Смысл сюжета для меня — одна из тех загадок, которые ждут реше-
ния. Скальпель представлен и на книжном знаке художника Зольтана Вена
из Венгрии для доктора Иштвана Чани [147]. Вместе со стилизованным Ла-
окооном, змеями и… чашечкой кофе.
Помимо скальпеля в сюжет медицинского экслибриса художники часто
включают стоматологические инструменты, чаще всего — щипцы для экс-
тракции зубов. На весьма колоритном книжном знаке неизвестного автора
для Георга Аппенродта [148], выполненном в чёрно-белой гамме, такие щип-
цы даны в содружестве с человеческим черепом и королевской лилией.
В нижней части экслибриса 1944 года художника Освина Фолькаме-
ра для доктора Инге Нехваталь [149] — целый набор стоматологических
инструментов. Основу композиции составляет святая Аполлония, в руках
у которой — щипцы для удаления зубов. Всё логично: именно эту святую
дантисты считают своей покровительницей. По преданию, она подверг-
лась жестоким пыткам язычников, но не отреклась от Христа. Ей вырва-
ли все зубы и стали угрожать сожжением, после чего она сама бросилась
в огонь. Согласно легенде, стоит только произнести её имя, помолиться
ей — и зубная боль утихнет.
Акушерские щипцы — ещё один инструмент, который некоторые ху-
дожники вводят в сюжет своей работы: естественно, именно для того,
чтобы обозначить профессию владельца книжного знака. История появ-
ления акушерских щипцов — довольно романтическая, хотя и с явным
коммерческим оттенком. По наиболее популярной версии, они были
изобретены в XVI веке в Англии братьями Чемберлен: хирургами и аку-
шерами Питером-старшим и Питером-младшим, сыновьями хирурга Ги-
льома Чемберлена. Братья изо всех сил старались сохранить тайну ус-
тройства инструмента. Когда они прибывали в дом к роженице, вместе
с ними доставлялся огромный деревянный ящик с «секретным изобре-
тением». Роженице завязывали глаза, а все родственники должны были
покинуть помещение.
В числе восьми детей Питера-младшего был доктор Питер Чембер-
лен Третий, который унаследовал и продолжал хранить фамильную тай-
ну конструкции и использования щипцов. Он принимал роды у Генриет-
ты Марии Французской, то есть был акушером при рождении будущего
72

73. короля Англии Карла II. Правопреемниками Питера Чемберлена Треть-
его стали братья Хью Чемберлен-старший и Хью Чемберлен-младший.
Оба, как вы догадываетесь, акушеры и держатели секрета. Старший
в 1670 году специально прибыл в Париж для того, чтобы продать сек-
рет инструмента ведущему акушеру Европы Франсуа Морисо за 10 000
талеров.
Для начала — надо же было испытать агрегат — английскому акуше-
ру было предложено принять сложные роды у 38-летней карлицы с па-
тологически деформированными тазовыми костями. Ясное дело, у него
ничего не получилось: мать и младенец умерли. В результате сделка не
состоялась.
Последним хранителем фамильного секрета был Хью Чемберлен-млад-
ший. У него не было наследника, и в 20-е годы XVIII века акушерские щип-
цы стали наконец достоянием общественности. Правда, примерно в то же
время свои варианты щипцов предложили по крайней мере три британ-
ских акушера: Уильям Смелли, Эдмунд Чапман и Уильям Гиффорд. В 1813
году под скрытым люком на чердаке родового особняка Чемберленов,
проданного семьёй почти сто лет назад, была найдена потайная комната, а
в ней — письма доктора Питера Чемберлена Третьего и акушерские щип-
цы. К вопросу о деонтологии: сколько женских и детских жизней можно
было бы спасти, не будь секрет секретом?
Вот они, эти акушерские инструменты. Без малого столетней давности
экслибрис художника Карла Риттера для доктора Х. Э. Зангера (1921 г.) [150]
символизирует, надо полагать, бренность всего сущего. Перед нами врач
с толстой медицинской книгой в руках. Он задумчиво смотрит в окно на
играющих женщину и ребенка. На подоконнике — череп. Вокруг цветы и
листья, слева и справа среди них — акушерские щипцы.
Сюжет работы 1944 года голландского графика Энгелиэн Рейтсмы-Ва-
ленсы для Дж. Ф. С. Шутте [151] — руки акушера, которые бережно держат
младенца. В качестве обрамления — акушерский стетоскоп, обвитый
змеёй, зажим и акушерские же щипцы.
С того времени, как в арсенале медиков появился шприц, он тоже стал
медицинским символом. Прообразом шприца можно считать устройство,
придуманное Гиппократом. Это была полая трубка с мочевым пузырём
73

74. свиньи на конце. А конструкцию из пресса и иглы в 1648 году предложил
француз Блез Паскаль (1623–1662).
Шприц в привычном для нас виде практически одновременно сконс-
труировали независимо друг от друга шотландец Александр Вуд и фран-
цуз Шарль Габриель Праваз в 1853 году. Будь я наркоманом, именно Вуд
стал бы моим кумиром. Свой шприц он придумал специально для введе-
ния опиатов. Описано изобретение было в журнале «Эдинбургский вест-
ник медицины и хирургии». Небольшая статья называлась «Новый метод
лечения невралгий путём прямого введения опиатов в болевые точки».
Каждый из нас знает, что инъекции могут быть весьма болезненны. По-
этому эмоции пациента на экслибрисе художника Карла Блоссфельда для
доктора Эрика Сковенборга [152] вполне понятны. Как доктор, я всё же на-
деюсь, что больного догонят.
Такой же несерьёзный книжный знак сделал бельгийский автор Франк-
Иво ван Дамм для известного американского коллекционера Генри Кляй-
на (надпись «Kleinprint» — игра слов: «малая графика») [153]. На экслибрисе
шприц — практически продолжение тела субъекта, и без того во многом
состоящего из запчастей.
У терапевтов — свои атрибуты специальности. Наиболее распро-
странённые из них — стетоскоп и фонендоскоп. Аускультация (от латинс-
кого auscultare — внимательно слушать) применялась ещё со времён Гип-
пократа, когда врач оценивал сердечный ритм, прикладывая ухо к груди
пациента. Первый инструмент для выслушивания больных был изобретён
французским доктором Рене Теофилом Гиацинтом Лаэннеком (1781–1826),
который занимался изучением чахотки (туберкулёза).
Побудительный мотив к созданию такого инструмента оказался весь-
ма забавным. Им стала застенчивость молодого доктора, который не ре-
шился припасть ухом к груди юной пациентки. Вот как сам Лаэннек писал
об этом: «…Я был приглашён на консультацию к одной молодой особе,
у которой были общие признаки болезни сердца и у которой приклады-
вание руки и перкуссия из-за её полноты давали мало данных. Так как
возраст и пол больной не позволяли мне воспользоваться непосредс-
твенным выслушиванием, то я вспомнил хорошо известный акустический
феномен: если приложить ухо к концу палки, то очень отчетливо слышен
74

75. булавочный укол, сделанный на другом конце. Я подумал, что, быть может,
возможно использовать в данном случае это свойство тел.
Я взял тетрадь бумаги и, сильно скрутив её, сделал из неё трубку. Один
конец трубки я приложил к области сердца больной, а к другому концу
приложил своё ухо, и я был так же поражён, как и удовлетворён, услышав
биения сердца гораздо более ясные и отчетливые, чем это я когда-либо
наблюдал при непосредственном приложении уха. Я тогда же предпо-
ложил, что этот способ может стать полезным и применимым методом
не только для изучения биений сердца, но также и для изучения всех
движений, могущих вызывать шум в грудной полости, и, следовательно,
для исследования дыхания, голоса, хрипов и, быть может, даже колебаний
жидкости, скопившейся в полостях плевры или перикарда».
На следующий день Лаэннек уже применял новый метод на обходе в
клинике при обследовании больных с туберкулёзом. Вскоре вместо «бу-
мажных» он стал мастерить приборы собственной конструкции из различ-
ных пород дерева. В 1819 году он опубликовал работу «О посредственной
аускультации, или распознавании болезней лёгких и сердца», где, в част-
ности, описал симптомы пороков сердца.
Именно Рене Теофил Гиацинт Лаэннек изображён на экслибрисе ху-
дожника Энгелиэн Рейтсмы-Валенсы для американского кардиолога
Нормана Шафтеля [154]. Как видите, молодой человек (а Лаэннек и умер
довольно молодым — от того самого туберкулёза, который изучал) в од-
ной руке держит свёрнутую трубкой бумагу, а в другой — изобретённый
им стетоскоп.
Более современный инструмент показан на книжном знаке графика
Отто Ханса Байера для доктора Вернера Коляйка (1957 г.) [155]. Он в правой
руке врача, внимательно изучающего язык пациентки.
Ну и наконец, не могу не похвастаться экслибрисом, сделанным для меня
московским художником-анималистом Ольгой Келейниковой в 2011 го­-
д
­ у [156]. Она изобразила кота, выслушивающего стетоскопом динозавра.
Благодаря российскому хирургу Николаю Сергеевичу Короткову
(1874–1920) следом за стетоскопом в начале XX века появился фонендос-
коп, дополнительно снабжённый мембраной, усиливающей звук. Такой
классический инструмент стал доминантой сюжета «педиатрического»
75

76. экслибриса румынского художника Габора Казинжи для доктора Белы
Надя (1985 г.) [157].
На экслибрисе 2007 года израильского автора Леонида Куриса для
доктора Биньямина Морага [158] ребёнок выслушивает фонендоскопом
своего плюшевого медведя.
Но мы с вами, коллеги, довольно часто пользуемся комбинированным
инструментом — стетофонендоскопом. Его-то и запечатлел в своей ра-
боте под названием «Vocation» («Призвание») висящим на шее у доктора
болгарский художник Юлиан Йорданов (2006 г.) [159]. Весьма любопытна
фигура в левой части экслибриса. Судя по посоху, это, надо полагать, Ас-
клепий, но почему-то с крыльями. Рядом с посохом девиз «Non sibi sed
omnibus» («Не себе, а всем»). Рассматривая этот офорт, мы не обнаружим
ни привычных слов «ex libris», ни имени его владельца. Похоже на то, что
эта работа ещё ждёт своего хозяина! Может быть, им станет кто-то из вас,
коллеги?
Надо сказать, буквально каждый инструмент — без которого ну как мы
с вами и обходились-то?! — внедрялся в нашу консервативную медицинс-
кую среду с огромным трудом, на протяжении десятилетий, а то и столетий.
К примеру, использовать в медицинских целях термометр, изобретение
немецкого физика Габриеля Даниеля Фаренгейта (1686–1736), предложил
ещё в XVIII веке знаменитый голландский врач, ботаник и химик Герман
Бурхааве (1668–1738). Лекции профессора Бурхааве в Лейденском универ-
ситете, где он возглавлял сразу четыре кафедры и занимал должность рек-
тора, посещал, кстати, Пётр I.
Фаренгейт придумал сначала спиртовой (в 1709 году), а потом и ртут-
ный (в 1714 году) термометры. Оба они были очень солидных размеров
(шкала на 212 градусов) и оказались не слишком удобны для измерения
температуры у больных. Появившееся вскоре устройство шведского аст-
ронома, геолога и метеоролога Андерса Цельсия (1701–1744) было гораздо
более компактным (шкала всего на 100 градусов), но и им медики пользова-
лись поначалу весьма неохотно, считая измерение температуры слишком
сложной процедурой. В России внедрение термометрии в клиническую
практику связывают с именем выдающегося петербургского врача-тера-
певта Сергея Петровича Боткина (1832–1889).
76

77. Прямо скажем, не самый современный термометр показан в рабо-
те 1925 года художника Йозефа Вахала из Чехии для доктора Станислава
Кнора [160]. При взгляде на книжный знак невольно вспоминаешь сказку
Шарля Перро: наверно, Серый Волк, съевший бабушку Красной Шапочки,
болеет несварением желудка.
Весьма серьёзный по размерам инструмент (со шкалой по Цельсию,
конечно) продемонстрировал на своём экслибрисе польский автор Павел
Шадковски для доктора Зигфрида Дика (1986 г.) [161]. Опять же совершен-
но понятно, что с помощью этого термометра измеряется температура
забора.
Приятным исключением, если говорить о скорости внедрения нов-
шества в практику, стало измерение артериального давления с помощью
сфигмоманометрии. Итальянский патолог, терапевт и педиатр Сципионе
Рива-Роччи (1863–1937) предложил свой метод, основанный на использо-
вании ртутного устройства, в 1896 году. Через пять лет с прибором озна-
комился в Италии известный американский нейрохирург и анестезиолог
Харви Уильямс Кушинг (1869 — 1939), который уже в 1902 году ввёл изме-
рение артериального давления в качестве обязательного метода контро-
ля за состоянием больных во время операции. Аппарат Рива-Роччи можно
увидеть на экслибрисе художника Алексея Юпатова из Латвии, созданного
для доктора Э. С. Абрамсона [162].
Современный, самый распространённый метод измерения артериаль-
ного давления, представляющий собой выслушивание фонендоскопом
звуковых явлений, возникающих в артерии при её сдавливании, был пред-
ложен в 1905 году уже знакомым нам Николаем Сергеевичем Коротковым.
Разработанный им прибор — на экслибрисе 1988 года художника Ежи
Берната из Польши для доктора З. Клуса [163].
Учёные, научные работники часто просят запечатлеть на своём книж-
ном знаке микроскоп. Как ни странно, этот довольно сложный прибор
старше, например, стетоскопа. Принято считать, что микроскоп изобрёл
в XVII веке голландский торговец мануфактурой, а в последующем слу-
жащий ратуши города Делфта Антони Ван Левенгук (1632–1723). С завид-
ным упорством он на протяжении почти 50 лет слал в Лондонское коро-
левское общество, членом которого стал в 1679 году, длинные письма
77

78. с описанием чудес, которые видел с помощью сделанных им самим увели-
чительных стёкол. На самом деле то, что придумал Левенгук, было просто
лупой, хотя и очень сильной: с 300-кратным увеличением.
Микроскоп же — система линз, и претендентов на изобретение такой
системы немало. Это (независимо друг от друга) голландцы Ханс Янсен
вместе с сыном Захарием, Корнелиус Дреббель и Кристиан Гюйгенс, ита-
льянец Галилео Галилей, англичанин Роберт Гук… Заметим, что описанные
события разворачивались в XVII веке. Правда, Захарий Янсен утверждал,
что они с отцом соорудили микроскоп ещё в 1590 году, но поверить ему
трудно, так как именно в этом году он, собственно, и родился.
Старинный микроскоп показан на экслибрисе немецкого мастера Ри-
чарда Штовцкопфа для доктора Бенсена [164]. Он соседствует с черепом
и медицинскими фолиантами. На книжном же знаке 1996 года итальянс-
кого профессора-микробиолога Николы Карлоне, выполненном чешским
графиком Иржи Полачеком [165], микроскоп вполне современный. Фоном
ему служит обнажённая женщина и, очевидно, культура каких-то микро-
организмов. Ну а экслибрис художника Герарда Гаудена для Х. Шотерса
[166], как видите, вполне хулиганский и демонстрирует дополнительные
нетрадиционные возможности микроскопии.
Мне, кардиологу, по вполне понятным причинам приятно, когда в сюжет
экслибриса в качестве одного из символов включена электрокардиограм-
ма — пожалуй, самый главный наш инструментальный диагностический
метод уже лет сто с лишним! Основоположником электрокардиографии
принято считать голландского физиолога Виллема Эйнтховена (1860–
1927), хотя у него, как известно, были предшественники (англичанин Огас-
тес Уоллер, француз Клемент Адлер и другие). Удивительное постоянство:
в возрасте 25 лет Эйнтховен стал профессором Лейденского университета
и оставался им до конца жизни. В 1924 году он получил Нобелевскую пре-
мию «За открытие механизма электрокардиограммы». Его первый элект-
рокардиограф был весьма солидных размеров (весом около 270 кг), а об-
служивали его аж 5 человек.
Как ни странно, ЭКГ включают в книжный знак нечасто, а если и
включают, она редко бывает похожа на настоящую. Возьмём, к приме-
ру, экслибрис академика Амирана Ревишвили, нашего главного в России
78

79. интервенционного аритмолога, сделанный художником Виктором Коб-
зевым в 2006 году [167]. Идея-то, в общем, очевидна! Рыцарь, ясно кого
символизирующий, мечом, понятно что обозначающим, рассекает надвое
кардиограмму. При этом не секрет, что в левой части книжного знака ну
о-о-о-очень плохая ЭКГ: наверно, желудочковая тахикардия. Кажется, ху-
дожник уверен, что в правой части после манипуляции режущим инстру-
ментом ЭКГ становится ну о-о-о-очень хорошей. Но, судя по тому, что я
вижу, — это вряд ли! Думаю, коллеги-кардиологи меня поймут.
А вот на экслибрисе украинского автора Константина Козловского
для В. Л. Кравцова [168] довольно точно отображена вполне жизненная
ситуация: фибрилляция желудочков после разряда дефибриллятора сме-
няется правильным синусовым ритмом. Это значит, что реанимация ока-
залась успешной.
Практически идеальную электрокардиограмму представил в виде ор-
намента мастер Отто Ханс Байер на книжном знаке для доктора Нормана
Шафтеля [169]. Сам же доктор на экслибрисе ни дать ни взять опереточный
злодей: вот-вот, похоже, отравит стоящим рядом дигиталисом томную ба-
рышню, которую в данный момент — для отвода глаз, что ли? — выслуши-
вает фонендоскопом.
Но что это мы с вами всё о разных методах обследования да о хирур-
гических инструментах? А терапевтические, консервативные методы
лечения: всякие там пилюли, таблетки, пузырьки и склянки с лекарства-
ми? Уверяю вас: всё перечисленное в изобилии присутствует в качестве
медицинских символов на книжных знаках. Особенно пузырьки из-под
лекарств, которые, кстати, и сами по себе (старые, разумеется) являются
предметом коллекционирования.
На экслибрисе венгерского графика Матильды Аде для доктора Йозе-
фа Клюбера [170] пузырьков с лекарствами целых три штуки. Один из них
на импровизированном гербе в верхней части работы. Из второго лекарс-
тво через воронку заливается непосредственно в мозги обезьяне, вполне
довольной, судя по выражению лица, таким лечением. Ну а третий вместе
с ложкой, видимо, ждут своей очереди.
Или возьмём книжный знак немецкого художника Людвига Фрике
для доктора Вальтера Шиффа (1926 г.) [171]: утлый чёлн со змеёй на носу
79

80. и нашим коллегой внутри. Через плечо у доктора сумка с большим шпри-
цем, в руке — микстура. По лицу видно: этот всех вылечит! И надпись соот-
ветствующая — не привычное «Из книг…», а «Это собственность доктора
такого-то».
Экслибрис 1989 года чешского автора Йозефа Дудека для доктора
Й. Кубиковой [172] сложный, из шести фрагментов. На трёх из них — таб-
летки, которых становится всё больше и больше. Что именно имел в виду
художник — не очень понятно. Впрочем, револьвер на последнем, шес-
том, фрагменте подсказывает: после употребления такого количества таб-
леток остаётся только застрелиться!
Между прочим, разговаривая о лекарствах, мы с вами совершенно
несправедливо забыли о фармацевтах и аптекарях. А зря: такая уважае-
мая во всём мире профессия! В Средние века аптекари были объединены
в одну гильдию с бакалейщиками: видимо, потому, что и те и другие тор-
говали своим товаром. Аптекарей тогда называли «продавцами специй».
Этому времени посвящена работа неизвестного французского художника
XIX века — экслибрис аптекарей и бакалейщиков Руана [173].
На книжном знаке два ангела, из которых один держит весы, а другой —
полотнище с надписью «Per nos tuto et fide» («С нами надёжно и безопас-
но»). В ногах у них крокодил и дракон — символы гильдии. Поверженный
дракон олицетворяет побеждённую болезнь, а крокодил означает таинс-
тво работы фармацевтов. Ангелы поддерживают королевскую корону, под
которой на постаменте находится главный символ: ступка с пестиком, ук-
рашенная королевскими лилиями.
Очевидно, что ступка и пестик использовались для растирания различ-
ных ингредиентов лечебных снадобий. Именно они стали главной, наиболее
часто встречающейся эмблемой фармацевтов и аптекарей с того момента,
когда они отделились от бакалейщиков и создали самостоятельную гиль-
дию (до XVII века бакалейщики тоже считали эти атрибуты своей эмблемой).
Существовало несколько вариантов данного символа. Иногда изобража-
лась только ступка, иногда — ступка с двумя пестиками. Пестик также мог
находиться в лапах какого-либо животного, например льва или медведя.
Ступка и пестик — в центре экслибриса 1926 года художника Анри-Ан-
дре для парижского фармацевта Анри Булуа [174]. Девиз соответствует не
80

81. столько профессии, сколько увлечению владельца: «Artis reliquias ne pere-
ant colligo» («Собираю остатки искусства, чтобы они не погибли»). Такая же,
но современная композиция и на книжном знаке чешского автора Богус-
лава Кноблоха для доктора Владимира Тихи [175]. Правда, на этот раз ступ-
ка с пестиком даны на фоне городского пейзажа.
А вот бельгийский художник Марк Северин из тех мастеров, у которых
только одна тема для творчества. И это вовсе не медицина! Но поскольку
его работа [176] выполнена для Лодевика Дьюринка, фармацевта, то —
уж так и быть! — помимо полуобнажённой дамы здесь представлены и
аптечные полки, и наперстянка в букете, и какие-то мензурки. А змея обви-
вает, конечно же, ступку с пестиком.
Итак, вы уже успели заметить, что многие художники весьма успеш-
но сочетают медицинскую символику с эротикой. Да и я, перечисляя из-
любленные темы собирателей экслибриса, уже упоминал, что самое по-
пулярное направление — бесспорно, эротический книжный знак. Врачи,
большинство которых в среде коллекционеров составляют мужчины, тут
отнюдь не исключение…
Гражданам строгих нравов лучше, пожалуй, сразу пропустить несколько
страниц иллюстраций. Тем же, кому любопытство это сделать не позволит,
скажу: коллеги, вы видите весьма и весьма скромные книжные знаки из эро-
тической части моей коллекции. Взять того же художника Марка Северина.
Перед вами его работа для доктора Зигфрида Дика (1971 г.) [177]. Сюжет экс-
либриса повествует о том, что врач порой ради исполнения профессиональ-
ного долга вынужден отказаться от самого необходимого. Оно, это необхо-
димое, виднеющееся на заднем плане, явно недовольно происходящим.
Очередные два экслибриса — работы в стиле модерн известного авс-
трийского мастера Франца фон Байроса. Это книжные знаки докторов Ио-
анниса Карамитсаса [178] и Эрнста Юлиуса Талера [179]. Кто бы мог подумать,
что совсем недавно, около 100 лет назад, такие картинки считались верхом
неприличия и эпатажа! Причём настолько, что в 1911 году мюнхенская по-
лиция выслала несчастного художника из Германии. Справедливости ради
отметим, что две представленные работы — едва ли не самые целомуд-
ренные из его богатого эротического наследия. Оба экслибриса включают
в себя чашу со змеёй, один из них — ещё и анатомический атлас.
81

82. Следующий книжный знак (1976 г.) [180] — немецкого графика Фрица
Куна для доктора Белы Келемена. Ничего особенного, банальный врачеб-
ный осмотр. Нетрудно заметить, правда, что аускультация — далеко не
главная его составляющая.
Сюжет экслибриса художника Патриции Ник-Дад из Франции для до-
ктора Яна Докса [181] — довольно привычный: врач у постели больного,
убегающая Смерть, которая понимает, что у неё нет шансов. Мы с вами
уже видели немало книжных знаков на эту тему. Вот только форма одеж-
ды и врача, и пациентки не вполне традиционна и рождает совсем «неме-
дицинские» мысли. Но эти, с позволения сказать, ассоциации появляются
при знакомстве фактически со всеми работами Патриции.
Экслибрис 1992 года уже знакомого нам автора Йориса Моммена для
опять же знакомого доктора Зигфрида Дика [182], известного собирателя
как раз эротического экслибриса. Обратите внимание: на знаке даже на-
писано не «ex libris», а «ex eroticis». А сюжет — ну что ж, обычное измерение
температуры. Понятно, что процесс доставляет врачу и пациентке обоюд-
ное удовольствие.
Ну и в завершение «эротической» серии работа, выполненная в 2001 го-
д
­ у художником Зольтаном Веном для доктора Вольфганга Бургмера [183].
Темой экслибриса, надо полагать, является постановка медицинских банок.
Много раз приходилось наблюдать за тем, как это делается, да я, в общем-
то, и сам умею. Обычно их ставят на спину. А вот ниже — зачем бы? Видимо,
такова новая методика, надо будет восполнить пробел в образовании.
Коллекционеры, в том числе и врачи, без сомнения, люди самолюбивые.
Этим, думаю, и объясняется тот факт, что нередко основным компонентом
книжного знака становится портрет какого-либо античного, мифологи-
ческого персонажа, имеющего непосредственное отношение к медици-
не, иногда — великого врача. Инициатива здесь в большинстве случаев
исходит не столько от художника, сколько от владельца экслибриса: ведь
как приятно видеть своё имя по соседству с именем знаменитого коллеги!
С другой стороны, это ведь знак уважения к нашим великим предшествен-
никам. Собственно, такие работы мы уже видели.
Чаще всего на книжных знаках изображается Асклепий, немногим
реже его дочери Гигиея и Панацея. Все трое присутствуют на экслибрисе
82

83. 2009 го­да художника Олджиха Кулганека для доктора Петера Буйдака
[184], причём Асклепий, как и положено, с посохом, обвитым змеёй, а Гиги-
ея кормит другую змею из чаши.
А вот знак (далеко не первый в книге) с изображением только Гигиеи.
Это работа 2004 года художника Юлиана Йорданова, которая так и назы-
вается — «Higiya» [185]. Она интересна тем, что богиня держит в правой
руке чашу, а в левой не посох, а скорее тросточку с двумя змеями. Этакий
облегчённый дамский вариант. Правда, посох со змеёй тоже имеется, но
совершенно отдельно. Обратите внимание: как и в предыдущей работе
болгарского автора, тут нет указаний на то, что это книжный знак.
Не менее популярный врачеватель, на фоне которого хотят видеть
своё имя врачи-коллекционеры, — Гиппократ (около 460 — между 377–
356 годами до н. э.), «отец медицины», а по преданию — потомок самого
Асклепия. В отличие от своего великого предка он считал, что болезни не
ниспосланы богами, а обусловлены вполне объяснимыми причинами, на-
пример воздействием окружающей среды. Самый известный медицинс-
кий труд, который связывают с его именем, — «Гиппократов сборник», уже
упоминавшийся на этих страницах. Он включает в себя 70 сочинений, но
непосредственно Гиппократу принадлежат лишь некоторые из них. Мы
можем видеть, как художник Давид Беккер изобразил в 1988 году Гиппок-
рата на экслибрисе доктора Петера Лабуна [186].
Перечисляя великих врачей, нельзя не вспомнить об Авиценне (980–
1037). Абу-Али ал-Гусейн Ибн-Абдаллах Ибн-Сина (Авиценна) — не только
великий арабский врач, но также и математик, астроном, философ, поэт,
музыкант… Лишь около 50 из его примерно 450 сочинений были посвяще-
ны медицине. До нас дошло порядка 30. Зато в их числе семнадцатитомная
«Китаб аш-шифа» («Книга исцеления») и пятитомный «Аль-Канун фи-т-тибб»
(«Канон врачебной науки»), который едва ли не до XVII века был основным
медицинским руководством и на Востоке и на Западе. Его труд «Ал урджуза
фи-т-тибб» написан в стихах. Авиценна изображён на экслибрисе 1982 года
российского (но давно уже из Германии) художника Владимира Марьина
для известного учёного-радиолога, профессора Тиграна Джаракьяна [187].
Следующий в нашем списке великих — Парацельс (1493–1541). На са-
мом деле это псевдоним Филиппа Ауреола Теофраста Бомбаста фон
83

84. Гогенгейма. А «Парацельс» означает «подобный Цельсу». Таким образом,
Парацельс с самого начала претендовал на исключительность: ведь Авл
Корнеìлий Цельс, римский философ и врач начала I века, был автором
весьма почитаемого в Средние века труда «De medicina» («Медицина»).
Вот уж кто не утруждал себя усердным ученьем, так это Парацельс! Сво-
им современникам в XVI веке он был известен как пьяница и скверно­слов,
даром что принадлежал к старинной дворянской швабской фамилии. Про-
фессор Базельского университета Парацельс и лекции-то порой читал,
будучи полупьяным, характеризуя своих гениальных предшественников
Гиппократа, Галена, Авиценну словами «…мои башмаки больше смыслят
в медицине, чем эти авторитетные врачи древности». Недаром, согласно
распространённой версии, Парацельс погиб в результате нападения бан-
дитов, нанятых его многочисленными врагами-лекарями.
Парацельс считал, что все болезни происходят от расстройства хими-
ческих процессов, поэтому наибольшую пользу могут оказать не столько
тинктуры, экстракты и эликсиры из растений, сколько лекарства, изготов-
ленные химическим путем. Он впервые широко использовал для лечения
химические элементы: сурьму, свинец, ртуть и золото. Портрет Парацель-
са представлен на экслибрисе немецкого художника Франца Рейнхардта
для доктора Артура Бреуэра [188].
Есть в моей коллекции и книжные знаки с изображением великого ита-
льянца Андреаса Везалия (1514–1564), отца современной анатомии. Если
бы мы говорили о врачебных династиях, трудно было бы найти более до-
стойный пример. Прапрадед Пётр, врач императора Максимилиана I, про-
фессор и ректор Лувенского университета, писал комментарии к «Канону
врачебной науки» Авиценны. Прадед Джон тоже преподавал медицину
в университете Лувена. Дед Эверард написал комментарии к труду «Ад Аль
Мозареме» иранского врача и философа Рази Абу Бакр Мухаммеда бен За-
кария и добавления к «Гиппократову сборнику». Отец, тоже Андреас, был
аптекарем принцессы Маргариты, тетки Карла V Габсбурга и правительни-
цы Нидерландов. Да и младший брат был врачом.
Андреас Везалий стремительно ворвался в медицинскую науку. Пом-
ните, Виллем Эйнтховен добился звания профессора в 25 лет? А Везалий
уже в 23 года стал профессором Падуанского университета! Через год
84

85. после этого он опубликовал свои анатомические таблицы (рисунки, гра-
вированные одним из учеников Тициана), а вскоре — главный труд своей
жизни «О строении человеческого тела». Современники, как водится, по
достоинству оценили труд своего собрата. Так, Сильвий, учитель Везалия
и верный последователь врача и анатома Галена, назвал его «гордецом,
клеветником, чудовищем, нечестивое дыхание которого заражает Евро-
пу». Портрет Везалия вместе с анатомической фигурой можно увидеть на
экслибрисе художника Хедвиг Пауэльс из Бельгии для доктора Д. Матте-
лера [189].
Можно было бы продолжить экскурс в историю медицины: я распола-
гаю книжными знаками с изображениями таких выдающихся врачей и учё-
ных, как Цельс и Гален, Паре и Гарвей, Эсмарх и Пастер… Имеются у меня и
портреты составляющих славу российской медицины Мудрова и Боткина,
Пирогова и Склифософского… Да всё не покажешь! Ну разве что представ-
лю ещё работу 2010 года художника Олафа Гропа из Германии для Кати Бах
[190]: портрет Зигмунда Фрейда, основоположника психоанализа, помещён-
ный, как и положено, между обнажённой женщиной и головным мозгом.
А ещё в моей коллекции довольно много изображений самих врачей-
коллекционеров, владельцев экслибриса. Наверно, это не очень скромно.
Зато я, например, получил возможность узнать, как выглядят (или выгля-
дели) многие известные собиратели книжного знака.
Перед нами экслибрис известного немецкого художника из Лейпцига
Бруно Эру [191]: в обрамлении многочисленных жанровых сценок запечат-
лена владелица книжного знака доктор Эрна Гизеке-Шиллер. В ногах у неё
книги, штатив с пробирками, череп, чаша со змеёй.
Два следующих знака куда более лаконичны. В работе 1956 года гол-
ландца Вима Цвирса для доктора Артура Бреуэра [192], помимо портрета,
нет даже привычных слов «ex libris». А на экслибрисе 1989 года художника
Освина Фолькамера [193] под портретом владельца знака, доктора Акселя
Лайера, только лира и медицинские инструменты.
Такой лаконизм, заметьте, явное исключение из правила. Вы ведь уже,
очевидно, поняли: многие художники считают, что чем больше специаль-
ных символов они включат в книжный знак, тем более «медицинским» он
окажется. Такие экслибрисы можно рассматривать долго. Нужен пример?
85

86. Пожалуйста: работа графика Душана Полаковича из Словакии для Л. и
Р. Фрейд (1991 г.) [194]. Тут вам и портрет Парацельса, и череп, и скелет,
и шприц, и сердце, и ступка с пестиком, и хирургический зажим, и какое-
то лекарственное растение…
Много? Тогда посмотрите на экслибрис 2010 года художника Владисла-
ва Квартального из Беларуси для доктора Яна Докса [195]. Ну-ка, попробуем
перечислить то, что находится в лаборатории алхимика под сенью над-
писи «Pro bono public» («Для общественного блага!») Это чаша со змеёй,
сова, филин, колбы и реторты, череп, штатив с пробирками, книги, ступка
с пестиком, свеча, яйцо, песочные часы… В общем, коллега — владелец
книжного знака может быть доволен: наверно, он получил самый «меди-
цинский» экслибрис из всех.
Ну и совсем недавно подаренный мне экслибрис Сергея Тюканова [196],
который вообще-то из Калининграда, хотя сейчас живет в Петербурге, пе-
риодически уезжая работать то в Чикаго, то в Монреаль. На примере его
офорта тоже можно поговорить о самых разных медицинских символах.
Художник назвал книжный знак «Кабаре Мухи „Больное сердце”», показав
женскую часть коллектива, который я имею честь возглавлять. (Коллек-
тив, кстати, совсем не против такой интерпретации его деятельности: ему,
коллективу, очень даже понравилось.) Под чутким, надо полагать, руко-
водством своей жены Марины, врача-терапевта, Сергей снабдил изящных
танцующих девушек пузырьками с лекарствами, термометром, судном,
фонендоскопом, стетоскопом, грелкой… Особенно, похоже, воображение
художника взволновал тот атрибут нашей медицинской деятельности, ко-
торый мы с вами ещё не обсуждали: это клизма! А ведь напрасно мы не
поговорили о столь важном инструменте.
Ещё в I веке в манускрипте «Евангелие Мира Иисуса Христа» от Ио-
анна было сказано: «...Внутренняя грязь — ещё страшней, чем грязь на-
ружная. Поэтому тот, кто очищается только снаружи, остаётся нечистым
внутри, похож на гробницу, украшенную блестящей живописью, но внут-
ри наполненную мерзопакостью… Возьмите большую тыкву, снабжённую
спускающимся вниз стеблем длиной в человеческий рост; очистите тык-
ву от её внутренностей и наполните речной водой, подогретой солнцем.
Повесьте тыкву на ветку дерева, преклоните колени перед Ангелом Воды
86

87. и потерпите… чтобы вода проникла по всем вашим кишкам... Просите Ан-
гела Воды освободить тело ваше от всех нечистот и болезней, наполня-
ющих его. Потом пустите воду из тела своего, чтобы с нею устремилось
из тела всё... нечистое и зловонное. И увидите собственными глазами и
почувствуете носом своим все мерзости и нечистоты, которые оскверня-
ют Храм тела вашего. И поймёте вы также, сколько грехов обитало в вас и
терзало вас бесчисленными болезнями».
Не думаю, что художник настолько хорошо знаком с древними литера-
турными памятниками. Но интуитивно (конечно же, благодаря своей тон-
кой душевной организации человека искусства!) он воспел в своём труде
и клизму обычную, в форме груши, и сифонную, с грелкой.
Прежде чем переходить к такой интересной вещи, как экслибрисы для
врачей разных медицинских специальностей, скажу буквально пару слов
о книжных знаках не персонифицированных: экслибрисах различных ор-
ганизаций, имеющих отношение к врачебной деятельности. В основном
это медицинские библиотеки и учреждения: школы, институты, академии,
университеты. Реже отдельные кафедры, больницы, клиники, госпитали,
ассоциации и общественные структуры. В качестве примера — экслибрис
испанского мастера Х. Бартоса-Сильва для Главного военного госпиталя
[197], увы, неизвестно какого города. Это почти герб: обрамлённый дубо-
выми ветками классический медицинский символ — грозная змея и зер-
кало. Внизу девиз «Inter arma fons vitae» («Источник жизни среди войны»).
Ещё один книжный знак — канадского художника Лесли Виктора Смита
для библиотеки медицинской и стоматологической школ Тафтс колледжа
(1939 г.) [198]. Основа экслибриса — бюст Гиппократа.
А теперь наконец о разных медицинских профессиях! Предлагаю в знак
нашего уважения к этим людям начать с помощников врачей. Вот вам экс-
либрис фельдшера из Томска Б. Б. Миневича, созданный в 1983 году худож-
ником Владимиром Марьиным [199]: владелец книжного знака представлен
в виде всадника петровских времен. За плечами — шприц, внизу —
клизма.
Чтобы всё было честно, будем рассматривать врачебные специаль-
ности по алфавиту. Но прежде познакомимся с работой уже известного
вам автора Эдварда Винклера для доктора Артура Бреуэра [200]. (Да-да,
87

88. в который раз перед нами экслибрис известного коллекционера!) Мы де-
лаем это потому, что художник включил в книжный знак восемь жанровых
сценок, каждая из которых — отдельная врачебная специальность. Так
художник представляет себе общение пациента с офтальмологом, хирур-
гом, оториноларингологом, стоматологом, психиатром, терапевтом и пе-
диатром. Фонтан слева, судя по надписи, — это курортология с лечебны-
ми минеральными источниками.
Итак, акушерство. На книжном знаке потомственного акушера-гине-
колога, автора многих книг, директора родильного отделения в Страс-
бурге профессора Х. В. Фройнда, награвированном по рисунку эльзас-
ского художника Шарля Спиндлера [201], женщина с младенцем на руках.
В нижней части экслибриса — лягушка: почему бы? Возможно, потому, что
в образе лягушки (или женщины с лягушкой на голове) изображалась древ-
неегипетская богиня Хекет, которая считалась «ответственной» за форми-
рование зародыша в чреве матери, а «по совместительству» ещё и прини-
мала появившихся на свет богов. Более вероятно, правда, что это Alytes
obstetricians, или жаба-повитуха обыкновенная, с её уникальной формой
заботы о потомстве. Самка мечет икру, а самец наматывает её себе на за-
дние ноги и носит до тех пор, пока на свет не появляются головастики.
А вот весьма любопытная работа, выполненная в 1926 году художни-
ком Ладиславом Новаком для доктора Ярослава Франты [202]. Не правда
ли, кричащий младенец и аист не оставляют сомнений в профессии вла-
дельца экслибриса? Совсем по-другому «привязал» к акушерству свой
экслибрис для А. Рупереса испанский график Бланко Эль Пуэйо [203]: он
изобразил кости таза с продетыми сквозь них руками.
Следующая по порядку — анатомия. Знаете, какой самый популяр-
ный «анатомический» сюжет используется авторами медицинского экс-
либриса? Картина, написанная Рембрандтом в 1632 году под названием
«Урок анатомии доктора Тульпа». На этом холсте, принёсшем Рембрандту
признание и славу, есть по крайней мере два вполне реальных персона-
жа. Во-первых, это, естественно, сам доктор Николас Тульп (он же Клас
Питерсзон), который был не только практикующим доктором и прези-
дентом гильдии хирургов Амстердама, но и — неоднократно — амстер-
дамским бургомистром. Во-вторых, покойник — Арис Киндт по прозвищу
88

89. Младенец (настоящее имя Адриан Адриансзон). До того как попасть под
нож доктора Тульпа, Младенец тяжело ранил в Утрехте тюремного охран-
ника, а в Амстердаме избил и ограбил человека. За это он был повешен и
передан для публичного патологоанатомического исследования амстер-
дамской гильдии хирургов.
Вот вам сразу два книжных знака, использующих этот сюжет: чешского
автора Карела Велнера для доктора Х. Бросмана [204] и португальского
мастера Паэса Антонио Ферейры для Орландо де Альбукерке [205].
Экслибрис художника Зольтана Вена для доктора Рудольфа Прибыша
(1981 г.) [206] вновь переносит нас в XVII век. Очевидно, что знак посвящён
известному анатому, ректору Пражского университета Яну Ессениусу.
Ведь это он изображён и на портрете, и «за работой». Художник, на мой
взгляд, не без цинизма поместил табличку с надписью «ex libris» в брюш-
ную полость анатомируемого. Впрочем, куда ж анатомам без цинизма?
В подтверждение — ещё один книжный знак, немецкого графика Вилли
Гейгера [207]. Просто голова. Просто на блюде. Ну и вы видите, проще за-
стрелиться, чем разобрать имя владельца.
Что там у нас после анатомии? Ага, генетика! Ну, таких экслибрисов сов-
сем немного. Подумайте сами: зачем художникам генетики? Но на один
книжный знак с изображённой на нём двойной спиралью ДНК всё же пос-
мотрите. Это работа художника Освина Фолькамера для доктора Манфре-
да Кречмара [208].
Давайте разберёмся с дерматологией. Вот здесь-то как раз очень не-
просто выбрать из нескольких десятков экслибрисов наиболее привле-
кательные. Неинтересно ведь показывать, например, портрет владельца
книжного знака в обнимку с толстым фолиантом, на котором написано
«Кожные и венерические болезни». А вот такая остроумная вещь, как ра-
бота 1990 года российского автора Виктора Шапиля, давно уже живуще-
го в Австрии, для доктора Эмиля Кунце [209] — фактически пособие по
грибковым заболеваниям стопы — другое дело! Или изящный экслибрис
1993 го­-да немецкого графика Генриха Пройсса тому же доктору [210]:
обычный лист. Но с рисунком человеческой кожи. Или вот ещё книжный
знак художника Бернд Хике для доктора Лутца Ковальзика (1999 г.) [211],
с гистологической картинкой кожи.
89

90. Большая редкость экслибрисы для иглорефлексотерапевтов. Странно:
это ведь одна из самых древних медицинских специальностей, более рас-
пространённая, конечно, у наших восточных коллег. Оно и понятно: ведь,
по преданию, иглорефлексотерапия появилась в Китае около 5000 лет на-
зад, в эпоху правления императора Фу Си (2852–2737 годы до н. э.).
Дело было так. У одного из подданных императора страшно разболе-
лась голова. Она болела не переставая и днём и ночью, много дней под-
ряд. Однажды, обрабатывая поле, горемыка случайно ударил себя по ноге
мотыгой. Нога, конечно, распухла, зато головная боль сразу прошла. С тех
пор местные жители стали лечить головную боль, ударяя себя по ноге
камнем. Узнав об этом, император приказал вместо камня использовать
каменную же иглу. А потом выяснилось, что если уколы наносить в опре-
делённые места на теле, они помогают и при других заболеваниях.
Такую едва ли не самую важную для иглорефлексотерапевтов часть
тела изобразил российский художник Вячеслав Зверев, который в 1979
году абсолютно недвусмысленно обозначил медицинскую специальность
доктора В. Гараца [212]. На экслибрисе человеческое ухо с торчащими из
него иголками.
Нечасто встречаются книжные знаки специалистов по инфекционным
болезням. Один из таких экслибрисов перед вами — работа 1974 года чеш-
ского автора Надежды Плишковой для доктора Карела Самшиняка [213].
Очень напоминает картинку из учебника по клещевому энцефалиту — ви-
русному заболеванию, переносчиком которого является показанный на
экслибрисе присосавшийся к уху персонаж, именуемый в медицинской
науке «кровососущим паразитом».
Кстати о паразитах! Чрезвычайно любопытен книжный знак, сделан-
ный французским мастером Жюли Шарло для профессора Рафаэля Блан-
шара [214], одного из самых известных паразитологов Франции, действи-
тельного члена Французской медицинской академии. На тот случай, если
эта книга попадёт в руки не врачу, а, скажем, любителю графики или, того
хуже, художнику, поясню: медицинская паразитология — наука, изучаю-
щая паразитов человека и вызываемые ими заболевания.
В верхней части экслибриса в рамке, образованной аскаридой,
изображён зуав, французский колониальный солдат-пехотинец. Он
90

91. сосредоточенно извлекает из голени аскариду, наматывая её на палочку.
На рамке девиз «Labeur est mon desduyt» («Мой труд остаётся после меня»).
Ниже — ещё одна рамка, образованная двумя солитёрами, ленточными
червями. Завершающая композицию лупа — напоминание об основном
методе исследований владельца экслибриса. Внутри рамки — солнеч-
ные часы и комар Anopheles maculipennis, переносчик малярии. Остаётся
добавить, что мадемуазель Жюли Шарло была художником лаборатории
паразитологии, которая, работая над этим книжным знаком, выполняла
указания его владельца.
Чтобы доставить особое удовольствие читателям, не имеющим отно-
шения к медицине, не откажу себе в удовольствии сообщить для ясности:
аскарида и солитёр, он же ленточный червь, у врачей называются гель-
минтами, а в народе зовутся глистами. Вот их-то в числе многих прочих как
раз и изучает паразитология.
Ну а теперь любимая тема: кардиология. Здесь главное — не увлечь-
ся! Пожалуй, можно показать два совсем разных экслибриса моего аме-
риканского коллеги Нормана Шафтеля. Вот очень любопытная картинка
художника Энрико Ваннучини [215]. Вполне симпатичная и не слишком
одетая дама, сидящая на коленях скелета, пристально разглядывает сер-
дце, которое бережно держит в руках. Среди других медицинских ат-
рибутов — стетоскоп и кардиограмма. Девиз вверху весьма необычен:
«Evil: the death’s heart». Наверно, это можно перевести дословно как «Зло:
сердце смерти».
В противоположность такому лирическому изображению представ-
лю другую работу для американского кардиолога: стилизованное, почти
карикатурное сердце (вместе со стилизованной же змеёй) в исполнении
чешского автора Ладислава Йозефа Кашпара [216].
Конечно, грех не воспользоваться случаем и не показать пару своих эк-
слибрисов. Книжный знак 2005 года художника Виктора Кобзева [217] мож-
но рассматривать долго, причём с увеличительным стеклом, открывая для
себя всё новые детали. Здесь не только моя работа, но и всевозможные
увлечения: слишком много лет мы знакомы с Виктором Викторовичем. Ну
а сердце на цепи он повесил на горную вершину, вспомнив, наверно, пес-
ню Юрия Визбора «Я сердце оставил в Фанских горах».
91

92. У Ольги Келейниковой экслибрис настолько же лаконичен, насколько
насыщен предыдущий. Сюжет её офорта 2010 года [218] вроде бы вполне
традиционный: чаша со змеёй и сердце. Правда, сердце она рассматрива-
ет явно как высококалорийный продукт, детское питание.
Кардиохирургов, как человек пристрастный, позволю себе выделить из
общего хирургического братства, о котором речь ещё впереди. Из тех экс-
либрисов, которыми располагаю, мне особенно симпатичны два книжных
знака художника Ирины Панасковой из Литвы. Один из них — для доктора
Нины Скрибану [219]. Весьма выразительная вещь: лицо в маске, рука со
скальпелем, сердце на одной чаше весов, Джорджтаунский университет —
на другой. Второй экслибрис, для некой Оксаны [220], строг и сдержан:
только скальпели, пинцет, сердце.
Микробиологи, пожалуй, тоже не избалованы вниманием художников.
Исключение составляет известный итальянский коллекционер Никола
Карлоне. Пару его экслибрисов мы уже видели. Вот ещё два сходных по
сюжету книжных знака. Первый — работа петербуржца Леонида Строга-
нова [221]. Художник изобразил льва (уважаемый профессор, видимо, лев
по знаку зодиака), под которым в полном соответствии с профессией вла-
дельца экслибриса копошится масса разнообразных микроорганизмов и
простейших (одноклеточных животных). Второй книжный знак (2006 г.) —
Юрия Яковенко из Беларуси [222]. Здесь аналогичные «микроскопические
объекты» показаны такими, какими они видны в окуляре микроскопа. Ху-
дожники говорят, что уважаемый профессор специально объяснял им, как
должны выглядеть его любимые микроорганизмы.
Возможно, профессор Хансетто Заун вовсе не микробиолог: мне это
неизвестно. Но книжный знак у него, весьма остроумно выполненный не-
мецким автором Гюнтером Кресслем [223], — со всеми присущими микро-
биологии атрибутами: микроскопом и чашкой Петри за кривым забором.
За микробиологами у нас следуют научные работники. С сожалением
приходится отметить, что и это не самая популярная в искусстве экслиб-
риса специальность. Однако вот весьма интересный книжный знак худож-
ника Анри-Андре для доктора Жозефа Шевалье, руководителя лаборато-
рии фармакологии и медицинских материалов Парижского факультета
медицины, сделанный в 1899 году [224]. В нижней части работы — листья
92

93. каштана, символа Оверни, родины владельца экслибриса. А в центре — он
сам в собственной лаборатории, проводящий какой-то научный экспери-
мент на собаке, закреплённой в станке. В верхней части книжного знака —
большая коса с обвивающей её змеёй. На ней девиз «Le temps est un grand
maigre» («Время — это великий постник»). По мнению автора экслибриса,
это означает, что, к сожалению, время, затраченное на эксперименты, да-
леко не всегда соотносится с их результатами.
Неврология — клиническая специальность. А раз так, то и экслибри-
сов на эту тему существенно больше. Вот, правда, с художественной точки
зрения не все они совершенны. Посмотрите всё же на одну из «неврологи-
ческих» работ. Эстонский мастер Ричард Кальо показал, как невропатолог
из Тарту Хайно Хоор проверяет коленный рефлекс у весьма привлекатель-
ной дамы (1961 г.) [225].
Несколько больше повезло нейрохирургам. Эта специальность пред-
ставлена очень стильной, по-моему, работой художника Э. Линдеман из
Латвии для Вайно Липпуса (1962 г.): в рамке головной мозг, скальпель с ка-
пелькой крови и змея [226].
Весьма симпатичный книжный знак отражает у нас нефрологию. Это
работа непрофессионального российского художника, а «в миру» врача
скорой медицинской помощи Николая Фильгуса для доктора Р. А. Султан-
баева: [227] скальпель рассекает змею, пытающуюся проглотить почку.
Надпись, очень даже «нефрологическая», гласит: «Dum mingo vivo» («Пока
мочусь, живу!»)
По вполне понятным причинам довольно много экслибрисов у наших
коллег-онкологов. Наверно, отдельный альбом нетрудно было бы собрать
только из книжных знаков, принадлежащих профессору Вениамину Викто-
ровичу Худолею, которого мы уже упоминали на страницах книги. Покажу
лишь один его экслибрис, который произвёл на меня глубокое впечатле-
ние. Это последняя работа петербургского художника Наталии Комельфо
(Мельниковой): врачу от пациентки [228]. Больничная кровать, стол с ле-
карствами. Над кроватью, на выщербленной стене кривая надпись: теле-
фонный номер и имя доктора. Всё! Очень сильно!
А вот книжный знак 1999 года с названием «Cancer» художника Олега
Денисенко из Украины для Йоопа Слипа [229] вполне индифферентный,
93

94. хотя и оригинальный. Олег в своих работах обычно изображает самых
разнообразных фантастических механических персонажей. Один из них
перед вами.
А что же оториноларингология? Для ЛОР-врача Рене Мьежевиля мас-
тер Анри-Андре более 100 лет назад награвировал один из моих любимых
экслибрисов [230]. Его сюжет — как бы басня Лафонтена «Волк и Аист»
наоборот: не аист достаёт кость из горла волка, а волк делает операцию
аисту, опираясь на фолиант «Хирургическая анатомия головы и шеи». Над-
пись под жанровой сценкой в переводе на русский гласит: «Теперь волк
может оказать ответную услугу аисту». В нижней части экслибриса — ещё
и девиз: «Scientiae nulla nox» («Для науки нет ночи»).
Очень красивый и в то же время очень «медицинский» книжный знак
на эту же тему — работа Энрико Ваннучини для доктора Бернарда Дж. Ро-
ниса [231]. На нём строение носоглотки, уха и гортани. Слева внизу — ау-
диограмма, изящная слуховая трубка и камертон.
Перейдём к офтальмологии. Вот книжный знак немецкого графика
Франка Сепа для доктора Шульце-Обена [232]. Мы можем только пред-
полагать, но весьма вероятно, что на экслибрисе и впрямь представлен
немецкий физик и врач Герман Людвиг Фердинанд Гельмгольц (1821–1894),
обдумывающий свою теорию аккомодации. Во всяком случае, именно схе-
ма аккомодации показана в нижней части экслибриса.
А теперь посмотрите на сюрреалистическую и весьма колоритную ра-
боту 1987 года художника Зденека Бугана для доктора Анны Лерпергер
[233]. Я бы сильно подумал, считать ли этот книжный знак медицинским,
но меня убедил пример доктора Гернота Блюма, поместившего его в свою
книгу «Экслибрис для врачей».
На очереди — педиатрия. Здесь, прямо скажем, есть из чего выбрать!
Вот экслибрис 1914 года хорошо уже вам знакомого художника Анри-Ан-
дре для доктора Анри Винье [234]. На фоне инициалов владельца книж-
ного знака из переплетённой виноградной лозы изображена обнажённая
женщина с листом в одной руке и гроздью в другой, а также младенец
в колыбели. Девиз гласит: «Amotis foliis, splendens amoris surget fructus»
(«За листьями произрастает роскошный плод любви»). Похоже на то, что
женщина — не кто иная, как Ева. Ведь именно её было принято рисовать
94

95. прикрывающейся виноградным листом в отличие от Адама, который при-
чинное место скрывал под листом фиговым.
Весьма оригинальный книжный знак сделал Отто Ханс Байер для до-
ктора Гертела [235]: змея со скелетом в пасти обвилась вокруг стойки,
поддерживающей плакат. На плакате — основные опасности, подстерега-
ющие ребёнка.
Для того чтобы поговорить о психиатрии, нам с лихвой хватило бы эк-
слибрисов коллекционера Гернота Блюма. Его книжных знаков, имеющих
отношение к медицине, у меня не менее полусотни. Хоть это и непросто,
попробую отобрать несколько, отражающих разные «ипостаси» деятель-
ности коллеги. Вот гравюра литовского мастера Альфонсаса Чепаускаса
[236], символизирующая, надо полагать, освобождение от недуга, то есть
успехи владельца книжного знака в излечении психических заболеваний:
доктор разрезает ножницами путы, сковывающие больного.
Следом — работа соотечественника коллекционера, графика Андреа-
са Рауба (2008 г.) [237]. Видимо, она демонстрирует способность доктора
разобраться с происходящим у пациента в голове: воистину психиатр чи-
тает мысли своего пациента, как открытую книгу.
Очередные два экслибриса — художника Зольтана Вена. Они напоми-
нают о таких важных проблемах психиатрии, как шизофрения [238] и алко-
голизм [239].
В завершение — экслибрис мастера Хедвиг Пауэльс [240]. Он, как ви-
дите, о наркомании и токсикомании: здесь в одну кучу свалены не только
шприцы и таблетки, но также и сигареты с алкоголем.
Вот именно с помощью сигарет мы и перейдём к следующей врачебной
специальности: реаниматологии и интенсивной терапии. Как раз недавно
у меня для этого появился подходящий книжный знак — подарок худож-
ника Татьяны Козьминой из древнего русского города Старая Ладога [241].
Не отсюда ли старославянский стиль её литографии? С мягким юмором и в
то же время вполне доходчиво экслибрис повествует о та­ких, в общем-то,
неприятных вещах, как восстановление правильного ритма сердца с по-
мощью электрического тока. Слева, как видите, — доктор, то есть я, с при-
сущими мне пороками: сигаретой и чашечкой кофе. Стрела, направленная
в сторону сердца пациента, как раз и означает лечение электричеством.
95

96. А справа — очаровательная дама, которая кормит больного таблетками.
Очень меня порадовала самоирония автора: женщина, конечно же, наш
ангел-хранитель, потому и с крылышками. Но при этом копыта и хвост
у неё тоже имеются, что вполне соответствует моему мироощущению.
Ну а теперь возьмёмся за рентгенологов. О «рентгенологических»
книжных знаках нам вновь поведает художник Анри-Андре. Вы, конечно,
уже догадались о слабости, которую я питаю к французскому мастеру, ра-
ботавшему на рубеже XIX и XX веков? Могу похвастать: в моей коллекции
больше двадцати его экслибрисов на медицинскую тему. Свыше десяти из
них я привожу в этой книге.
Очередной книжный знак Анри-Андре — для доктора Ж. Лебайона
[242], занимавшегося рентгенологией с момента её возникновения. Обра-
тите внимание на дату создания книжного знака: 1899 год. А ведь рентге-
новские лучи были открыты немецким физиком Вильгельмом Конрадом
Рентгеном (1845–1923) в 1895 году. Собственно, это и никакой не экслиб-
рис: видите надпись — «ex museo»? Действительно, знак был выполнен
для уникальной коллекции рентгеновских снимков, собранной его вла-
дельцем. В центре работы — скелет (рентгенограмма), одной рукой указы-
вающий на батарею, а другой — на девиз «Per lucem ad lucem» («Через свет
к свету»). Вверху слева — традиционные змея и зеркало, посередине ко-
торого большая буква «X»: если вы помните, Рентген назвал своё открытие
«X-лучами». Внизу — рентгенограммы крысы, хамелеона и двух ящериц,
которые держат, очевидно, катодную трубку.
Весьма оригинальна работа 1962 года французского мастера Жана
Марселя Бертрана для Пьера Сежурнана [243]: рентгенограмма кистей рук
в рукопожатии.
Увы, с докторами скорой медицинской помощи — а это следующая
рубрика — у нас проблема: не много найдётся в мире стран, где на «ско-
рой» работают врачи, как у нас в России. Чтобы «закрыть» тему, покажу
экслибрис неизвестного художника из Венгрии для Йозефа Кисмартона
[244]. Сюжет, как видите, вполне стандартный: Смерть с косой убегает, за-
видев машину «скорой».
Стоматология — особая тема в экслибрисе. Даже и не пойму, чем
объяснить тот факт, что именно для стоматологов книжных знаков — ну
96

97. просто огромное количество. Может быть, у художников зубная боль —
профессиональное страдание? С другой стороны, в числе стоматологов
такие известные коллекционеры, как, например, Норберт Нехваталь из
Германии и Вут Мёлеманс. Особенно мне нравятся экслибрисы послед-
него.
Вот очень симпатичная работа чешского автора Адольфа Борна [245]:
сразу видно, что она выполнена для голландского доктора. Следом —
книжный знак мастера Лис ван Флеймен из Нидерландов [246], посвящён-
ный не только Вуту Мёлемансу, но и его жене Митс — тоже, кстати, извес-
тному коллекционеру — и отражающий, видимо, неизгладимые впечатле-
ния автора о посещении стоматологического кабинета.
С хорошим юмором выполнен экслибрис 1996 года художника Сергея
Тюканова [247]. Похоже, он уверен, что куда бы ни посмотрел стоматолог,
ему везде мерещатся зубы. Не менее оригинальные мысли о стоматоло-
гии и у Юрия Боровицкого [248]: посмотрите, в его работе 2006 года зубы
милой девушки собирается лечить столь же симпатичный оториноларин-
голог.
Но давайте не будем обижать других стоматологов. Перед нами книж-
ный знак художника Отто Ханса Байера для доктора Альфреда Тильмана
[249]. Из картинки понятно, что стоматологи — они тоже умные. Доктор не
только лечит зубы, но и книги читает. А в библиотеке на полке — так даже
бюст Платона стоит.
А вот ещё работа 1985 года венгерского автора Йозефа Нечански для
доктора Ласло Петриковица [250]. Кажется, я понимаю, почему здесь при-
сутствует ночной горшок. Впрочем, после такого лечения он может и не
понадобиться: поздно будет.
Что ж, переходим к травматологии. Ни для кого не секрет: многие из
художников — люди выпивающие, а стало быть, бытовая травма для них
не является чем-то уж совсем необычным... Словом, экслибрисов для
травматологов тоже довольно много. Один из них — книжный знак худож-
ника Анри-Андре для доктора Анри Дюкло [251] — требует небольшого
комментария. В центре композиции — юноша, стоящий на корнях дерева
и олицетворяющий, надо полагать, здоровье. Одной рукой он указывает
на ребёнка на костылях, другой — на самый, пожалуй, известный символ
97

98. травматологов-ортопедов: кривое дерево, привязанное верёвками к пря-
мому столбу. Внизу девиз — «Scientia naturam corrigit» («Наука исправляет
природу»).
Работа неизвестного автора для доктора Марио Маркеса Туриньо [252]
вряд ли нуждается в пояснениях: просто специалист за работой. Малень-
кий смешной человечек сосредоточенно заколачивает большим молот-
ком гвозди в металлическую пластину, скрепляющую сломанную плече-
вую кость.
Наша очередная рубрика посвящена урологии. Посмотрите, пожалуй-
ста, на самый «урологический» экслибрис из всех, какими я располагаю.
Это работа чешского художника Марины Рихтер для доктора В. Хержмана
[253]. Перепутать специальность владельца книжного знака, согласитесь,
невозможно: мочевой катетер, что называется, при деле. Одежда персона-
жей, прямо скажем, несовременная, да оно и понятно: изобретение кате-
тера одни приписывают древним грекам, другие древним арабам. Третьи,
правда, считают, что его придумал выдающийся американский политичес-
кий деятель, учёный, журналист и издатель Бенджамин Франклин в XVIII
ве­ке, чтобы помочь своему больному брату Джону. Ну да Франклин много
чего изобрёл: громоотвод, бифокальные очки, кресло-качалку… Если кто-
то забыл, как он выглядит, может взглянуть на стодолларовую бумажку.
Поговорим теперь о фармацевтах. Собственно, о них уже шла речь тог-
да, когда мы беседовали о ступке с пестиком как о медицинском символе.
Экслибрисов фармацевтов и аптекарей на удивление много. Можно на-
чать хотя бы со старого книжного знака французского художника XVIII века
Коллина для главного аптекаря города Нанси Реми Вильме [254]: помимо
медальона с весьма добродушной змеёй можно увидеть уже привычные
нам атрибуты — реторту, склянки с лекарствами, ступку с пестиком.
На следующем экслибрисе график Марцел Хашчич из Словакии изоб-
разил, надо полагать, владельца книжного знака Лодевика Дьюринка [255]
на фоне аптечных полок со склянками. В одном из сосудов, судя по над-
писи, гомункулус. Сам уважаемый фармацевт стоит на одних аптекарских
весах, сосредоточенно что-то взвешивая на других.
Автором двух других работ является художник Зольтан Вен. Обе они
отсылают нас к тому времени, когда не было большой разницы между
98

99. фармацевтами и алхимиками. И на экслибрисе для Рут Енш [256], и на
книжном знаке для Стефании Сарторис [257] — летучая мышь под потол-
ком и живая вода на прилавке. И тут и там — куча сосудов на полках с за-
гадочными и волнующими надписями. Правда, на втором экслибрисе по-
являются два новых персонажа под прилавком. Эти крошечные человечки
варят явно колдовское зелье, для которого требуются змеиный яд и кровь
петуха. Тут же на переднем плане — большая кадка с крапивой.
Да-да, крапива в медицине — очень важное растение. Её можно увидеть
и на книжном знаке неизвестного автора для доктора В. Хержмана [258].
Здесь крапива показана со скрупулёзной точностью, как в учебнике ботани-
ки. Чуть не забыл: эта работа представляет у нас раздел «фитотерапия».
Медленно, но верно мы приближаемся к финалу. Предпоследняя оста-
новка — функциональная диагностика. Мы с вами уже видели «рентгено-
логический» экслибрис художника Жана Марселя Бертрана для доктора
Пьера Сежурнана. Теперь можем взглянуть на «ультразвуковой» книжный
знак того же автора для того же владельца, выполненный чуть позже,
в 1963 году [259]. По-моему, очень выразительный экслибрис: внутриут-
робное изображение младенца.
Кроме того, функциональную диагностику у нас представляет работа
неизвестного автора для профессора Франка Нормана Вильсона [260]:
правильно, того самого, который в 30-е годы XX века предложил шесть
грудных усиленных однополюсных отведений электрокардиограммы!
Благодаря этому изобретению мы можем не только поставить диагноз «ин-
фаркт миокарда», но и определить довольно точно его локализацию и объ-
ём поражения сердечной мышцы. В центр экслибриса помещён, конечно
же, сам учёный, с интересом заглядывающий в сердце. Вокруг — картинки,
иллюстрирующие теоретические основы электрокардиографии, идентич-
ные рисункам из научных публикаций уважаемого профессора.
Вот мы и добрались до последней рубрики, до хирургии. Хирурги, как
известно, люди дела, ребята решительные. Их девиз: разрежем, а там вид-
но будет! Помните известный анекдот? Пошли как-то раз терапевт, психи-
атр, хирург и патологоанатом на охоту, уток пострелять. Вот из камышей
выпархивает первая утка. Терапевт, прицеливаясь, думает: утка! Или не
утка? Вроде не утка. Нет, скорее всего, утка! Хотя вполне возможно, что и
99

100. не утка. Утка или не утка? Пока думал, птица улетела. Через минуту появ-
ляется ещё одна. Психиатр: утка! Точно, утка! Только ведь это я знаю, что
утка. А знает ли утка, что она утка? В общем, и эта улетела. Показывается
третья. Хирург, не рассуждая, бабах сразу из двух стволов. Утка падает. Хи-
рург — патологоанатому: слышь, коллега? Ну-ка, сбегай, глянь: утка там
была или ещё что?
Неудивительно, что традиционный сюжет книжного знака для хи-
рурга — владелец экслибриса «у станка», то есть во время операции.
В качестве примера приведу работу 1961 года графика Алексея Юпатова
для профессора А. Лиепукалнса [261]: трое хирургов склонились над опе-
рационным полем, рядом — медсестра, около неё разложены — почему-
то на книге! — хирургические инструменты. Тут же ещё книги, на одной
из которых легко читается фамилия автора — Бурденко. Имя, известное
любому отечественному врачу (не обязательно хирургу).
Академик не только российской, но и многих европейских академий,
основоположник российской нейрохирургии и, кстати, участник четырёх
войн Николай Нилович Бурденко (1876–1946) спас тысячи больных и ране-
ных. За это, даст бог, ему простится то, что он был председателем печально
известной «Специальной комиссии по установлению и расследованию об-
стоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском
лесу (близ Смоленска) военнопленных польских офицеров».
Аналогичный сюжет — хирургический стол, за которым три хирурга
в масках делают операцию — и у художника Зольтана Вена в работе для
доктора Роланда Фройнда [262]. Вот только бестеневые лампы более сов-
ременные, а операционный стол — в виде черепа.
Книжный знак художника Вилли Гейгера для доктора Бруно Дира [263]
выглядит более камерным. Перед нами два хирурга, целиком сосредото-
чившиеся на работе за операционным столом.
Ну вот, пожалуй, и всё, что я хотел бы не столько рассказать, сколько
показать, рассуждая о медицинском экслибрисе.
Самому интересно: что же в итоге получилось? Вся эта небольшая книж-
ка — компромисс между желаемым и возможным. Если бы я писал её как
врач, исследователь, то поместил бы имеющиеся у меня работы со всеми
без исключения медицинскими символами, обо всех специальностях и так
100

101. далее. Но ведь некоторые экслибрисы мне нравятся менее прочих, и я не
решился их показать.
Если бы я сочинял книгу как любитель графики и собиратель книжных
знаков, то вы, дорогие друзья, увидели бы только работы самые удачные
с эстетической точки зрения, не получив при этом представления обо
всём многообразии медицинского экслибриса. Вот я и подбирал работы
для книги в борьбе с самим собой: хотелось, чтобы они были и самые кра-
сивые, и самые разнообразные!
А ведь ещё, учтите, книга не резиновая. В ней и так собрано более 260
работ 162 авторов (не считая неизвестных) из 25 стран мира. С художни-
ками, кстати, тоже проблема: есть мастера, которые мне ну очень нравят-
ся. Но у них нет книжных знаков на медицинскую тему, или я просто не
сумел — может быть, пока — их найти. Что ж, всё впереди. Не исключаю
мысли, что со временем книга пополнится новыми интересными факта-
ми, радующими глаз экслибрисами. А всё же хочется думать, что и в таком
виде она покажется любопытной моим коллегам, а для художников станет
неким дополнительным стимулом: пусть нас, врачей, не забывают.
Но прежде, чем вы, возможно, со вздохом облегчения её закроете,
я воспользуюсь правом автора для того, чтобы поблагодарить людей, без
которых мне бы и в голову не пришло написать что-либо подобное.
Начать надо, конечно же, с отца, Виктора Моисеевича Шубика. Лет
примерно с 10–12 (моих, конечно) папа стал по выходным водить меня
в Эрмитаж и Русский музей. Фиг бы он смог уговорить сына потратить
единственный свободный от школы день на экскурсию, если бы не одно
принципиально важное обстоятельство.
После такого похода, к которому я относился как к неизбежному злу,
мы шли в «Лягушатник» — кафе-мороженое на Невском проспекте, полу-
чившее в народе своё название из-за стоявших там зелёных плюшевых ди-
ванов. Первое кафе в России, между прочим. Жаль, его нет уже в Питере.
Это была, как сказали бы сейчас, кульминация мероприятия, то, ради чего
я и сносил все свои муки. Так вот, за вазочку с мороженым в этом чудесном
месте я был готов пойти хоть в два музея!
Следующий этап — близкий друг и однокурсник моего отца, про-
фессор Владимир Михайлович Бреслер, известный учёный-физиолог и
101

102. эколог, человек необыкновенной эрудиции и энциклопедических знаний,
а лично для меня — просто кумир детства и юности. С ним было интерес-
но всегда, о чём бы мы ни говорили! Уже тогда Владимир Михайлович кол-
лекционировал графику, был великолепным резчиком по дереву (некото-
рые работы и сейчас украшают наше жилище), а книги писал не только по
медицине, но и по искусству. Он и сейчас их пишет! Дом семьи Бреслеров
был наполнен литературой по живописи и графике настолько, насколь-
ко вообще это было возможно в Советском Союзе. Свои первые такие
книжки я получил именно от него.
А потом, спустя много лет, волею судеб и кардиологии в моей жизни
появился Виктор Кобзев, художник-график, бывший офицер-подвод-
ник, живущий с женой в окружении пяти собак и примерно двадцати
кошек в избушке на берегу Большого Кавголовского озера недалеко
от Санкт-Петербурга. В этой первой для меня мастерской художника
можно было не на картинке, а вживую посмотреть на офортный станок,
разные специальные иглы, резцы, шаберы и другие инструменты, что
называется, подышать «воздухом графики». Начиная с этого знакомства
понятие «экслибрис» стало вполне осязаемым и близким. Не хватало,
наверно, какой-то малости, чтобы книжный знак сделался частью моей
жизни.
Вот тут и случилось знакомство с Вениамином Худолеем, о котором не
единожды говорилось в этой книге. Если до встречи с ним я сподобился
только прикоснуться к миру графики, то Худолей жил в этом мире. Нет,
не так: он был его составной частью, и, поверьте, немалой! Он знал всех
художников, а все художники знали его. При встрече, даже если мы гово-
рили о проблемах очень для него важных и сугубо кардиологических, он
как фокусник доставал из распухшего портфеля экслибрисы и каталоги
выставок, чтобы поделиться планами, ближними и дальними. За два года
нашего с ним общения я узнал о графике больше, чем за всю свою преды-
дущую жизнь, в том числе и благодаря его книгам «Книжные знаки россий-
ского дворянства», «Книжные знаки и семья Романовых», «Современный
петербургский экслибрис»…
Ну и покатилось! Вениамин познакомил меня с художником Володей
Верещагиным, который в своей мастерской в Царском Селе рассказал и
102

103. показал мне много нового. Потом были мастерские, всякий раз не похо-
жие одна на другую, Латифа Казбекова и Олега Яхнина, Юрия Ноздрина и
Ольги Келейниковой, Сергея Тюканова и Бориса Забирохина, Юрия Боро-
вицкого и Леонида Куриса. И ещё встречи со многими другими художника-
ми, людьми яркими, необычными, интересными. Собственно, они все и яв-
ляются основными виновниками появления этой книги. Я им бесконечно
благодарен за те работы, которые они мне дарили и дарят, но более — за
общение с ними. Ведь именно это общение и делает меня, а теперь и вас,
коллеги, причастными к волшебному миру книжного знака.

105. Yuri Shubik
Recreational
Medicine
in Pictures
for Doctors
and Their
Sympathizers

107. Me d ica l Ex Libr is

109. There was a period in my distant past when I went mountain hiking on
a regular basis. For many years mountains made an essential part of my life
and I believe still do. However this very life of mine was often spoilt by one
annoying question put invariably by some friend or relative. It assumed many
forms that conveyed pretty much the same meaning, which can be put down
to “What the hell are you doing this for?” The word “hell” was often substi-
tuted for a synonym that matched the speaker’s intellectual quotient and
emotional state. All speakers displayed their best rhetorical skills when I came
back from the Pamir or Tian Shan Mountains burdened by a plaster on some
part of my body — mountain hiking is definitely not safe. Years later I did my
best to answer that question in my book “Doctor’s Sausage”.
Alas, mountain hiking is not something you can do forever. Of course,
there are other options like getting drunk every evening in front of a TV,
a popular sport in this country. This is, actually, a big temptation for any good
Russian doctor who is always in possession of rich whisky and cognac supplies.
Another possibility is hunting or fishing, but animals have done me no harm...
What about theater, music, museums? Gladly! Not for every day, though. And
then, with perfect timing, ex libris entered my life — not only as an object of
contemplation, but as something to be picked up and collected.
I was surprised to find out that the tricky question from my mountaineer-
ing youth (“What the hell are you doing this for?”) was as alive as ever and
sprang up every time I mentioned ex libris to my friends and colleagues. The
most honest of them, and they were few, asked in a hushed voice, “What’s
that?” In fact, this book is a somewhat lengthy reply to both questions, though
it does not pretend to answer them fully. I will treat these questions in the or-
der of interest. First, I’ll tell you briefly “what the hell...” and then move on to
an exhaustingly detailed report on “what’s that?”
Here we go. For me ex libris is not just intellectually absorbing, but also
provides a kind of a creative outlet, a private territory or “privacy” in the
most English sense of the word. Imagine a doctor’s work day: a hectic flow of
109

110. people and events that come and go at a jagged rhythm, an endless train of
things that keep coming up.
Here’s a phone call (and I may receive a hundred a day of this kind of calls)
from a person who is asking me to arrange an urgent appointment with
a psychiatrist, urologist, oncologist, proctologist — whatever. It’s no use to try
to explain to this person that I’m a cardiologist. They just expect me to help
and I have to live up to their expectations. Here’s a knock at the door from
a doctor with a patient’s history in his hands who wants to discuss with me
treatment possibilities. Here’s an e-mail to be answered ASAP just as another
half hundred letters. Here’s another call from a distant acquaintance whose
father (mother/uncle/aunt/sister/brother) or acquaintance or no acquaint-
ance at all has been put at the bottom of a long waiting list for a self-paid
coronary angiogram, but would like to have the test sooner and preferably
for no money. I have to help and that means another couple of phone calls.
Now it’s time to meet the students. The lecture lasts an hour and a half and
yet another half an hour is eaten up by answering the questions. Once I have
finished, I switch on my mobile and monitor my missed calls while heaps of
documents and loads of ECGs, Holter monitors, meetings, conferences and
the like are waiting for me.
But my main job is patients. I have ten to twenty patients a day, some of
whom need five minutes and some more than an hour and a half of my time.
Regardless the severity of their condition I have to listen to all they have to tell
me, for if they have taken pains to come to see me they won’t leave until they
have discussed what they think is important. And all the way through this dis-
cussion I have to make sure that my face expresses great attention, profound
empathy and deep interest, which may be, I must admit, quite a challenge. Pa-
tients vary greatly in their character, upbringing and intellect... And they are all
ILL at that! They do suffer, and if they attack you and take their negative emo-
tions out on you, you should understand. Put on your best smile, doctor! That
must be the reason why coming back home from work I used to feel like biting
everybody from my family including the cat, so angry I was. What do you guys
call it? Oh, yeah, “affective discharge”! But now all is different.
No, they haven’t lessened my workload at the clinic. It’s just the oppo-
site. And I still have tons of “homework” such as getting ready for lectures,
110

111. writing reviews, articles and books, reading medical literature and theses of
colleagues. The only difference is that now I have two hours to myself, from
midnight to 2 a.m., when nobody disturbs me! And it is filled with ex libris,
or bookplates.
It is the time when the telephone is silent and the e-mail torrent stops but
for a few letters coming from the USA. I make myself comfortable with a cup
of coffee and a cigarette (I think I can see the preventive cardiology advo-
cates pulling a face!) and go ahead.
I pay a visit to eBay.com and trade a good bookplate for my collection. Or I
surf the webpages of art galleries looking for their new ex libris, old and new
alike. Or I go to Facebook to talk to my artist friends from all over the world
about their new works, exhibitions and contests.
Or else I take a magnifying glass and look at my acquisitions, taking in
every detail. After that I open some parcel from Europe or the USA, from Aus-
tralia or Japan, China or Canada and find inside the small colored pictures
bargained through the Internet and charged with pieces of other people’s
stories and lives. Reading the inscriptions in different languages and trying to
understand what is shown in the picture is completely spellbinding!
A special pleasure is to date a bookplate if it is possible and attribute it to
a certain artist. This is even more difficult when an ex libris comes from the
XVIIIth­ or XIXth century. That’s why from time to time you will come across
such indications as “unknown artist” or “unknown author” in this book. Even
less is known about ex libris owners, which is most deplorable, because there
happen to be extremely interesting people among them!
Not a single thought about work crosses my mind during these two won-
derful night hours. This makes me able to come back to it in the morning.
So what is an ex libris or a bookplate after all? I must warn you straight
away that if you are an ex libris connoisseur you might find this book a bit
primitive. In which case I advise you to skip the text and go straight to the
pictures which include some rare works by famous artists. This so to say “trea-
tise” on medical bookplate is addressed to my doctor colleagues and they
may well need the very word “ex libris” to be explained to them.
Ex libris used to be a small label pasted inside the secondary cover (end-
paper) of a book. Here is an example of a XVIIIth century bookplate made
111

112. by an unknown artist (if any artist at all was involved to create such a simple
work!) for the famous British doctor John Coakley Lettsom (1744–1815) [1].
To do justice to this apparently simple ex libris, I must say that it is very
informative. Among other things, it says that the owner is not just an M.D.
(Medical Doctor), but also an F.R.S. (Fellow of the Royal Society), a very pres-
tigious title indeed! It turns out that in 1773 John Coakley Lettsom founded
the Medical Society of London for doctors, surgeons and apothecaries. Please
accept my apologies for at that time surgeons were placed on the same shelf
as barbers and were not yet considered doctors. The motto on the bookplate
says “Dum spiras spes” or “As long as you breathe, you hope”. You can also see
the number assigned to the book by the library owner. On a side note, five
thousand volumes was an enormous number of books for a private library in
the time of Lettsom!
Sometimes the label specified the number of the bookshelf and book-
case where the book was kept. Now, with few exceptions, such labels are out
of use. As time passed, the magic words ex libris started to appear on the label
followed by the owner’s name. Then a drawing was added. From that time on
three main types of ex libris have developed: armorial, monogram and picto-
rial bookplates.
Armorial ex libris features the coat-of-arms of the library owner. In Russia
the first bookplates of the sort appeared in the first half of the XVIIIth cen-
tury. One of them belonged to a colleague of ours, Robert Karlovich Areskin
(1674–1719), the Surgeon in Ordinary to the Tsar Peter the First [2]. He moved
to Russia from England in 1706 and till his death remained the President of
the Pharmaceutical Department as well as the supervisor of Kunstkammer
and the Imperial Library. His bookplate designed by an unknown author bore
the motto Je pense plus or “I think more”. This kind of ex libris was popular
among Russian distinguished noble families — the Golitsyns, the Stroganovs,
the Sheremetyevs to name just a few.
Traditionally the armorial medical ex libris was widely spread in France
where most doctors of the time belonged to aristocracy. Their bookplates
featured the family coat-of-arms, the owner’s name and sometimes profes-
sion. An ex libris for doctor Desmery by an unknown French artist of the XVIIIth
century is of this kind [3].
112

113. Generally we will pay attention to the bookplates that include medical
symbols or mottos to signal that they belong to doctors. Let us have a look
at some dating back to the XVIIIth century. Please note that many of them do
not have the ex libris inscription yet.
In [4] you can see a bookplate designed by J. G. Fridrich, a German artist,
for Dr. Johann Christoph Harrer. Along with the classic coat-of-arms elements
such as a knight’s helmet and a lion on hind legs, you can see a skeleton
and a stork. There is also a bookshelf with vessels, one of which contains
a homunculus-like object.
The next work was made by the French graphic artist Jonueaux for the pro-
fessor of the Royal College of Medicine in Nancy Ludovic Clovet [5]. Here the
coat-of-arms includes a rooster and a caduceus, the winged staff of Hermes
with two snakes around it. Later we are going to talk about medical symbols
in depth and for now let us just look at the motto “Saluti gentis vovet et cose-
crat” or “He lives and sacrifices himself to the health of people”. Is it illustrated
by this bird feeding its nestlings? I guess so.
Another French bookplate was made by an unknown artist for Professor
Jean-Baptiste Gastaldy [6] who taught students and treated patients for more
than forty years in Avignon where he died in 1747. Sky blue on a golden chev-
ron with a silver deer on it comes from the professor’s family coat-of-arms.
Once again next to the crown and lions is a caduceus.
And here is yet another work by an unknown French artist produced for
the famous surgeon and member of many academies Sauveur-Franзois Mo-
rand (1697-1773) [7]. In the upper part is a caduceus, this time accompanied
by medical instruments and a pair of skeletons (one skeleton — can you see
it? — is a drawing in a book featured on the bookplate).
A cipher bookplate usually features a beautiful ornament that includes
the bibliophile’s initials or the first letters of the name of the institution the
library belongs to. The first ex libris of the kind to appear in Russia is also
directly related to our profession. It was commissioned in the middle of the
XVIIIth century for books of the Medical Collegium, the supreme government
body for healthcare in Russia established in 1763. According to the ukase or
decree, the Medical Collegium was entitled with the “authority to regulate
the practice of medicine throughout the empire and the spread of medical
113

114. science, surgery, and all matters appertaining thereto.” The bookplate fea-
tures the monogram С.М. (Collegiae Medicinae) [8]. The author was the Dutch
printmaker from Leiden Johan van der Spaik.
The third type, and the most interesting one, is the pictorial ex libris. The
picture in it represents the profession, tastes and hobbies of its owner. In the
second part of the XIXth century the pictorial ex libris almost replaced the
coat-of-arms type let alone the cipher type bookplate. And by the XXth cen-
tury the bookplate had stopped to be just a label glued to a book. It became
an artistic genre in its own right, of its own artistic value. It was in the early
XXth century that pictorial bookplates were designed by prominent Rus-
sian painters from the Mir iskusstva (World of Art) circle: E. Lansere, K. Somov,
A. Benois, M. Dobuzhinsky, L. Bakst, G. Narbut, S. Chekhonin, D. Mitrokhin, Ye.
Kruglikova, A. Ostroumova-Lebedeva and others.
And now a few words about how bookplates are made. I promise to be
very brief proving just the necessary ABC for dabblers like us.
All printing techniques fall into three main types: relief printing, intaglio
printing and flat-surface printing. Taking impression on paper from the el-
evated part of the surface is called relief printing. If the impression is taken
from incisions made in the metal plate by engraving or etching, it is called
intaglio printing. Lastly, flat-surface printing means that the drawing is on the
same level with the rest of the printing plate surface.
Bookplates are usually produced as etchings or offprints from a printing
plate with a drawing designed by an artist. Originally printing plates were
wooden and a relief was carved on them with special tools. After the relief
surface was painted by a platen, the plates were printed against a paper press
(relief printing), yielding a mirror image of the picture. Two skills were needed
to do the job: the artist’s to make the drawing and the block-cutter’s to carve
it out. Often it was one and the same person who did both.
The end product is called a woodcut, while the technique is sometimes
referred to as xylography (from Old Greek ξύλον — wood and γράφω — to
write, to draw). The block may be cut along the grain of the wood or in the
end grain. In the latter case a woodcut is called wood engraving. The book-
plates you have seen so far are all woodcuts. In the XXth century artists
learnt to use other materials good for relief printing such as plastic and
114

115. linoleum. The end products are called, accordingly, plastic engraving and
linocut.
At about the same time as woodcuts artists started to make metal engrav-
ings, usually on copper or steel. A needle or burin also called graver was used
to incise the design into the polished plate, after which the plate was painted
and then thoroughly rubbed so that the paint stayed only in the recessed
lines left by the tool. Moist paper was then put on the metal plate and cov-
ered with a woolen cloth. The printing platen pressed the paper hard against
the plate and into the painted recessions so that the paint transferred to the
paper (intaglio printing).
Late XVIIIth century saw the appearance of another printing technique —
lithography (from Old Greek Λίθος — stone). Note that a copper or wooden
engraving is very labor and time consuming. This is why there appeared the
need for carvers, artisans who would work for months to transfer the artist’s
design to print. For lithography the artist could make the design himself by
drawing on the granulated surface of a special lithography stone (common-
ly a polished piece of hard lime-stone) by special greasy pencil or ink. After
additional chemical treatment the stone surface became a durable printing
plate (flat-surface printing).
The discovery of lithography has a curious story behind it. The honor of
the discovery belongs to Johann Alois Senefelder (1771–1834), a German
writer, actor and musician. As a legend runs, Senefelder’s mother asked him
to make a laundry list. The young man didn’t find any paper around him
and used a stone to make notes. Later on he washed the stone and tried to
use it another time, but the wet surface did not absorb greasy ink. At the
same time, those parts of the stone surface where the first notes used to be
could be repeatedly covered by ink and then printed to obtain any number
of copies.
And now a few words about my favorite graphic art technique — aqua-
fortis or etching! It is also an engraving on metal like the one we have talked
about above, with the only difference that the drawing is incised by chemical
etching instead of carving. Actually, the name of the technique speaks for
itself, aqua fortis meaning “strong water” in Latin and also nitric acid. So aqua-
fortis means an engraving made by etching with “strong water”.
115

116. First, a copper or zinc plate is covered with a special acid resistant lacquer
or ground. Then the artist makes the drawing by scratching off the coating and
uncovering the metal surface. Then the plate is etched, usually in several steps:
copper plates are dipped into the ferric chloride solution or nitric acid and zinc
plates are only put into nitric acid. The mordant, naturally, bites into the metal
only where the protective lacquer layer has been removed. After the first etch-
ing, which is enough for lightly incised lines, some of them are covered with
protective ground once again to keep them light in tone on the offprint (“stop-
ping-out”). Then the plate undergoes a second etching when darker lines are
bitten out, then a third and so on until the darkest parts of the future picture
are etched. This technique allows for lines to be of varying depth.
Finally, the lacquer is removed. The further process is similar to normal
metal engravings. The polished plate with the etched drawing is covered with
special etching paint. Then the paint is carefully removed, being left only in
the incisions. Finally, impressions on paper are done with the help of a special
printing machine (intaglio printing). This method gives a limited number of
copies, from 5 to 100, not more. Some artists additionally paint the engrav-
ings with water colors. In this case each offprint becomes unique.
Then… Ok, I have to stop! I will not expatiate any longer on engraving
techniques. I only have to add that you may notice small inscriptions or cap-
tions in the lower part of many pictures. It is the artist’s signature in most
cases, but it may also be the title of the work and the date when it was pro-
duced. You may often see two figures with a slash between them as in a frac-
tion, for example 10/50, where the denominator stands for the total number
of offprints and the numerator for the unique number of the engraving you
are looking at. You may also come across the following weird indices: Х1 and
Х2 designating xylography (woodcut or wood engraving), С2 — engraving
on copper, С3 — etching, С3 Col — colored etching, L — lithography… Now I
have really done with that! For more information refer to the appendix which
includes standard symbols for graphic techniques used in the ex libris pre-
sented in this book.
Colleagues, I cry for compassion! As this book will inevitably drop into the
hands of my artist friends, I am absolutely certain that they are going to be
utterly disappointed with such a rough sketch of their esoteric techniques.
116

117. I am prepared to be severely criticized! But, dear artists, remember that you
are not my target audience. I swear I know a lot more things about graphics,
but this is no reason to torture my medical readers with all the technical staff.
Let’s say… Have you ever heard of an ECG? If you have, I assure you that’s all
you have to know. You needn’t worry about the different ECG leads — Nebh
or Frank leads, orthogonal leads or Lian leads, augmented or Wilson leads, as
well as a number of other super important things. This is just Greek to you.
The same is graphics to a doctor.
I am torn apart by the desire to tell as much as I know and understanding
how little my colleagues actually care about it. But if among my doctor readers
happens to be a person as mentally challenged as me I will refer them to the
most remarkable book “On Identifying and Collecting Engravings” written by
the inspector of Brownschweig museum Joseph Edward Wessely in 1875. It was
first published in Russian in 1882 and then republished in 2003.
If you are not asleep by now, dear reader, it’s high time to move on to more
interesting things that come from the fact that ex libris is something that peo-
ple collect, like stamps, coins, badges and so on. And collectors are special peo-
ple. They are mostly intellectuals who like to talk about high matters such as
art. But when it comes to the object of their passion (I mean collecting) they
may be absolutely unscrupulous! They may deceive, cheat and swindle. They
may buy a collection from the widow of a deceased colleague for a ridiculously
small sum of money and be proud of it! They may pay a ruble for something
worth a thousand to an old woman and celebrate the bargain!
Only recently I happened to visit a FISAE congress in Istanbul. It was a very
curious experience. Nothing like our cardiology forums I am used to attend-
ing. Congresses held by the European Society of Cardiology, the American
College of Cardiology or the American Heart Association attract from twenty
to thirty thousand MDs. A big hive. Plenty of halls, sections, talks. You have
to make an appointment with your foreign colleagues (or even those from
your own country) in advance or you might just fail to meet them and discuss
some research or clinical issue that you’ve been working so hard on lately.
And on coming back home to Saint Petersburg you find out that nearly eve-
ryone from your clinic has been to the congress, too. And you have not even
seen them there!
117

118. FISAE congress is a different story. About 300, at most 500 people, come
from all over the world. The atmosphere is family-like because most partici-
pants know each other. Half of them are artists and another half — collectors.
Some people are both. However it is more common for an artist to collect
bookplates than for a collector to try to create something of artistic value.
Still some collectors take up the challenge. Since etching or lithography are
complicated techniques, they tend to choose something more manageable
such as plastic engraving or linocut. First they produce some works for their
own collection and then probably for somebody else. The results are usually
far from impressive, but some amateurs do grow into outstanding masters.
To give an example, Johannes Juhansoo from Estonia used to be a carpenter
and his compatriot Lembit Lхhmus was formed as an architect.
Let us come back to the congress. Imagine one big hall or several smaller
ones with lots of tables. Half of the artists and collectors are sitting at the
tables with bookplates and catalogues laid out. The other half is strolling
around and looking at the exhibited works. Of course, you can buy a book-
plate, but you might like to barter it as well.
It is here that collectors commission artists to make ex libris. Some of
them possess hundreds of bookplates that have been created especially for
them. The funny thing is that every other evening poor artists mournfully
reckon up how many works they have been ripped off by the highly respect-
able people collectors are generally supposed to be.
To bamboozle each other while bartering is as easy as falling off a log!
As a newcomer and a dummy, I was duped by the first famous collector I
met at a congress. And he is also a doctor, mind you! Passing by my table he
dropped a curt «Morning! How are you?», snatched out two very beautiful
colored etchings from my folder and slipped something in return. By the time
I timidly squeaked «Morning! Okay, fine!» in reply, the gentleman was already
deeply engaged in some conversation at the opposite end of the room.
A friend from Saint-Petersburg, or, to be more accurate, from Pushkin,
the artist Volodya Vereshchagin, was closely watching this “barter” episode.
“What was that?” I asked him feeling rather confused. “Didn’t you get it? It
was initiation!” he laughed and noticing my disconcerted look explained,
“This was a famous collector such and such… I wonder what he shoved to
118

119. you!” I looked at what I had in my hands and saw two small plastic etchings.
This is what I call “to bamboozle”! Ever since I have been more careful and feel
grateful to my colleague for the lesson!
So how do people collect ex libris? What is the principle behind it? Some
would take anything if they think it beautiful or simply like it. Such collectors
end up with huge assemblies amounting to tens of thousands of items. Those
who are more discriminative collect works by a certain artist or a group of
artists, or of a certain time period, or else performed in a particular technique
or style. However, most collectors follow a subject, for example, collect only
armorial ex libris.
It is amazing how many subjects for bookplate collections have been
about for more than a century. They include such eternal myths and bible
plots as “Trial of Paris”, “The Abduction of Europa”, “Ship of Fools”, “Adam and
Eve”, “Judith with the Head of Holophernes”... Some people are attracted by
the literary themes such as “Don Quixote” or portraits of writers and poets.
Others hunt for landscapes, townscapes, seascapes or images of mermaids,
sculls, cats, owls and the like. But most popular with the collectors are no
doubt erotic bookplates. To tell you more, many artists specialize exclusively
on the subject. Demand breeds supply!
Some collections are focused on a profession. And our medical profes-
sion, as you guess, is not last on that list. Many people are into collecting
bookplates for doctors and many a book has been written about it. Quite
a lot of them I have in my study. The first one I received as a present from
the Moscow graphic artist Yury Nozdrin. It’s a work of an Italian artist and
collector Giuseppe Mirabella called “Ex Libris Museum: Medicina”. Later I got
acquainted with this already very aged man personally and we still keep in
touch through correspondence.
My next acquisition was “Ex libris für Ärzte” or “Ex Libris for Doctors”,
a book by one of the best known living collectors — the German psychia-
trist, psychotherapist and neurologist Gernot Blum. I have met him, too. At
the same time as Gernot Blum another German doctor, Gerhard Kreyenberg,
wrote a book with the same title. I have it. All these books are not exactly
what you call a books, with plenty of illustrations and a meager total of sev-
eral pages of comments.
119

120. As for genuine contributions on medical ex libris, one should name first
“Les Ex libris de Medicins et de Pharmaciens” or “Ex libris of doctors and phar-
macists” published as far back as 1908. This book is proudly displayed on the
most conspicuous place on my bookshelf. Its author is Henry-André (his real
name was André Schultz), a French artist and the founder of the French Ex
Libris Society. Recently I received from Dutch collectors a voluminous and
quite rare book (650 numbered copies) by M. C. Croockevit called “Het ex
libris der nederlandse medici” or “Ex libris of Dutch doctors”. It comprises
more than 660 plates of Dutch doctors that I like to contemplate. Yet I cannot
force myself to read 75 pages in Dutch.
For the same reason I abstain from reading “Ex libris Medicinae” or “Medi-
cal Ex libris” by the Danish doctor Erik Skovenborg, looking only at the pic-
tures. The list may be continued. All these beautiful books and albums have
one thing in common: they include bookplates made specifically for people
directly engaged in medical professions — doctors, nurses, pharmacists…
At the same time the subject of these bookplates may be non-medical. As
an example let me evoke the ex libris collection of one of the most renowned
and learned Russian collectors –Veniamin Khudoley, deceased in 2007.
I deeply regret that his death prevented our good doctor-patient relationship
from evolving into real friendship.
Khudoley seemed to live several lives at a time. He managed to be a well-
known oncologist and ecologist, an author of quite a few quality scientific
monographs, the FISAE president and the chairman of the Saint Petersburg
Club of Ex Libris and Graphic Art Lovers, an organizer of many art and book
exhibitions and congresses, an author of books about art … This is like smok-
ing three cigarettes at a time!
His collection of over thirty thousand bookplates includes many unique
items. More than two hundreds were made exclusively for him by artists from
all over the world. And most of them have no relation to medicine whatso-
ever. It is my pleasure to include several works by Russian artists from Veni-
amin’s collection here to honor his memory.
Here is an ex libris by the well-known Moscow master of xylography
Mikhail Verkholantsev based on the mythological plot “Orpheus and Euredi-
ka” [9]. And this is a work by another Moscow master, Yuri Nozdrin [10]. What
120

121. is it about? Difficult to know. Chimneyed houses and winged ladies with mer-
maid’s tails flying above … Well, the artist himself says this is about ecology.
The chimney smoke is opposed to the fresh breath of forests represented by
the tree leave. The new age is announced by the virgins floating high in the
sky, who are destined to save the humanity. Sure, they are, with their wings
and tails. Doesn’t it look like a madman’s phantasy?
Everything seems to be pretty clear with the next bookplate produced by
Yury Borovitsky, a graphic artist from Saint Petersburg, to commemorate the
three-hundred-year anniversary of Saint Petersburg and featuring Peter the
First [11]. But look at how it’s done! Another Saint Petersburg author is Leonid
Stroganov [12]. His work is pure phantasy and dream, with the boy blowing
out magic soap bubbles… And yet another St. Pete artist Yury Lyushkin [13].
Apparently this is how — as a half-completed or half-destroyed house — the
author sees our much deplorable ecology, the research subject of Veniamin
Khudoley.
I also have two personal bookplates that don’t have any connection with
medicine. There’s a whole story behind them. To begin with, artists make
their living by doing work commissioned to them by those collectors who
can afford it. And you already have an idea of what kind of people these
collectors are. Not simple people to deal with. Some of them try to pay less
than arranged and some refuse to take the completed work at all. In which
case, the bookplate is left to wait for another owner. Such “leftovers” I got as
a present from my artist friends.
One of them is a bookplate by Vladimir Vereshchagin reminiscent of the
Judgment of Paris [14]. Remember the myth? Eris, goddess of discord was
not invited to the wedding of Peleus, a hero and an Argonaut, and the sea
goddess Thetis by neglect. Enraged, she threw on the feast table a golden
apple with an inscription on it saying “to the fairest one”. All too naturally,
a question rose: Who of all the goddesses present the apple is intended for?
For Hera, the wife of Zeus, for Athena, the goddess of warfare, or for the god-
dess of love Aphrodite? Zeus delegated the task of judgment to Paris, son of
Priam, King of Troja. What followed is pretty typical of our time, too. To incline
Paris in her favor Hera promised to make him the ruler of all Asia; Athena,
on her part, offered military victories and glory, and Aphrodite promised to
121

122. make Helen the Beautiful, daughter of Zeus and Leda, his wife. The last argu-
ment overweighed all others and Paris passed the apple to Aphrodite.
But the malicious artist Vereshchagin, depicting the goddesses as three
Graces, in fact, offers the judge a different choice… The Graces standing for
Beauty, Love, and Pleasure, the choice is made really difficult. What do you
think? Remember you can opt for one and only one!
My second non-medical ex libris was made by Yury Nozdrin, an acquaint-
ance of mine whom I have mentioned already [15]. The bookplate’s subject
is not easily defined. One thing is for sure — it’s clearly erotic with all the
flowers, birds and nudes. And also bells all around… whose clappers are sus-
piciously similar to a certain part of male body. It is so like Nozdrin! I can’t
help comparing him to a man from an old soviet joke who kept stealing spare
parts from his sewing machine plant and complained that no matter how he
combined the parts he always ended up with a Kalashnikov gun.
Even if the artist claims to have created a medical ex libris you may well
be, dear colleagues, of an altogether different opinion. Need an example?
Here you are! Have a look at another “Yury Nozdrin for Yuri Shubik” book-
plate [16]. This is how the artist sees man’s complex inner structure. If you
look closely at the bottom of the picture you will notice a small ladder,
which is put there for the doctor so that he could climb up, check if any-
thing’s wrong, and fix it!
The pieces above are not at all representative of my collection as a whole.
With few exceptions, I collect bookmarks closely related to medicine, i.e.
those containing professional symbols. The few exceptions I just mentioned
are due to the fact that an ex libris featuring medical symbols may not belong
to a doctor or a pharmacist.
I never knew until I started to collect bookplates that these symbols are so
numerous! I wish my student experience of the Medical History course had
been more rewarding. But the memories I have kept of it are quite foul. The
only thing required from us was to memorize the birth and death dates of our
numerous prominent predecessors.
I didn’t get along with the medical history professor from the very start. It
was entirely my fault. I volunteered to make a talk about the great immunolo-
gist and Nobel Prize winner Ilya Mechnikov. Being a member of the Scien-
122

123. tific Student Society under the Microbiology and Immunology Department
I knew quite a lot about him. I also had the advantage of being able to learn
from my parents immunologists. The poor naive prof expected me to cover
the phagocytosis and the Nobel Prize part unaware that my dearest wish was
to show off before my group mates!
So I talked about what I was interested in. About how many times and by
which exotic means Ilya Ilyich attempted a suicide. And about the fact that
the great scientist for some time was a morphinist. I also mentioned that his
elder brother, Ivan Ilyich, a public prosecutor in the Russian provincial town
of Tula, was a prototype for Leo Tolstoy’s short story “The Death of Ivan Ily-
ich”, and another elder brother, anarchist-revolutionist Lev Ilyich, was an aide-
de-camp of Giuseppe Garibaldi…
I have to do justice to the professor for he listened patiently for a whole
quarter of an hour. And only after that did he ask me to get out of the room
(I told the rest of the story to my intrigued fellow students after the class). As
a result I obtained a “pass” on the subject only at my third attempt. This is
part of the reason why I so well remember the professor including this small
detail from the exam: while I was speaking he was looking straight at me
and melancholically picking his nose. No wonder that even many years later
any mention of Avicenna, Hippocrates, Paracelsus and others made me suf-
fer from a mild nausea. What a shame! Later on I discovered that when taken
apart from nose-picking the history of medicine was an admirable thing.
Since my collection of medical ex libris is coming close to 2, 000 works
now, I’m trying to break it into groups, sorting by symbols and medical spe-
cializations. Of course, these groups are conventional. Firstly, many artists
use more than one medical symbol per bookplate, sometimes as many as
a dozen, to make sure they pass the message, I suppose. So to focus on the
attribute in question I’ll be picking out one symbol of many in an ex libris.
Secondly, it goes without saying that an ex libris of a cardiologist is likely to
include a heart and an ex libris of a neurologist a reflex hammer. Some sym-
bols such as a skull are not exclusively medical.
A bookplate may bear a direct indication that it belongs to a doctor. I re-
mind you that just a Dr. or Doctor does not necessarily signify a Doctor of
Medicine. The latter is referred to by Dr. med. or, more commonly, by an M.D.
123

124. Another equivalent is MUDr, standing for Medicinae Universae Doctor. This
academic title is current in the Czech Republic.
And now it’s time to announce one more reason for publishing a book. It
is very simple. I want to boast of my collection and share with you, dear col-
leagues, the pleasure of having it. This is why I will show you some pieces only
because they are beautiful. Since there is not much to say about them, I will
just mention them and move on to the next item.
Here we go! Many medical symbols (many, indeed) are easily traced back to
Greek mythology. We have already seen some examples above. This is also true
about the snake, the most famous medical symbol. As the myth runs, it was a
snake that suggested to the god of medicine and healing Asclepius (Latin Aes-
culapius) the idea of raising from the dead. Before we plunge into an in-depth
talk about the snake I must say a few words about Asclepius and his family.
Asclepius was born from Apollo, son of Zeus, and a nymph Coronis. His
birth was troublesome, and his mother’s fate tragic. Coronis, already preg-
nant, sinned with the handsome mortal young man Ischys. Upon learning
about her adultery from a raven, Apollo killed both lovers (or, according to
other versions, asked his sister Artemis to do so). When the body of Coron-
is was about to be consumed by the fire, Apollo cut out the baby from her
womb. It is from the soot of that funeral fire that the white feathers of the
raven became black forever.
Apollo gave his son to Chiron to bring him up and the centaur instruct-
ed Asclepius in the art of healing. The student soon outdid his teacher as
well as all mortals practicing medicine. He even learnt to resurrect the dead,
committing a great offense against the order of things. Hades, the god of
death, complained to Zeus about that, and the latter hit Asclepius with a
thunderbolt. But Chiron cured Asclepius giving away half of his immortal-
ity to his beloved pupil (the other half went later to Prometheus). Another
legend says it were the Moirai who decided to return the life to Asclepius
and accept him to the pantheon of gods. There also exists a more prosaic
version according to which Zeus punished Asclepius for resurrecting the
dead for money.
Apart from Asclepius there are quite a number of other mythical char-
acters worth mentioning in the medical context. Six out of seven Asclepius’
124

125. children were skilled healers. Most known are the goddess of health Hygieia
(hence the word hygiene) and the goddess of medical treatment Panacea.
Now is the right time to say how the snake has become a medical symbol.
Here is the story. Glaucus, the son of the Cretan king Minos, died. The poor
boy fell into a cask of honey while chasing a mouse. Minos called Asclepius,
a far-famed healer, and asked him to raise his son from the dead. All of a sud-
den Asclepius saw a snake on his rod and killed it. Then another snake came
bringing a healing herb in its mouth and revived the killed serpent. Asclepius
found the herb and resurrected the dead boy. So it is no coincidence that the
name of Asclepius was associated with the snake species ascalabos, which
later received the name of Asclepius’ or Aesculapian Snakes.
The snake became a medical symbol also due to the fear it inspired in
man. With its poisonous bite and remedying poison it represented death and
immortality, good and evil all at the same time. Stricken by the snake’s abil-
ity to hypnotize small animals and birds, ancient people were always willing
to mollify the formidable “goddess of death” or to frighten the illness off by
its look. They also believed that snake’s liver and fat purify blood, that snake
soup adds force and valor and that snake powder helps lose weight.
In the old times medicines were composed of up to 70 components in-
cluding snake poison. The unique remedy prepared by Mithridates VI of Pon-
tus and called mithridaticum was made up of 64 various ingredients including
duck’s blood, species, wine and honey, to mention just a few. It was efficient
against snake bites. Mithridates took his antidote every day and must have
become quite immune to a considerable number of poisons. The whole thing
turned out foul for him in the end: when at an old age Mithridates decided to
commit a suicide by poison no potion could kill him.
Later mithridaticum was taken to the Roman emperor Nero who gave it to
his doctor Andromachus. The doctor fortified the remedy by removing some
old components and adding new ones (opium, onions and others) ending up
with a total of 74 components. Following the Law of Similars “like cures like”
he substituted the lizard’s meat for viper’s. The new medical concoction was
called theriac.
So let us look at how artists use the snake symbol in their bookplates. But
before we start, I will repeat that talking about some medical symbol doesn’t
125

126. mean that it is the only medical symbol in the picture. Very often there is
more than one or even plenty!
Let us start with the “classical” snake in the bookplate designed for Erik Sko-
venborg, a Danish doctor, by the famous Czech graphic artist Bohumil Krátký
[17]. You can see that the picture is more erotic than medical. It should be said
that Erik Skovenborg is an interesting person. We are going to see quite a few
of his works in this book. Upon receiving a medical degree Erik became a family
doctor, focusing in his research on the affect of low doses of alcohol including
wine on human body. I wonder if our Danish colleague is acquainted with the
works of the Russian great physiologist I.M. Sechenov. (It is well known that in
his doctoral thesis “Some Facts for the Future Study of Alcohol Intoxication”
Sechenov used the method of introspection.) Erik Skovenborg also likes chess.
And in strict line with his professional interests and hobbies he collects book-
plates dealing with medical, wine and chess themes.
In contrast to the “true to life” reptile represented above stands the stylized
small snake in the 1983 ex libris made by the Czech artist Vlastimil Kačírek for
Dr. Ilona Sudova [18]. But for the rarely seen prefix MUDr before the name of
the owner we might have well failed to notice any relation to medicine in this
bookplate. Next to the self-absorbed, apparently pregnant girl is a dandelion,
the symbol of good and the sun. At least this is what the artist was most likely
to mean. But being doctors and practical people let us also consider the fact
that the dandelion is a very efficient medicine for such a totally unromantic
condition as hemorrhoid.
The next two works featuring the medical snake belong to that very Ger-
man psychiatrist, psychotherapist and neurologist who wrote the book “Ex
libris for Doctors” — Gernot Blum. Blum is one of the most known and re-
spected bookplate lovers and an author of about a dozen books on ex libris.
Apart from the medical theme he is also interested in such subjects as death,
archeology and bookplates from 1850–1940.
There are about 500 bookplates in Blum’s collection that have been made spe-
cifically for him and his family, the first one appearing as early as 1954. Quite a lot
of bookplates from his collection are in this book. I will first mention the 1985 work
by the Czech author Zdenek Bugan [19]. I think you’ll agree with me if I describe the
picture as gloomy. It looks like the inner world of one of Blum’s patients.
126

127. In [20] you can see a bookplate made in 1986 by Marie-Jeanne Peeters-
Riga from Belgium. It depicts four human silhouettes inscribed in a circle,
which obviously represents a clock’s face. Two snakes have coiled around the
clock’s hand. So both images that we’ve seen from Blum’s collection are any-
thing but realistic.
In medical bookplates a staff with a snake, or the rod of Asclepius, appears
much more often than just a snake. The rod has its own symbolic meaning
indicating the healer’s close connection to earth and a destiny to wander
across many lands.
A classical rod is often seen in doctor’s bookplates. For instance, here is
one in the left upper corner of the 1905 bookplate by the Spanish artist En-
rique Moya made for Dr. Pablo G. Muсoz [21]. In the right upper corner are
surgical instruments and in the middle sits an antique figure with a manu-
script. Above the rod and the instruments runs the Latin inscription “Medice
cura te ipsum” or “Physician, heal yourself”, words pronounced by Jesus ac-
cording to Luke’s New Testament.
Another classical rod of Asclepius is featured on the bookplate by Henry-
André, made in 1919 for Dr. Fernand Barbary [22]. The motto on it says “Rends-
toi utile” meaning “Make yourself useful”. At the background is the doctor’s
monogram as well as glass vials in special holders, an antique microscope
and an open book with Latin titles of medical treatises that can be translated
as «The Ailments of the Body», «Malaria», «Treatment of Tuberculosis», «Hy-
giene in Communal Places»...
The rod was often pictured with leaved twigs representing convalescence
and the start of a new life. This is the kind we find in the upper left medallion
of the typically feminine rose-in-the-vase, bird-in-the-window bookplate de-
signed by Paul Voigt for Charlotte Mamroth [23]. The right medallion gives
away the owner’s country of origin as it features Friedrich the Great, the king
of Prussia, who, incidentally, was quite a nice monarch (in comparison to oth-
ers, of course), being not only a conqueror, but also a philosopher and a musi-
cian. His concerts for flute are performed to this day.
As time passed the rod (replaced later by a walking stick) became an
indispensable attribute of authority for practitioners, whose patients were
prone to trust experienced aged men. A stylized rod of Asclepius is put on
127

128. the 1987 bookplate by Joris Mommen from Belgium [24]. Slightly below the
already familiar inscription “Dr Med. G. Blum ex libris” there is another one
saying “Andreas Vesalius”, most probably a dedication to the great Italian
anatomist about whom we intend to say a few words later. The anatomical
figure and the anatomist’s name fit together perfectly. However I wonder
why being a psychiatrist Blum would choose to make a dedication to a me-
dieval anatomist.
In the bookplate designed by Bohumil Krátký for Thor Skullerud [25], next
to the nudes and a bunch of grapes is an unusual rod with quite a conven-
tional snake wrapping around it. And in the bookplate owned by A. Kievit,
artist unknown [26], the serious medical symbol shows its humorous facet.
The snake-entwined rod was commonly associated with the god of heal-
ing Asclepius, but sometimes the staff of Hermes called caduceus, a snake-
entwined stick topped with wings, was also used to symbolize medicine.
During Renaissance it became accepted by the whole medical community
presumably due to development of alchemy whose patron was Hermes. In
alchemy the snakes coiling around the rod stand for the male and female ele-
ments (male serum and female mercury, dissolution and penetration) as well
as their interaction. The two intertwining and striving to merge snakes also
embody wisdom.
At that time alchemic experiments were primarily aimed at obtaining
medications and not at all the philosopher’s stone as one might think. Alche-
mists often sealed medicine bottles with a seal featuring Hermes. Look at this
1955 bookplate made by the Austrian graphic artist Max Kislinger for Helmut
Menninger [27]. Both the rod of Asclepius and the traditional caduceus on
the two blue shields are utilized in the picture. The balance in the center and
the stylized letter “A” in the form of a snake indicate that the owner is an
apothecary.
Ostentatiously “alchemic” in character is the bookplate [28] made in 1987
by Peter Velikov, a Bulgarian artist, for the Italian doctor Remo Palmirani,
one of the founders of the Meditarranean Ex Libris Museum (Museo Ex Libris
Mediterraneo di Ortona) and an author of several books on ex libris, includ-
ing medical ones. The crazy alchemist is perfectly balanced out by an equally
crazy caduceus in the left upper corner of the bookplate.
128

129. Note that the caduceus is the USA official symbol of medicine. You might
have noticed that a T-shirt with a caduceus is worn by Dr. House from the
eponymous TV series (a modern character who has quickly become mythi-
cal). In Russia, the caduceus has been taken as an emblem by the Federal Tax
Service. It is actually quite in place there as an attribute of Hermes, the god
of trade and... theft.
It is not only around a rod that a snake may coil, but also around a mir-
ror. This well-known medical symbol gained popularity in Renaissance and
means care and ability to see everything as if in a mirror, so desperately need-
ed by doctors. This symbol was most often used in France and Belgium. Here
are two bookplates from the late XIXth century belonging to the famous Paris
doctor Ludovic Bouland, who for many years was the Chairman of the French
Ex Libris Society. One of them was performed by Marie Georgel [29]. It fea-
tures a snake-entwined mirror lying on a stack of books.
The author of the other bookplate is unknown [30]. The orange striped
hexagons include the owner’s initials and the wine-colored hexagons pro-
vide the background for a fleur-de-lis and a snake entwining the mirror. The
green diamonds seem to contain four-leaf clovers believed to bring luck and
happiness.
Our idea about the snake and a mirror image will be incomplete without
the armorial ex libris created in 1900 by the French master E. Engelmann for
Dr. Prosper Zimberlin [31]. The image is placed in the center of the composi-
tion sided by two crowned shields.
It goes without saying that most widespread in medicine is another snake
symbol — the bowl of Hygieia. Before the joint image of a snake and a bowl
appeared in the IX-VIIth century B. C., they were featured separately, like in
this XIXth century bookplate [32] designed by an unknown French artist for
the Doctor of Medicine J. M. Lemercier. Hygieia was often depicted as feed-
ing a snake from a bowl, a major attribute of the goddess of health that also
became popular in medical ex libris.
A full composition featuring Hygieia with a bowl and a snake was put on
these two bookplates from the early XXth century. One was made by the
Swiss artist Alfred Soder for Dr. Josef von Ehrenwall [33] and the other by the
German artist Maximilian Dasio for Dr. Friedrich Heinsheimer [34].
129

130. An unusual representation of Hygieia was created by the Czech master
Stanislav Kulhánek for Dr. Leopold Fischl in 1918 [35]. In her right hand the
goddess holds a skull and in her left hand a bowl, from which a snake is drink-
ing while standing on its tail.
In the bookplate by Hans Freese from Germany made for the Doctor
of Medicine Merke [36] Hygieia is shown as a nude bending her knees on
a pedestal of human skulls. A snake is wrapping around her hand, while in her
other hand is a bowl.
These almost classical compositions make the 1943 bookplate designed
by Ladislav Vele from Czech Republic for Dr. L. Śperlingová with its dancing
goddess, bowl and snake seem highly unconventional [37]. I will take the risk
and suggest that it is the owner herself featured in the picture.
And here is quite a recent work by Manuela Veloso from Portugal for the
Belgian pharmacist Lodewyk Deurinck [38] depicting another nude, a bowl
and as many as two snakes, both of which look menacing.
The bowl of Hygieia is sometimes said to have become a medical symbol as
late as the XVIth century due to the famous Swiss doctor and alchemist Paracel-
sus who suggested that it should substitute the already traditional rod of Ascle-
pius. The bowl of Hygieia is commonly associated with the history of poisons
and antidotes. Many medicines included snake poison (remember the theriac!)
that was kept in special bowls. The healing virtues of snake poison were de-
scribed by doctors and philosophers of Ancient Greece and Rome.
A snake wrapping around a rod or a tree with sprouts and spitting its poi-
son into the bowl was featured by Bohumil Krátký in his 1991 bookplate de-
signed for Lodewyk Deurinck, whom we had the chance to mention before
[39]. The figure on the left must be Asclepius.
Identical elements (snake giving its poison, bowl, Asclepius with a rod)
plus a mortar and a pestle emerge in the bookplate made by the Lithuanian
master Vytautas Jakљtas for Hannu Kortesuo [40].
An ironic interpretation of the symbol was made by Yury Borovitsky in
his ex libris of 1997 for the dentist Wout Meulemans [41]: the snake spits its
poison into a bowl held presumably by the bookplate owner himself. Please
note that there is yet another bowl of Hygieia in the picture — a classic rep-
resentation!
130

131. Classic images are many. They often provide the basic composition. In the
bookplate by the graphic artist Alfred Soder made for the Doctor of Medicine
A. Frank [42] the bowl of Hygieia is inscribed in an oval occupying almost all
of the space. Only at the background can we see pink baby figures and moun-
tain peaks. Very faint are the skull and the snake in the lower right corner as
well as the sword, the eagle’s head and the date (1914) in the lower left. It is
this bookplate that was chosen by Gernot Blum to be put on the front cover
of his book “Ex libris for Doctors”.
Not less elegant is another bowl of Hygieia in an oval appearing in the
bookplate owned by the Italian doctor Vincenzo Castiglione and produced
by the Italian author Paolo Rovegno [43]. To the left of the bowl is a sea shell
and beneath it a heavy book with an easily legible title “Corpus Hippocrati-
cum”. It is this book that the famous Hippocratic Oath is taken from! It would
be a big mistake to call what we pronounced as soviet doctors at the gradu-
ation ceremony a Hippocratic Oath. In fact, it was a severely mutilated text
miles away from the original, which runs as follows:
I swear by Apollo Physician and Asclepius and Hygieia and Panaceia and all
the gods and goddesses, making them my witnesses, that I will fulfill according
to my ability and judgment this oath and this covenant:
To hold him who has taught me this art as equal to my parents and to live my life
in partnership with him, and if he is in need of money to give him a share of mine,
and to regard his offspring as equal to my brothers in male lineage and to teach
them this art-if they desire to learn it-without fee and covenant; to give a share of
precepts and oral instruction and all the other learning to my sons and to the sons
of him who has instructed me and to pupils who have signed the covenant and
have taken an oath according to the medical law, but to no one else.
I will apply dietetic measures for the benefit of the sick according to my ability
and judgment; I will keep them from harm and injustice.
I will neither give a deadly drug to anybody if asked for it, nor will I make
a suggestion to this effect. Similarly I will not give to a woman an abortive rem-
edy. In purity and holiness I will guard my life and my art.
I will not use the knife, not even on sufferers from stone, but will withdraw in
favor of such men as are engaged in this work.
131

132. Whatever houses I may visit, I will come for the benefit of the sick, remaining
free of all intentional injustice, of all mischief and in particular of sexual rela-
tions with both female and male persons, be they free or slaves.
What I may see or hear in the course of the treatment or even outside of the
treatment in regard to the life of men, which on no account one must spread
abroad, I will keep to myself holding such things shameful to be spoken about.
If I fulfill this path and do not violate it, may it be granted to me to enjoy life
and art, being honored with fame among all men for all time to come; if I trans-
gress it and swear falsely, may the opposite of all this be my lot.
I find this very different from the stiff language of the modernized Russian
version.
But let us come back to the bookplates. I will give two more examples of
the bowl of Hygieia both novel and beautiful. One — a black and white stylish
picture of a snake hanging down from a tree branch — was designed by the
Czech artist Anna Mackova for Eda Bures [44]. The other — dated 1970 — was
made by Antanas Kmieliauskas from Lithuania for Julijus Gutmanas [45]. This
pink-green bookplate gives, in my opinion, a very “geometric” feeling.
Antanas Kmieliauskas, professor of the Vilnus Art Academy and winner of
numberless art prizes, is an amazing artist with a unique one hundred per-
cent recognizable style. However his biography is typically “soviet”. On the
rise of his artistic career, having become a candidate for membership in the
Lithuania Art Union in his early twenties, he was excluded from it for making
a sculpture of Saint Christophorus, which stands on the grounds of St. Nicho-
las Kirche in Vilnus to this day. For the next few decades the only job he could
aspire to was teaching kids at an art school and making tombstones. Fifteen
years later he was at last accepted to the Lithuania Art Union after a golden
medal was assigned to him at an Italian ex libris competition. In keeping with
the spirit of the time, he was never allowed to receive the medal.
In many other bookplates the bowl of Hygieia is only a secondary element
used to mark the medical profession of the owner. Such are the following
two German bookplates from the early XXth century that are commonly de-
scribed as landscapes. In 1911 Georg Broel depicted the ex libris owner (at
least that is my guess) Kurt V. D. Muehlen [46] sitting with a book under an
132

133. old tree. Above is the modest inscription “Für Leib und Seel’ der beste Arzt”
meaning “The best doctor for the body and soul”, and below a small bowl
with a snake. Beneath the bowl and to the right of it is an alleged self-portrait
in a caricature manner — a face with spectacles on the nose, a quill between
the teeth, the artist’s signature and the words «nach Bocklin». This may mean
that the bookplate is an imitation or stylization of the works of the famous
Swedish symbolist artist Arnold Bocklin. There is also a woman teasing the
bookplate artist from the lower left, but, to my deepest regret, I can say noth-
ing about her.
A nearly identical landscape with a reading figure in the waistcoat is fea-
tured in the ex libris by Karl Ritter for Richard Fink [47]. Near the skull below
is a bowl and a snake.
Note that a bowl without a snake may be a medical symbol in its own
right. It is associated among other things with the effect of fresh water. Dew
and rain water were used by alchemists for preparation of medicines. The
ritual bowl was essential for making various healing concoctions, antidotes
and the special drink “melikraton”. The Greek phiale (a bowl without a foot)
was indispensable for a number of ceremonies aimed at recovering from
illness and maintaining health. Gods drank their elixir of immortality from
a bowl.
A bowl is often seen in the hands of the daughters of Asclepius Hygieia
and Panacea. This composition was reproduced by the German graphic art-
ist Karl Blossfeld in two bookplates made for the Doctor of Medicine Arthur
Bräuer. The two works are separated in time by seventeen years. The first one,
designed in 1948 [48], features a naked goddess beaming light who conquers
death by offering a bowl with a healing drink to the suffering. In the second
bookplate of 1965 [49], the same goddess (now dressed in a tunic) with a bowl
is bathed in light. In the lower right corner a man’s face is twisted in pain.
An altogether different message is conveyed by the bowl symbol in the
bookplate by Herbert Toni Schimek from Austria for the Doctor of Medicine
F.X. Ohrenberger [50]: a nude standing on a skull is holding a vessel in one
hand and a bowl in the other. The composition is framed by the words “Es ist
später als du denkst! Freue dich deines Lebens”, which means “There is less
left than you think! Enjoy your life”.
133

134. In the Middle Ages another vessel, the urinarium used to collect the urine,
became a medical symbol. It is well known that the doctors of the time made
a diagnosis based on the analysis of the organoleptic properties of this very
substance. This is why this ugly medieval doctor or healer is looking at the
urine, while his patient is somewhere far at the background, in the 1920 book-
plate by the German master Rudolf Nehmer for Dr. Arthur Bräuer [51].
The art of visual examination of the urine (uroscopy) was minutously de-
scribed in multivolume treatises specifying hundreds of urine kinds of which
twenty were differentiated by color. The urinarium was seen as a metaphor of
the human body. The upper third of the vessel corresponded to the head, the
medium one to the thorax and the lower one — to the rest of the body. It was
common to pronounce a diagnosis without seeing the patient based only on
the study of the urine brought by relatives. A good doctor was also expected
to be able to define the patient’s age, sex and character as well as make the
diagnosis and predict how the illness would progress. Only in the XIXth cen-
tury uroscopy diagnostics without physical examination was forbidden.
Another ancient medical symbol one can’t help mentioning is a lighted
candle, torch or lantern. Ancient Greeks believed fire to be a universal cure,
a last resort the doctor recurred to when all other methods had proved inef-
ficient. Even the great Hippocratus thought that what didn’t cure by fire was
incurable. Both Asclepius and his teacher Chiron were often represented with
a flaming torch.
The candle replaced the torch by late Middle Ages. Its images were often
accompanied by inscriptions such as “Aliis lucens uror” (“Giving light to others
I burn”) or “Aliis inserviendo consumer” (“Serving others I am used myself”).
A lighted candle wrapped around by two snakes is featured on the family
coat of arms of the outstanding English doctor William Harvey (1578–1657)
along with the motto “The more it burns, the more light it gives”.
A lit lamp is part of the composition in the bookplate by an unknown
author belonging to Dr. Robert L. Levy [52] along with a serpent-entwined
rod featured on the book page. A lit torch is the central element in the ex
libris designed by the British artist Philip Merz for a certain School of Medi-
cine and Dentistry [53]. A burning candle protected by a hand from the wind
dominates composition in the ex libris made by the German master Oswin
134

135. Volkamer for Dr. Anna Lerperger [54]. Another burning candle is placed in the
center of a brightly ornamented bookplate with a national flavor made by
Ivan Pantelyuk for Stepan Osadtchuk [55]. Around the candle is the inscrip-
tion “Аliis inserviendo consumer” we have mentioned above.
The tripod is also thought to be a medical symbol. It could be found in
every temple dedicated to Asclepius, the healing god, and was called Apol-
lo’s tripod. As one myth runs, at the foot of the Mount Parnassus Apollo killed
Pyphon, an evil dragon guarding the valley, and founded a sanctuary there
which was called Delphi temple. “Know thyself” was written on its eagle.
From the fissure in the mountain that formed the eastern wall of the Delphi
temple came intoxicating fumes that were inhaled by the priestess Pythia
sitting on the golden tripod. In this way she communicated with gods and
learned their will.
Apollo, father of Asclepius, being the patron of medical skills, the tripod
from the sanctuary came to symbolize medicine along with other attributes.
Dubbed later as the “empirical tripod”, it was interpreted in terms of the three
basic parts of medical art: personal observation coming from practitioner’s
experience, experience of other doctors that complements one’s own experi-
ence and conclusion based on analogy.
Apollo’s tripod with a burning purifying flame is part of a rich composition
including a toad, a poppy, a flask, a nude and a leaf of the magic plant man-
drake, namely a female mandrake — all this present in the French ex libris of
1907 made by artist Paul Ranson for Dr. Paul Blondin [56]. Do not worry, dear
colleagues, that we are going to leave out the part about the toad, the use
of the frog in obstetrics, the analgesic effect of opium poppies and the heal-
ing and magic properties of the mandrake — we will come back to it later
without fail.
Talking about ancient medical symbols, it is hardly possible not to men-
tion the plants and animals that are part of them. Snake is not by far the only
animal important for medical symbolics! Let us start with one of the earliest
tokens — a dung beetle. According to ancient Egyptian beliefs, the human
heart taken out from the body during mummification has to be replaced by
another one so that the person could survive in the afterlife. A stone heart
from lapis lazuli or carnelian along with prayers helps to avoid the real heart
135

136. being stolen by the heart-stealers but cannot reanimate the mummy inside
of which it is placed. Such a power is attributed to the scarab beetle or its
representation (an amulet). Provided the “words of power” are inscribed on it,
it will bestow on the deceased a new life. That’s why the Egyptian embalmers
replaced the real heart with a scarab — the central symbol of incorruptible
substance, immortality and resurrection.
These ancient practices found reflection in the work by the artist Zdeněk
Mézl from Czech Republic for Dr. Vladimнr Tichý [57]. It shows a man with his
thorax wide open so that the heart and two snakes can be seen inside. Below
is a stylized scarab beetle that is to replace the heart in the man’s chest.
Here are another two bookplates in the Egyptian style made for Gernot
Blum. One of them was designed by Bohumil Krátký [58]. It contains a scarab
along with other traditional medical symbols (snake, rod, bowl). The other
one was made by Polish artist Zbigniew Janechek [59]. This is a classic scarab
representation. Egyptians noticed that the beetles formed a ball from shape-
less mass of dung by rolling it diligently before them. Then they laid their
eggs inside so that the emerging larvae could feed on the dung the ball is
made of. In this case the ball before the scarab represents the Earth. I suggest
that you draw the conclusions yourself.
The most famous medical bird symbols are the owl, the raven and the
rooster. They often appeared on the images of Asclepius. The owl is a well-
known symbol of wisdom, so badly wanted by all doctors, and a nearly indis-
pensable attribute of the goddess of wisdom Athena (Minerva). This bird was
ascribed the gift of prophecy. The image of the owl (or — alas! — a real owl)
was nailed to the house front door to keep illness and misfortune away from
the inhabitants.
In the bookplate by the Czech graphic artist Josef Weiser made for Dr.
Rudolf Prнbyљ [60] a wise owl is sitting, as expected, on a heavy book with
a rod and a snake on its cover while a skull is also there. The owl is also central
to the 2003 ex libris by St. Petersburg artist Victor Kobzev for the Academy
member Alexander Shabrov [61]. The owl is holding a heart to show that the
bookplate owner is a cardiologist. The bowl of Hygieia is also placed on the
bookplate. There are actually two of them: the first one in the upper part of
the ex libris, in front of an open book, and the second one in the lower part,
136

137. inside the inscription “Salus aegroti suprema lex” or “Patient’s health is the
supreme law”.
The owl is not however the only thing that Athena and Asclepius have in
common, the Greek mythology having many interesting twists and turns.
One myth tells us that Asclepius raised people from the dead using the
blood of Medusa, a Gorgon, which he got from nobody else but Athena.
Another one says that it was Athena who gave birth to Hygieia (being
a virgin didn’t prevent her from doing so) and the father was nobody else
but Asclepius.
The raven was used as an emblem of wisdom on a par with the owl. Dur-
ing Renaissance its image was associated with the use of medicines prepared
by alchemists. The composition of the following bookplate created in 1909
by the Swiss artist Th. Walek [62] for Dr. Gustav Sogenemser, is entirely clas-
sic: raven sitting on a skull. I know of a photo engraving made by the Ger-
man artist Wilhelm Busch for Dr. Joseph Klüber in 1910, which is identical to
Walek’s bookplate except for the lack of the legend. I wonder from which
source these two pictures were borrowed.
Raven, being an alchemist token, is often topping the rod of Asclepius
or a caduceus. This is the case in the ex libris by Bernd Hieke from Germany
made for ophthalmologist Roland Freund [63].
Antique and medieval imagery often includes the rooster. Its relatedness
to Asclepius might be explained by the fact that a rooster was often offered
as a sacrifice bird to the god of healing: there was even a catch-phrase «a
rooster for Asclepius». Greeks believed that rooster’s meat was salutary for
the ill. They also thought that the rooster and the snake represent two com-
plementary doctor’s virtues: alertness and care.
In the Christian world the rooster started to symbolize medicine in the
first centuries AD. Christians were convinced that the rooster’s singing swept
away dark forces, and mollified the sufferings of the ill exacerbated during
the night by anguish and insomnia. Saint Ambrose, bishop of Milan, author
of many theological texts and hymns, wrote in the IVth century AD: «…How
pleasant is the cock’s song during the night. And not only pleasant is it, but
also useful. The cock’s cry brings hope into every heart; the ill feel the pain in
their wounds alleviated, their fever cooled down with the sunrise».
137

138. It is a rooster that is placed in the center of the old French work produced
by an unknown XVIII century artist for Dr. Petri Gosset de Saint-Clair [64]. To
the left and right of the rooster are other medical symbols such as a rod with
a snake and a lantern. The 1912 ex libris created by Henry-André for Dr. R. Che­
valerias [65] features the popular subject of «Don Quixote». To stress the medi-
cal character of the bookplate the images of a skull and a rod with a snake are
used. Hanging on a chain is a plaque with the owner’s name and date. This is
where the rooster symbol comes in: it is the two rooster heads that are holding
the chain in their beaks.
Speaking about birds, we might want to mention the egg, which is also
thought to be a medical symbol. An egg in the hand of Asclepius was seen
as representing the Earth and its structure and referring to the beginning of
all beginnings and to the new life that gods bestowed on the convalescent,
reminding that any living creature is in need of medicine. An egg with a snake
hatching from it is featured on the 1983 bookplate made by our good old
friend Bohumil Krátký for Keilo Kaskimies [66]. Frankly, I am not at all sure
that this is a medical ex libris, but it is certainly of great interest and open for
interpretation.
Animals found in medical attributes include also the dog. Symbol of loy-
alty and faithfulness, the dog is ever on alert, guarding its owner. Asclepius
was followed by a dog that had some healing powers of its own. In the 1980
bookplate by the German artist Harry Jürgens for Dr. Gernot Blum [67] with a
rather phantasmagoric (not to say psychiatric in line with the owner’s medical
specialty) design a dog is licking a human face. Let us also mention another
thing medieval doctors appreciated in dogs: lest the mandrake root should
lose its healing properties it had to be pulled out with the help of a rope tied
to a dog.
Mandrake (or mandrake root) is one of the most ancient medical symbols.
It was used as an anesthetic at surgeries and painful procedures as early as in
the XVth century B.C. A detailed description of the plant is given in the book
«Regarding Medical Materials» by a Roman (although Greek by origin) physi-
cian Pedanius Dioscorides who lived about 40–90 AD. The mandrake sap was
mixed with three quarters of wine and used as a sleeping draught. It was also
used with opium to make “sleeping sponges” that were put inside patient’s
138

139. nostrils. Apart from its healing properties the mandrake root was purported
to possess magic ones, no doubt due to its resemblance to a human figure.
A mandrake is featured on a XVIIIth century ex libris by the French artist
G. Belille for Dr. J. P. Harmand de Montgarny [68]. There are plenty of other
medical symbols, too: a snake, a rooster, an owl… And to the right, on the
pedestal with “sanitas” inscribed on it stands Hygieia for some unknown rea-
son holding the rod of Asclepius instead of the bowl. With her right hand
the goddess of healing is pointing at the mandrake root. For more informa-
tion about this wonderful plant you may choose a reading to your taste from
a wide range of books starting with Plutarch and Aristotle and finishing with
“Harry Potter” by J.K. Rowling.
In fact, plants that became medical symbols, especially in the Middle Ages,
are many. The lily of the valley, the belladonna and even the nettle, but more
so the foxglove and the opium poppy — all fall into this category.
The foxglove, a herbaceous perennial, has a number of local names, its
large beautifully shaped flowers suggesting the idea of a glove or bells or fin-
gers. It was first used as a medicine by folk healers in Ireland and then in Eng-
land. In the mid XVIth century foxglove started to be mentioned in German
herbals. There it was called digitalis, from the latin digitus meaning finger or
thimble. Foxglove was recommended as a laxative, an emetic, a diuretic and
a febrifuge. Note that the great Paracelsus just like most other physicians did
not take this medicine seriously. Folk healers, on the contrary, used foxglove
indiscriminately for any condition from epilepsy to tuberculosis prescribing
huge doses of up to ten grams of dried leaves a day. Only in mid XVIIIth centu-
ry did urban physicians come back to foxglove and start to use it as a diuretic
for dropsy, i.e. chronic heart failure, but at a dose reduced by 50! Digitalis is
part of a cardiologist’s store of drugs up to now.
Poppy has a much longer medical history. Opium obtained from poppies
was first used by Sumerians in Lower Mesopotamia in the VIth century BC
(or, according to other data, about 3500 BC). Archeological evidence shows
however that poppy cakes were used to ease pain as early as the Stone Age.
Opium was also successfully used in Ancient Greece. Morpheus, the god of
sleep, was depicted with a poppy in his hand. Hemlock given to condemned
prisoners was sometimes mixed with opium to alleviate the sufferings.
139

140. In the Vth century BC Hippocrates wrote about poppy’s painkilling prop-
erties and beneficial effect in a number of conditions, especially diarrhea.
Pedanius Dioscorides whom we have already mentioned above in his work
“Regarding Medical Materials” gave instructions as to how to gather the
plant’s fruit and provided several recipes for opium preparations intended
for insomnia and other diseases. In Ancient Egypt poppy was known to have
a soporific and calming effect. Paracelsus was also aware of its medical prop-
erties. He called it laudanum (worthy of praise), and the tincture of opium was
prescribed under this name long after. In 1669 the English physician Thomas
Sydenham suggested to prepare a tincture of opium with saffron and estab-
lished the precise therapeutic doses.
Poppy and foxglove, beloved medical symbols of Henry-André, were of-
ten used by the artist. One example out of many is the 1895 ex libris for the
distinguished Paris professor of pharmacology F.B. Bargallу with a poppy in
the center of the composition [69]. The motto, in full accord with the picture,
says: “In malis venenum, in mediocribus somnus, in egregiis solamen!” (“In
bad hands — a poison, in mediocre hands — sleep, in skilled hands — a sol-
ace!”). And here is the bookplate of 1916 for Dr. David [70] with foxglove flow-
ers inscribed in the large letter D on the left. The plant on the right looks like
Atropa belladonna, commonly known just as Belladonna.
The bookplate made for Dr. Roblin in 1921 [71] includes quite a number of
medical symbols: a snake-entwined rod above, a microscope in the center,
mushrooms next to the microscope and behind it a vessel with a «Theriaque»
(theriac) sign. We have already talked about this healing antidote composed
of 74 ingredients by Andromachus, Nero’s court physician. And, of course, the
composition is framed in large poppy flowers. Here, too, the motto immacu-
lately fits the plant: «Secura quies» (untroubled rest). An armorial bookplate
owned by Annet-Eduard de Mourgues [72] (another celebrated pharmacolo-
gist from Paris known for making up various medicinal combinations) has the
motto “In labore quies” or “The rest is in the labor” and includes both a fox-
glove and a poppy.
These plants are certainly used by many other artists besides Henry-André
to decorate their bookplates. Both flowers along with a syringe (an interest-
ing train of thought it is, putting together opium and a syringe!) are featured
140

141. on the bookplate by Hans Hauke from Germany for Arthur Bräuer [73]. An-
other German artist Franz Pilz made the foxglove central in his bookplate for
Dr. Edeltraud Hinke [74]: in an exquisite frame you can see the detailed pic-
ture of the plant against a mountain landscape while on the left its flowers
are rather schematically drawn as thimbles.
One of the most popular medical symbols among bookplate artists is the
skull. Since antiquity it has stood for the mortality of man and is still interpret-
ed along the same lines nowadays: the transience of the world, the vanity of
life, full decay and destruction. But at the same time the skull is the container
of the soul and the symbol of the powers of life abiding in the head. Celts
believed the skull to be the center of sacred energy guarding man from evil
forces and bestowing on him wealth and well-being.
To a collector’s eye, a skull is not enough to make a bookplate medical.
Other indications that it belongs to a doctor are necessary. There are some
rule-outs though in my collection. Such is the bookplate of 2006 made for
Veniamin Khudoley [75] and given to me by artist Yuri Borovitsky as a present:
a skull lying on a heavy book with warm-eaten pages. I appreciate this ex libris
a lot and have it hanging on a wall in my study (I don’t have many up there).
The elegant Dutch work — an “autobookplate” by Yvonne De Vries with
the inscription “Anatomie boek van” (“From books on anatomy”) [76] — is
also one of the few exceptions in my medical collection. The painstakingly
drawn skull may well pass for a medical symbol, but the owner is not a doctor.
Nothing can be done about it. Anatomy is by no means an exclusively medi-
cal field — artists need it as well!
But the following bookplates are altogether medical. This 1916 bookplate
created by the Czech artist Georg Jнlovský for Professor Oskar Fischer [77]
has a skull in the center of its composition. The figure with a rod to the right
of the skull is obviously Asclepius, but who’s there on the left? Judging by the
Greek tunic and what seems to be an olive twig this must be Athena, the one
who stuck a spear in the ground and made an olive tree grow from it. As for
the naked lady standing on the skull covered, by the way, with some bushes,
she remains for me a total mystery.
Pay attention to a rather rare bookplate made in 1925 for Dr.Willy Schwarz-
mantel by a well-known German master Walter Helfenbein (1893–1984) [78].
141

142. Here a man with a pipe and a nude are climbing onto a skull. Bellow are small
pictures evidently indicating the owner‘s profession and hobbies: a doctor
auscultating a female patient and skiing figure.
The next work is the 1983 ex libris designed by the German artist Heinz
Plank for Hans-Joachim Bandilla [79]. The skull is at the bottom and above
it is a book resembling an anatomical illustrated manual. Higher up an eye
is inscribed in a triangle. This is most likely to be the biblical sign also called
the all-seeing eye of God — the symbol of the divine providence and the
emblem of the Trinity. There exists also a masonic reading of the symbol. In
Freemasonry, a triangle star (or a pyramid) with an eye inscribed in it stands
for the Radiant Delta, an equivalent of the all-seeing eye of God.
You will most probably agree with me if I say that the 2004 bookplate
made by the Czech master Herbert Kisza for a physician with initials R.V. [80]
is eccentric, having a skull in the center and on top of the skull a fire-breath-
ing dragon and a caduceus. below are minor attributes of medical profession:
vessels, flasks, clamps.
And here is another Czech ex libris created by Oldřich Kulhánek for Dr. Otmar
Premstaller, who happens to be a vet [81], featuring a hand with a quill cutting
the stylized skull in two. The works by this artist — we are going to see some
others later — should be treated with special esteem since it is Oldřich Kul-
hánek who was entrusted with the task to design the current Czech money!
The skeleton is another spread medical symbol representing mortality
and flesh. An interesting use of the symbol is made in the 1991 bookplate
designed by Harry Jürgens for Remo Palmirani [82]. In the center is Paracelsus
wearing a vest and holding a sword. He has several figures at his feet includ-
ing a skeleton. Next to the skeleton is a good-looking lady demonstrating her
inner organs and a pair of skulls. At the background are four caryatids, sup-
porting the dome: Philosophy, Astronomy, Alchemy and Physics. Two skel-
etons above are holding one white flag each. The first one bears the inscrip-
tion “Nosce te ipsum” or “Know thyself”, and the second one “Pulvis umbra
sumis” translated as “You, dust, take by shadow”, which is similar to «Pulvis et
umbra sumus» or “We are dust and shadow”.
The skeleton is the main character of the bookplate created by artist Paolo
Rovegno for Professor Nicola Carlone [83] and dedicated to the 1991 FISAE
142

143. congress held in Turin. At the background is the “Vitruvian Man” by Leon-
ardo da Vinci representing the unity of the spiritual and material, of art and
science.
The following two bookplates were made by the Slovak author Leo Bed-
nárik, who just loves putting skeletons and “bone and muscular” figures
on ex libris. Three such figures against the background of a woman’s face
are in the bookplate made in 1998 for Dr. Gernot Blum [84]. One figure with
a man’s and a tiger’s heads is in the bookplate made in 2001 for Irina Hlinovs-
ka [85]. The composition is topped by a snake’s head being also a man’s hand
trying to reach the face of the anatomical figure.
Skeletons were often depicted dancing and making love to each other.
This image was commonly used by artists as a satire of people indulging in
sensual pleasures, but sometimes it also stood for afterlife. Ancient Egyptians
set up skeletons in feast halls to remind of the inevitable death awaiting for
everybody and thus to stimulate the guests to enjoy the pleasures of this
world. The ex libris created in 2008 by Yuri Nozdrin for Marlis Kцhler [86] fea-
tures two snakes curled in large circles. Each circle includes four merry skel-
etons holding different musical instruments and four merry nudes.
A skeleton with an hourglass is a reminder of the quick passing of time
and life, of the awaiting death: memento mori! These are the thoughts that
spring up at a glance at the 1987 bookplate by the St. Petersburg artist Nikolai
Domashenko for Evgeniy Bautin [87] featuring a patient all wrapped up in
bandages, a doctor in a mask and a skeleton contemplating the hourglass.
And the sand is all in the lower bulb already!
Taken separately, the hourglass is a medical symbol in its own right. It’s
a sign of Chronos, god of time, — omnipresent, ubiquitous, subject to no-
body and governing everything. It’s the sign of the supreme judge and a skill-
ful healer. It’s also the sign of the hasty flight of time, time used up, death. The
two hourglass bulbs stand for the cyclic interchange of life and death. This is
the symbolic meaning they are no doubt charged with in the 1918 bookplate
made by the Czech master Vladislav Rцhling for M. Helcelet [88]. You can tell
that straight away after just looking at it: in the circle marked by a snake and
a bowl is inscribed an open book that has on it an hourglass and a skull with
a foolscap and a dagger between the teeth.
143

144. A similar hourglass is central to the bookplate of 1984 made by the Belgian
artist André Gastmans for Dr. Vilmar [89]. It is guarded by a snake, which is
also busy hunting a dragonfly.
An intriguing hourglass composition was created by German artist An-
dreas Mätzing in the ex libris for Bruno Dirr (1984) [90]. Inside the hourglass is
a doctor trying to rip his patient out the Death’s claws that wouldn’t let him
go. I wonder why the artist chose to put in the background a Taoist monad
illustrating the concept of the interacting opposites, yin and yang? Does it
mean that Dr. Bruno Dirr has anything to do with Chinese medicine?
The hourglass is also in the center of the 1986 bookplate designed by
Heinz Plank for the dentist Axel Leier [91]. This time a rather impressive female
bust is to the right of the hourglass and to the left is a crowned skeleton with
a scythe — the Death itself with its traditional message “memento mori”.
Of course, the skeleton appears much more often with a scythe than
with an hourglass, and as a personification of death may be well classified
as a medical symbol, although the bookplate owner may fail to be related
to medicine. Let us have a look at the 2011 work made by the Ukrainian art-
ist Alexey Fedorenko for the Dutch collector (not a doctor!) Evert Veldhuizen
[92]: the death standing next to a girl is depicted as a classical skeleton with
a scythe and an hourglass.
Another ex libris featuring a skeleton with a scythe was made in 2005
by the Ukrainian graphic artist Konstantin Kalinovich for Lodewyk Deurinck
[93]. Here the Death is holding a bell instead of an hourglass with the same
purpose of reminding people that life will not go on forever. Nevertheless it
is the clock that is at the heart of the composition — not a sand clock, but
a common clock with a face and two hands. Two figures are depicted against
the clock’s face: the female figure has caught the bird of happiness by the
tail, while the male figure is pierced by one of the clock’s hands. The work is
entitled «Circle of life».
The following several bookplates may be seen as evidence to the fact that
artists invariably associate the scythed skeleton (Death) with the medical pro-
fession. One work, made by the Belgian author Marie-Louise Albessart for
Romanian Dr. Emil I. Bologa [94], is dedicated to Don Quixote, a subject mat-
ter that has been evoked here more than once. The medical profession of
144

145. the owner is eloquently indicated by the snake-entwined rod on the knight’s
shield and the standing figure of Death with a scythe — here it is, on the wag-
on. Framing the composition is the inscription “Allez en paix bonnes gens et
suis prкt а vous aider un jour si je le peux” or “Go in peace, good people, I will
help you some day if I can”.
The bookplate by the German artist Fritz Botel for the Doctor of Medicine
Rodt [95] is one of the many variations on the eternal subject of man (in this
case a placid lying nude) being unaware of the Death stealing up — an enor-
mous shadowy figure with a scythe.
However, it is good to keep in mind that in most traditional cultures ideas
about death are ambiguous. A scythe (or a sickle) is not solely a reaper’s at-
tribute, but also a symbol of the future regeneration since on the place of the
mown grass new thicker grass is expected to grow or where an ear of grain
was cut many others are expected to come. In the ex libris by Gerard Gau-
daen from Belgium for Paul Pfister [96] a woman is dancing with the Death
in an oval formed by a snake biting its tail. Above them run the words «Vita
mutatur non tullitur» (“Life changes, but does not stop”).
An altogether different attitude towards death is manifested in the book-
plate by Henry-André for Dr. Albert Lepage [97]. A young graduate of a medi-
cal faculty imagines having become a page-boy of Her Majesty the Death
picturing himself as a novice doctor clad in a cloak and carrying a syringe
under his arm as well as the cloak of the Death who is triumphantly riding
a horse or, to be more precise, a skeleton of a horse.
Another death-related plot is presented in the 1914 bookplate made by the
Czech artist Josef Čejka for Dr. Blaћej Prusнk [98]. The Death is disarmed and
tied to a tree. The end of the rope is in the hands of the victorious doctor.
Fighting the death is no doubt a popular subject in medical ex libris. It is
also evoked in the bookplate created in 1906 by Henry-André for the famous
French physician Léon Dufour (1856-1928) [99], who committed himself to
the struggle for the lives of newborn babies. You can see the Death brandish-
ing its scythe at a baby in the lap of his milkless mother. The standing female
figure holds up her left hand to stave off the scythe and with her right hand
offers a nursery bottle to save the infant. At her feet runs a hardly visible in-
scription “Faute de mieux” meaning “For the lack of better”.
145

146. The same message is conveyed by the Latin motto in the left lower corner
“Quum deficit unus non desinit alter” or “When something’s lacking it may
be substituted”. The vertically arranged French motto “Ton devoir d’abord
quand mкme toujours” means “Your duty is above all forever!” On the mir-
ror wrapped around by a snake — a traditional medical symbol we have
discussed already — is another inscription saying “La goutte de lait”, which
means a drop of milk. It was the name of a society organized by Leon Dufour
in the late XIXth century to help impoverished mothers fight with the high
mortality of their newborns.
Telling about this work of his in the book “Ex libris for Doctors and Phar-
macists”, Henry-André spares no praise in complimenting Leon Dufour as
a philosopher, economist and patriot of France. It turns out that “A Drop of
Milk” Society and its numerous branches all over the world envisaged to de-
crease infantile mortality through eradicating infantile enteritis associated
with poor feeding. Léon Dufour was well aware that nothing could serve
a baby better than breast feeding. So he saw artificial feeding as a possible
compromise for poor mothers lacking both their own milk and money to hire
a wet nurse.
In his book Henry-André also gives a few curious facts about how the
problem of breast feeding and infantile mortality was tackled in France
a century ago. An ardent partisan of breast feeding was Jean-Jacques Rous-
seau himself — the famous French thinker and writer (as well as a “part-time”
composer and botanist). The public opinion was so deeply impressed by his
injunctions that Louis XVI ordered to send all Parisian infants deprived of ma-
ternal milk to be wet nursed in the country. The government subsidized poor
parents, but if fathers failed to pay the debt later on they went to jail for a so
called “wet nurse’s month”.
Even the queen Marie Antoinette, wishing to set an example for other
mothers, announced that she was going to breastfeed herself the heir of
France she was pregnant with at the moment. All too predictably, nothing
came out of it. Even before the heir was born, four wet nurses were already
“on standby” ready to feed him at any moment. As for those imprisoned for
the wet nurse debt, they were amnestied because the jails became over-
crowded.
146

147. Anyway, we have to come back to our subject. In the bookplate belong-
ing to the Doctor of Medicine A. W. Pietzcker, which was produced in 1915 by
the German artist Heinrich Seufferheld [100], the fight with Death is shown
in a rather straightforward manner: in the arms of this woman Death has no
chance whatsoever.
In the center of the bookplate made by another German master, Eduard
Winkler, for Dr. Bruno Dirr [101] is a physician protecting a group of patients
and cripples from the Death with a scythe. Genre scenes are all around. Above
is a stork that has just put another baby into the cradle. Older children might
be discussing where the stork takes all those small ones from. Not far from
them is a woman on a hospital bed. She may well have an answer for the chil-
dren’s question. In the left side icon a patient seeing 37,6 ˚C on the thermom-
eter thinks that he is going to die soon. On the right a doctor is reprimanding
a chubby patient. In the scene below a doctor hardly needs to examine the
patient’s leg since, judging by the tool at hand, he has already decided on
the treatment strategy. The same tool is likely to be used to cure the woman
standing nearby from a toothache. Such a prospect obviously terrifies the
patient on the bed and his relatives.
The following two bookplates illustrating a fight with the Death were
produced by another German artist Otto Hans Beier. The first one, designed
for Dr. Arthur Bräuer [102], could be summarized in the words “knowledge is
power”. With the silent accord of the patients standing around, the physician
with a stethoscope sticking from his pocket tries to crash a struggling skel-
eton between the pages of a heavy volume.
In the bookplate made in 1957 for Dr. Werner Kohleick [103], the initials
of the owner — “WK” — are formed by a number of scenes from medical
and paramedical life presumably dealing with various aspects of the plate
owner’s medical practice. A fight with the Death that is brandishing a sickle is
represented in one of these scenes.
The next bookplate is quite a funny work produced by Antal Wein for
Dr. Wirth [104]. In this battle the physician is apparently using a non-medical
instrument, which is very much like a harp. And the Death’s bony figure is
showing extreme surprise: it seems to be more indignant about the way it is
being chased off than about the fact that it is being chased at all.
147

148. In contrast, combatting Death looks almost serene in the bookplate made
by the Swiss author Alois Balmer for the famous physician Joseph Klüber
[105]: the doctor is simply cutting the rope, at which the Death is pulling to
take its victim away. If you look closely, you will find that humor is prevailing
over tragedy. The smiling Death seems to be well aware of what is going on
at its back. See the hourglass in its hands? The upper bulb has still plenty of
sand that can trickle down on and on for a long time yet!
There is something overtly heroic in the next two pieces, both creat-
ed by the artist Karl Blossfeld. The first one [106] was designed in 1968 for
Dr. Gunther Ertel. Here the battle with the Death is shown as an attempt made
by the doctor to hold the patient on the edge of a precipice. Note that the
doctor’s side is all in flowers, while the patient’s side is snaggy and ominous
with the black abyss waiting to swallow him. The 1972 bookplate for Erik Sko-
venborg [107] was conceived pretty much in the same vein: a fearless Viking
is covering an ill woman with a cloak to hide her from a many-headed hydra
and the Death that has its hood aslant in a bit of a flirty manner. Note that the
flowers and the snags are the same as in the previous work.
However the commonest battlefield for the skirmish with the Death is at
the patient’s bed. Such is the ex libris caricature made by the Czech artist
Lucas Lichy for Dr. Rudolf Prнbyљ [108]: it’s an arm-wrestling match between
the doctor and the scythed Death, which the astounded patient is watching
with bulged eyes.
The image of a doctor fighting away death at the bed of the patient is so
obvious that it seems to be the first choice plot whenever artists have a doc-
tor-commissioned bookplate. This is the case of the ex libris made for W. Roth
by the Swiss master Karl Rogg [109] featuring a bed-ridden female patient
with a face twisted in pain. The doctor himself is not in the picture, but we
can see his hands preventing the Death however close it is to accomplish its
dirty business. The night table is loaded with medical symbols — a candle,
a bottle with medicine, an hourglass.
In the 1923 bookplate designed by the Czech master Viktor Vavra for
Dr. František Souček [110] the doctor is fighting the Death on the distant ap-
proaches to the patient’s bed. Everything is like in a real battle: the arms (the
Death’s scythe and the doctor’s syringe and medicine) have been thrown on
148

149. the floor, while the adversaries are going to fight foot to foot. An optimistic
motto is put above: “Pereat mors floreat vita!” or “Let the death perish and
the life blossom!”
An ex libris by another Czech artist, Ladislav Novák, made for Dr. D. Pan-
ýrep in 1902 [111] has a more peaceful character. A doctor with a medicine in
his hand is looking steadily at his patient’s face as if telling the Death that is
lurking behind the woman’s shoulder not to hurry. The motto above “Apage
mors” or “Go away, death!” shows determination.
Another bookplate by the same artist, but made for a different person —
Dr. Miloslav Fügner [112] is similar to the previous one featuring a doctor who
is giving mixture to his patient lying on the bed. The motto in the bookplate
says “Ego medicamina dono — deus sanat” meaning “I give the medicine —
God cures”.
The Hungarian graphic artist Béla Szabу in the 1934 bookplate designed
for Dr. N. Igna [113] takes the subject further. A doctor is giving medicine to
a patient who has lifted his head from the pillow, and the Death, seeing that
her prey has escaped, leaves the house.
A remarkable variation on the theme is featured in the bookplate made
in 1942 by the Spanish artist Bruno Collich for Dr. Nery de Siqueira e Silva
[114]. A grey-bearded doctor is sitting in his study with an open book, deep in
thought about the causes of his patient’s illness. The artist has found purely
graphic means to show that the female patient lying in the bed nearby is not
for real — she’s just an image in the doctor’s head. The presence of a peli-
can at the open window, however surprising it might be, in fact symbolizes
parental love and self-sacrifice. The pelican is matched by the Latin phrase
“Prius dare quam de se cogitare” or “First give, then think about yourself,”
which translates the symbolic meaning of the scene into words.
A most laconic and expressive bookplate was designed in 1976 by the art-
ist Antanas Kmieliauskas for Dr. Aleksandras Alekseičikas [115] who just pic-
tured a doctor at the patient’s bed.
This plot remains always up to date, even as generations of artists come
and go. It was also utilized by Ramunë Kmieliauskaitë from Lithuania in
a bookplate made in 1987 for Dr. Remo Palmirani [116]. Here the doctor offers
to his patient the bowl of Hygieia, which stands for medicine.
149

150. The theme of “a doctor at the patient’s bed” is closely related to another
medical motif — “a doctor measuring the patient’s pulse”. The importance of
pulse as a physical sign has been recognized since the time of Ancient China.
The Chinese distinguished several dozens of pulses. They believed that every
organ contributes to the pulse character and may change it. So, by taking the
patient’s pulse, they could not only determine the deficient organ, but also
predict a possible outcome of the illness. Much later the great Arab physician,
scientist and philosopher Avicenna wrote:
The frequency of arterial pulsations
may vary considerably.
There are arteries with variable pulsations
which present with two appearances:
one is regularly irregular
and the other is not;
the patient does not perceive them.
The one which is regular presents
an alternant variety of which I shall speak;
it strikes forcefully
and then becomes a weaker beat.
There is another kind of irregularity,
another called the mouse’s tail.
There may be a variation in the course,
itself, of a single pulsation.
It is the touch that gives information.
There are pulses that have received
a surname and others which have not;
we shall speak of the former.
There is one called interrupted,
another sustained, another low,
another elevated.
There is one which beats two times,
others still more often;
that indicates tumors and deep abscesses.
150

151. One is called vermiform,
another saw-tooth;
one tingling, another undulating;
another is called quivering,
another that of phthisis.
A doctor thoughtfully examining the patient’s pulse (and her urine as well)
is featured in the bookplate created in 1985 by the Ukrainian graphic artist
David Bekker for Dr. Erik Skovenborg [117]. But the female patient apparently
expects from the doctor something beyond medical aid.
Pulse palpation was pictured by the St. Petersburg artist Oleg Yakhnin in
his work made in 1999 for Dr. Roland Freund [118]. This bookplate entitled
“Healing” is abundant in medical symbols: a rod with two (!) snakes, a skel-
eton, a skull, an hourglass…
We have seen already how often artists use a skull or a skeleton in medi-
cal ex libris. Other “bones” or any kind of organs may be also used as medical
symbols to stress relatedness of the bookplate owner to medicine or to indi-
cate their specific medical profession. We will talk in detail about the various
medical specialties later, and now let us have a look at how artists represent
bones and organs of the human body.
Here are, for example, two most expressive bookplates designed in 2010 —
a phantasy of the Czech artist Miroslav Hlinka. The first one, made for P. Hons
[121], features a shoulder-blade with a clavicle that make part of a human face
at the same time. The other one, made for doctor with the initials “OB” [120],
pictures a femoral bone and a bent female head at a time. The famous col-
lector of erotic ex libris Dr. Siegfried Dick is portrayed by the Slovak graphic
artist Miroslav Knap in his work of 1999 as a sacrum [119]. The sacrum is also
a plough furrowing quite a weird field made of naked women. The piece is
entitled “The Temptation of Saint Anthony”.
I will remind you that Saint Anthony, or Anthony the Great, is considered
to be the founder of eremitic Christian monasticism. The Devil tried to tempt
him into sin many times while the saint was alone in the desert and one of the
most sophisticated temptations was the temptation by lust. As Saint Anthony
put it, “He who enjoys silence in his cell in the desert, is not vulnerable to the
151

152. three temptations by ear, by word and by eye; and only one fight lies ahead
for him, and that is the fight with lust”. Temptation of St. Anthony is a very
popular theme in art. And, as you can see, Miroslav Knap has come up with
a very original way to add his modest name up to the list that includes Hi-
eronymus Bosch, Michelangelo Buonarroti, Lucas Cranach, Diego Velázquez,
Paolo Veronese, Francisco de Zurbarán, Paul Cézanne, Salvador Dalн and
other great masters.
Many bookplate artists do not hesitate to stuff their works generously
with pictures of human organs — just as the artist Karl Ritter in his ex libris
for Dr. Ant. Leuschner [122]. The work is based on a plot that is already fa-
miliar for us: a doctor at the patient’s bed defends him from the Death with
a scythe (which is also for some reason wearing a hat). And in the lower part
of the bookplate a doctor is scrutinizing the open abdomen of a patient. An
expert eye will easily recognize the stomach and the intestine but will halt at
some rounded formations. We will leave the task of identifying the latter to
the artist.
Or else let us look at the bookplate made in 1985 by the artist Bohumil
Krátký for Dr. Gernot Blum [123], which is dedicated to the Association of Ger-
man Doctors. In the right upper corner you may discern a human figure with
visible arteries, veins, heart, intestine and … all the rest depends on your
imagination. I will also point out here the work of the Ukrainian artist Ruslan
Agirba produced in 2007 for the Mediterranean Ex libris Museum located in
a small Italian town of Ortona to be put on contest for the prize dedicated to
the memory of the famous collector Dr. Remo Palmirani (1943–2005) [124].
The heart, the kidney, the intestine and the like may be made out here with-
out much difficulty.
As a cardiologist, I naturally prefer bookplates that feature the heart. Some
artists, as Oldřich Kulhánek in his bookplate [125] made for Dr. Werner Daniel
in 1981 picture the organ with surprising exactness. As indicated by the in-
scription, the heart belongs to one of the pillars of medical science — Para-
celsus. A totally different, though not less exact heart picture is placed in the
bookplate by the American artist Nándor Németh for Dr. Imre Fejér [126] —
with the arteries shown, it looks like an illustration from an anatomy atlas.
As for the picture of heart in the work of the graphic artist from Italy Enrico
152

153. Vannuccini made for Dr. Mo. R. Foa [127], it is looking in the wrong direction.
Nothing prevents us from thinking, though, that the half transparent human
figure is standing with its back to us.
I know it’s time to finish with heart bookplates, but I have lots of them and
can’t help presenting you just one more. It’s an unusual piece made in 1986
by the Czech artist Jiří Vlach for somebody with the initials E. M. (I am not, by
the way, at all sure that this person is a doctor) [128] featuring two running
figures made of a legged heart. I appreciate long legs, too, but I have to admit
that I do not fully understand the message conveyed by the artist.
Actually I have ex libris representations of all — or nearly all — organs. But
I will try to pick out those that are interesting from the artistic point of view
as well! Here is, for example, a rather gloomy work by Enrico Vannuccini made
for Dr. Joseph Yaskin [129]: the doctor seems to screw the patient’s skull with
his eyes and penetrate as far as the patient’s brain. A pair of bats definitely do
not make the picture more optimistic.
A much lighter impression is made by Gusztáv Cseh’s bookplate (Roma-
nia) made in 1976 for Demeter and Juliánna Ungvary [130]. Here the artist
featured the brain as a mechanism with wheels and pinions.
And this is a rather unusual image of brain. The 1986 bookplate by the
artist Heinz Plank for Hans-Jürgen Hähnel [131] shows a human figure split in
two (the left half is female and the right half is male) with his legs turning into
tree roots. Between the halves is a cell (meant to be a neuron?), and above it
is the brain.
A very schematic main department of the central nervous system is pre-
sented in the 1987 ex libris by the graphic artist Oldřich Kulhánek for Dr. Ger-
not Blum [132]. Below is a human face and three hands: two hands are closing
the eyes, and the third hand is put over the mouth.
The lungs (along with other medical symbols such as the bowl of Hygieia)
are featured in the 1980 bookplate by the Polish artist Kasimir Szoltysek for
Dr. Wiktor Dziulikowski [133]. The bowl is not at all empty: on a closer look you
will notice a rather attractive lady reclining inside.
The stomach is represented in the bookplate [134] by the Dutch author
Jaap Kuyper made for N. Hellemans in 1958. In the center of the picture, in the
doctor’s palms, is a kind of a diamond-shaped window into the abdomen.
153

154. The famous Ukrainian ex libris master Stephania Gebus-Baranetskaya in
a bookplate dated 1970 and made for Mikola Tsiselsky [135] depicted a kidney
also in the doctor’s palms.
A vivid display of the head and neck vessels is found in the work of 1985
by Elly de Koster from Holland for F. Puylaert [136]. What precision! Truly, it is
not in vain that artists, like doctors, study anatomy.
In the center of the composition by the artist Heinz Plank designed for
A. und H. Illing in 1983 [137] is a human eye. It may well be the Eye of Provi-
dence, although not inscribed in a triangle.
And here is an extremely curious ex libris from 2000 by Konstantin Ka-
linovich for the company Ross Collection [138]. A girl with her eyes closed is
touching the book pages with a rather realistic drawing of an eye. The legend
under the etching says, “Books teach us to see”. Well, this bookplate might be
not exactly “medical”, but does it really matter?
To finish with the human bones and organs, I will present two pictures of
teeth. The first one is a pretty old work dating back to 1920 by the Swiss mas-
ter Arnold Oechslin made for F. Limacher [139]. A tooth is in the center and
a barbed wire, apparently symbolizing toothache, goes aslant the picture.
The second one is the ex libris by the Austrian artist Franz Lakomy made for
Dr. Romuald Schürr [140]. In this bookplate a devil is driving a nail into a tooth,
which dominates the composition.
Now that we’ve done with the organs, let’s move on to such an important
medical symbol as the Red Cross. This is the emblem of unbiased medical aid
for all the suffering regardless their nationality, race or religion. The Red Cross
on a white ground belongs to the few symbols easily recognized by people
from all around the world. Originally created to mark the sanitary services of
military forces and ensure the safety of the ill and wounded, the Red Cross
symbol became associated with humanitarian aid at large delivered to all
who suffer. It is the official emblem of the International Red Cross and Red
Crescent Movement initiated in the XIXth century by Henry Dunant (1828-
1910) in Switzerland. As it often happens, chance played an important role in
this story.
A young and successful undertaker brought up in the humanistic tradi-
tions by his parents and involved in charity activities, Henry Dunant sought
154

155. to meet Napoleon III in order to ask his help in solving a purely commercial
problem of buying a land lot in Algeria. Napoleon III was at that time in Ita-
ly, in the Lombard village of Solferino, where his army allied to Italians was
getting ready to resist the intrusion of Austrian soldiers. So by pure chance
on 24 June 1859 Henry Dunant witnessed the Battle of Solferino — one of
the most slaughterous battles of the XIXth century, which resulted in about
40, 000 killed and wounded.
This is how Dunant, shocked by what he had seen, described the day after
the battle: “When the sun came up on the twenty-fifth, it disclosed the most
dreadful sights imaginable. Bodies of men and horses covered the battlefield;
corpses were strewn over roads, ditches, ravines, thickets and fields; the ap-
proaches of Solferino were literally thick with dead… The poor wounded men
that were being picked up all day long were ghastly pale and exhausted. Some,
who had been the most badly hurt, had a stupefied look as though they could
not grasp what was said to them; they stared at one out of haggard eyes, but
their apparent prostration did not prevent them from feeling their pain. Others
were anxious and excited by nervous strain and shaken by spasmodic trem-
bling. Some, who had gaping wounds already beginning to show infection,
were almost crazed with suffering. They begged to be put out of their misery,
and writhed with faces distorted in the grip of the death-struggle.”
Castiglione, the nearest town to the battlefield, was totally packed with
wounded; 9,000 people were lying in the streets. And there were only six
French doctors in the town. The young man, lacking completely medical
knowledge, did his best to help the wounded from both sides and tried to
convince other volunteers to follow his example. “If there had been enough
assistance to collect the wounded in the plains of Medola and from the bot-
tom of the ravines of San Martino, on the sharp slopes of Mount Fontana, or
on the low hills above Solferino, how different things would have been! There
would have been none of those long hours of waiting on June 24, hours of
poignant anguish and bitter helplessness, during which those poor men of
the Bersagliere, Uhlans and Zouaves struggled to rise, despite their fearful
pain, and beckoned vainly for a letter to be brought over to them, and there
would never have been the terrible possibility of what only too probably hap-
pened the next day-living men being buried among the dead!”
155

156. Henry Dunant never met the Emperor, but on his coming back to Switzer-
land he wrote the book “A Memory of Solferino” in which he told about the
horrors he had witnessed. It was this book that stirred things up. The Geneva
Society for Public Welfare (La Société genevoise d’utilité publique) set up
a five-member Committee to implement Dunant’s ideas on organisation of
volunteer societies that would provide care to wounded soldiers. The Com-
mittee was called the International Committee of the Red Cross and Henry
Dunant became its secretary.
The first Committee’s session took place on 17 February 1863 in Switzer-
land. In sign of respect to the country that had historically remained neutral
to the warring parties, the Committee’s emblem was designed after the state
flag of Switzerland, only the colors were reversed. The four parts of the cross
stood for the virtues of moderation, good judgment, justice and courage.
Already on 22 August 1864 an interstate agreement was signed known
as the famous Geneva Convention for the Amelioration of the Condition of the
Wounded in Armies in the Field. In the meantime, as Dunant spared neither ef-
fort nor money for the organization of the Red Cross Society, he soon went
bankrupt and ended his days in a nursing home.
Incidentally, the Russian Empress Alexandra Fedorovna on hearing the
news about Dunant’s financial difficulties granted him a substantial mon-
etary allowance. However this money as well as other subsidies were almost
entirely transferred by Dunant to the Red Cross. He disposed of the money
granted to him as the first Nobel Peace Prize winner in the same way. An-
other thing I think all people in Russia will find as important as I do is that
the famous “death” medallions found together with the bones of the fallen
soldiers in our woods and marshes after World War II were also invented by
Dunant.
So, initially the Red Cross symbol was supposed to protect medical per-
sonnel, hospitals and the ill and wounded during a war conflict. But eventu-
ally it acquired a much broader meaning indicating relatedness to medicine
at large.
In its true original meaning the Red Cross is represented on the two book-
plates dating back to World War I and designed by the German graphic artist
Adolf Kunst. On the plate for Dr. A. Frank [141] the Red Cross is depicted against
156

157. the background of a battlefield with mutilated trees and a barbed wire. Below
is a hand holding a sword, apparently defending the huts of civilians.
A similar plot is utilized in the second plate, created for Paula Schwester
[142]. Here a beaming cross hovers above the barbed wire and roses with
thorns. Around the main picture are many smaller ones, as was common in
the late XIX — early XXth century, featuring books, roses, parcels, a letter,
medals, a sterilizing case, medicine bottles… Below is a destroyed city and
a building with a Red Cross waving flag. I can’t help a snide remark about
the signs «aspirin» and «purgen» on the medicine bottles. I quite understand
what a febrifuge is doing here, but I have serious doubts that German soldiers
suffered so badly from constipation during World War I.
Another ex libris based on the symbol is simple and laconic featuring two
black silhouettes of a wounded person and a military doctor leaning over
him against the Red Cross [143]. The inscription on this bookplate designed
by the German artist Otto Horn says, “From the war books of the medical
service captain I. Blum”. I wonder if this Dr. Blum could be a relative of the
famous collector.
The bookplate made in 1933 by the Dutch artist Constad Jozeph Alban for
Hanrath Besselaar [144], is not related to war in an obvious way. It pictures the
red cross and the bowl of Hygieia, and below them doctor’s hands carefully
applying a bandage to the patient’s outstretched arm, while a skull rests in
the patient’s hand.
The fourth ex libris is a good example of an indiscriminate use of the Red
Cross symbol regardless its genuine meaning. In a pretty bookplate made by
the French master Paul Franзois Morvan for Gabrielle Jirard [145] the Red Cross
is the background for a sweety with a pair of syringes and obstetric forceps in
her pocket surrounded by nearly a dozen of cherubic babies. And, of course,
the picture would have been incomplete without a bowl and a snake.
To show the connection between the bookplate owner and medicine or
particular medical specialty, the plate may contain medical tools. Since sur-
geons are most respected out of all medical professions, scalpel happens to
appear more often than other instruments in bookplates. Note that it is a rather
recent tool invented only in the XIXth century. Its “grandfather” was the dou-
ble-edged lancet and its “father” — the amputation knife. The lancet was used
157

158. to open abscesses, let blood and vaccinate. It was also the emblem of surgeon’s
guild for a long period of time. Let me remind you that in the Middle Ages Sur-
gery was not even included into the University curriculum and surgeons were
treated on a par with bath attendants and barbers. However already by the
XVIIIth century this discipline was duly ranked among other medical arts and in
1731 the Academy of Surgery was opened in Paris.
Scalpel has long been the emblem of this science. It is toyed with in
the 1920 ex libris made by the German Fritz Schwimbeck for Professor W.
Spielmeyer [146]. Near the word «veto» is a scorpion piercing itself with
a scalpel. The meaning of this composition remains a mystery for me. A scal-
pel is also featured in the bookplate made by the artist Zoltán Vén from Hun-
gary for Dr. Istvan Csányi [147] along with a stylized Lacoon, snakes and...
a cup of coffee.
Apart from the scalpel artists like to include into medical ex libris dentist’s
tools, especially extracting forceps. In the striking black-and-white bookplate
designed by an unknown artist for Georg Appenrodt [148], dental forceps are
juxtaposed to a human skull and a fleur-de-lis.
In the bottom of the 1944 ex libris designed by the artist Oswin Volkamer
for Dr. Inge Nechwatal [149] is a whole set of dental tools. The composition
is dominated by the figure of Saint Apollonia with extracting forceps in her
hands, which makes perfect sense since dentists consider her to be their pa-
tron. As the legend runs, she was put to torture by pagans, but did not reject
Christ. After she had her teeth violently pulled out and was threatened to be
burned alive she sprang into the fire of her own will. According to a popular
belief, evoking the saint’s name and making prayer to her is sufficient to get
rid of a toothache.
Obstetric forceps is another tool that some artists introduce into their work,
naturally with no other purpose than to mark the profession of the bookplate
owner. The story behind the instrument’s invention is rather romantic, even
though it has a clearly commercial touch to it. The most popular version runs
as follows: the forceps were invented in the XVIth century in England by the
Chamberlen brothers — the surgeons and obstetricians Peter the Elder and
Peter the Younger, sons of the surgeon Guillaume Chamberlen. The broth-
ers did their best to keep their forceps in secret. Each time they were asked
158

159. to assist in childbirth, they brought along a huge wooden box with “the se-
cret invention” that nobody was allowed to look at. The woman in labor was
blindfolded and her relatives were asked to leave the room.
One of the eight children of Peter the Younger, Doctor Peter Chamberlen
the Third, inherited the family secret and continued to keep it. It was also he
who delivered Henrietta Maria of France of the future king of England Charles
II. Cessionaries of Peter Chamberlen the Third were Hough Chamberlen Sen-
ior and Hough Chamberlen Junior. Both, as you have already guessed, were
obstetricians and secret-holders. In 1670 Hough Senior came to Paris in order
to sell the invention to the leading Europe’s obstetrician Franзois Mauriceau
for 10,000 thalers.
To test the forceps the English obstetrician was offered to deliver a 38-
year-old dwarf with pathologically deformed pelvis. Naturally, he could do
nothing about it and both the mother and the infant died. As a result the at-
tempt to strike a bargain failed.
The last keeper of the family secret was Hough Chamberlen Junior. As he
had no heir, the forceps at last became known to public in 1720s. However at
that time at least three other British obstetricians — William Smellie, Edmund
Chapman and William Gifford — came up with their own designs of forceps.
In 1813 under a hidden hatch in the attic of the Chamberlens’ family house
sold out about one hundred years ago a secret chamber was discovered. In-
side the chamber were letters of Dr. Peter Chamberlen the Third and obstet-
ric forceps. A deontological issue: how many women and babies could have
been saved if the secret had not remained a secret?
Here are these obstetric tools. The one-hundred-year-old (or so) ex libris cre-
ated by the artist Karl Ritter for Dr. H. E. Sanger in 1921 [150] apparently symbol-
izes the frailty of life. A doctor is holding a heavy medical volume in his hands. He
is looking pensively out of the window at a woman playing with a child. There is a
skull on the window-sill. All around are flowers and leaves while superim-
posed over them, on the right and on the left, are obstetric forceps.
The 1944 work by the Dutch graphic artist Engelien Reitsma-Valenзa made
for J. F. S. Schutte [151] features obstetrician‘s hands carefully holding a baby.
The frame includes obstetric stethoscope with a snake wrapped around it,
a clamp and obstetric forceps.
159

160. As soon as the syringe came into use, it also started to be seen as a medi-
cal symbol. In fact, a device invented by Hippocrates may be considered to
be its prototype. It was a hollow tube with a swine‘s bladder on one end. The
construction made of a press and a needle was suggested in 1648 by the
Frenchman Blaise Pascal (1623–1662).
The modern syringe was developed independently by Alexander Wood
in Scotland and by Charles Gabriel Pravas in France in 1853. If I were a drug
user, I would warship Wood. He devised his syringe specifically to administer
opiates. His invention was described in the Edinburgh Newsletter of Medicine
and Surgery in a short article entitled “New Method of Treating Neuralgia by
Subcutaneous Injection”.
We all know that injections may be painful. So we can easily understand
emotions experienced by the patient in the bookplate made by the artist Karl
Blossfeld for Dr. Erik Skovenborg [152]. Nevertheless, as a doctor, I do hope
that the patient is not going to get away.
The same mocking character has the bookplate by the Belgian artist
Frank-Ivo van Damme made for the famous American collector Henry Klein
(the inscription “Kleinprint” is actually a pun meaning small print and Klein’s
print at the same time) [153]. The syringe in the picture is nearly an extension
of the patient’s body, which consists mostly of various spare parts.
Therapists have their own professional attributes, stethoscope and pho-
nendoscope being among the commonest ones. Auscultation (from Latin aus-
cultare — to listen attentively) has been practiced since the time of Hippocra-
tes when the physician assessed patient’s heart rhythm by applying his ear to
the patient’s chest. The first instrument to auscultate patients was invented
by the French doctor René-Théophile-Hyacinthe Laennec (1781–1826), who
studied tuberculosis.
The occasion that lead to invention was rather comical. As a young doctor,
Laennec once felt too shy to press his ear against the chest of a young female
patient. This is how Laennec wrote about this experience himself: “…I was
consulted by a young woman laboring under general symptoms of diseased
heart, and in whose case percussion and the application of the hand were of
little avail on account of the great degree of fatness. The other method just
mentioned [direct auscultation] being rendered inadmissible by the age and
160

161. sex of the patient, I happened to recollect a simple and well-known fact in
acoustics, . . . the great distinctness with which we hear the scratch of a pin at
one end of a piece of wood on applying our ear to the other. Immediately, on
this suggestion, I rolled a quire of paper into a kind of cylinder and applied
one end of it to the region of the heart and the other to my ear, and was not a
little surprised and pleased to find that I could thereby perceive the action of
the heart in a manner much more clear and distinct than I had ever been able
to do by the immediate application of my ear. From this moment I imagined
that the circumstance might furnish means for enabling us to ascertain the
character, not only of the action of the heart, but of every species of sound
produced by the motion of the thoracic viscera and consequently for the ex-
ploration of the respiration, the voice, the rhonchus, and perhaps even the
fluctuation of fluid extravasated in the pleura or the pericardium.”
The following day Laennec was already using the new method at the ex-
amination of TB patients in his clinic. Soon instead of paper he started to use
various types of wood to make pipes, which he devised himself. In 1819 he
published “A Treatise on the Diseases of the Chest and on Mediate Ausculta-
tion” where the symptoms of heart diseases were described.
It is René-Théophile-Hyacinthe Laennec who is depicted in Engelien Re-
itsma-Valenзa’s ex libris for the American cardiologist Norman Shaftel [154].
You can see here a young man (Laennec, actually, died quite young from tu-
berculosis, the very disease he was studying) holding paper pipe in one hand
and the stethoscope he invented later in the other.
A more modern device is shown in the bookplate made in 1957 by the
graphic artist Otto Hans Beier for Dr. Werner Kohleick [155]. It rests in the right
hand of the doctor who is carefully examining the patient’s tongue.
Finally, I can’t help boasting of the bookplate designed for me in 2011 by
the Moscow animal painter Olga Keleynikova [156]. She drew a cat auscultat-
ing a dinosaur with a stethoscope.
Thanks to the Russian surgeon Nikolai Sergeevich Korotkov (1874–1920) in
the early XXth century the stethoscope was substituted by phonendoscope
featured with an additional membrane that reinforces the sound. This classic
tool became the compositional focus of the “pediatric” ex libris made by the
Romanian artist Gábor Kazinczy for Dr. Béla Nagy in 1985 [157].
161

162. In the 2007 ex libris designed by the Israeli author Leonid Kuris for Dr. Bi­ni­
amin Morag [158] a child is auscultating his teddy bear with a phonendoscope.
As for you and me, dear colleagues, we often use a combined tool called
stethophonendoscope. It is this instrument that is hanging from the neck of
the doctor in the “Vocation” bookplate designed in 2006 by the Bulgarian art-
ist Julian Jordanov [159]. Note the curious figure on the left. Judging by the
rod, this might be Asclepius but then the wings would be out of place. Next
to the rod is the motto «Non sibi sed omnibus» or “Not for oneself, but for all”.
Both the usual words «ex libris» and the name of the plate owner are lacking
in the etching. It looks like the work doesn’t belong to anyone yet! In whose
hands is it going to get? Maybe in yours?
It should be admitted that the conservative medical community was most
reluctant to introduce the tools which we now think totally indispensable into
use, the process stretching over tens or sometimes even hundreds of years.
For example, it was as early as in the XVIIIth century that the famous Dutch
physician, botanist and chemist Herman Boerhaave (1668–1738) suggested
to use thermometer invented by the German physicist Daniel Gabriel Fahr-
enheit (1686–1736) for medical purposes. Incidentally, Professor Boerhaave’s
lectures in the Leiden University where he held four chairs at a time and was
appointed rector were attended by Peter I.
Fahrenheit first invented a spirit thermometer in 1709 and then a mer-
cury one in 1714. Both were of considerable size with a 212 degree scale and
proved to be inconvenient in clinical use. A much more compact device with
a 100 degree scale followed shortly, being invented by the Swiss astronomer,
geologist and meteorologist Anders Celsius (1701–1744), but physicians were
at first unwilling to use it, because they thought temperature measurement
to be a too complex procedure. In Russia introduction of temperature meas-
urements into clinical practice is associated with the name of the prominent
St. Petersburg therapist Sergey Petrovich Botkin (1832–1889).
An obviously old-fashioned thermometer is depicted in the 1925 work
produced by the Czech artist Josef Váchal for Dr. Stanislav Knorr [160]. Charles
Perrault’s fairy tale springs to my mind as I look at this bookplate: having
swallowed the Little Red Riding Hood’s Grandmother the wolf must be suf-
fering from indigestion.
162

163. A massive instrument (with a Celsius scale at that) is featured in the ex
libris designed by the Polish author Pawel Szadkowski for Dr. Siegfried Dick in
1986 [161]. The thermometer, apparently, serves to measure the temperature
of the fence.
A flattering exception to the slow rates of introduction of new methods into
clinical use was the measurement of blood pressure with the help of sphyg-
momanometry. The Italian pathologist, therapist and pediatrician Scipione
Riva-Rocci (1863–1937) suggested a method based on the use of mercury de-
vice in 1896. Five years later the device was shown to the famous American
neurosurgeon and anesthesiologist Harvey Williams Cushing (1869–1939) who
happened to be in Italy at that time and who already in 1902 had introduced
blood pressure measurement as an obligatory method of monitoring patients
under surgery. The Riva-Rocci apparatus is represented in the ex libris created
by the Latvian artist Alexey Yupatov for Dr. E. S. Abramson [162].
The modern and most wide-spread method of measuring blood pressure
by listening through phonendoscope for sounds caused by the artery com-
pression was first suggested in 1905 by Nikolai Sergeevich Korotkov whom we
have already had an occasion to mention. The device he designed can be seen
in the 1988 ex libris made by the Polish artist Jerzy Biernat for Dr. Z. Klus [163].
Researchers often ask to depict a microscope in their bookplates. Oddly
enough, this rather sophisticated device is older than the stethoscope. Micro-
scope is believed to have been invented in the XVIIth century by the Dutch
manufacture merchant and then Delft’s town hall clerk Antoni van Leeuwen-
hoek (1632–1723). With remarkable persistence over a period of fifty years he
sent voluminous letters to the Royal Society of London that he joined in 1679
describing the wonders he had seen through the pieces of magnifying glass
he had made himself. In fact, Leeuwenhoek’s invention was just a very strong
magnifying glass with 300-fold magnification.
A microscope is something different. It is a system of lenses, and the hon-
or of its invention is claimed by many. These are the Dutchmen (independ-
ently of each other) Hans Jansen with his son Zacharias, Cornelis Drebbel and
Christiaan Huygens, the Italian Galileo Galilei, the Englishman Robert Hooke
… Anyway, the invention took place in the XVIIth century despite Zachari-
as Jansen’s claims that he had constructed a microscope together with his
163

164. father back in 1590. This assertion is hardly plausible since 1590 was the year
of Jansen’s birth.
An antique microscope is pictured in Richard Stowzkopf’s (Germany) ex
libris for Dr. Bensen [164] along with a skull and heavy medical books. In the
1996 bookplate designed by the Czech graphic artist Jiří Poláček for the Ital-
ian microbiologist Professor Nicola Carlone [165] we see quite a modern ver-
sion of the microscope. The background includes a naked woman and, ap-
parently, a culture of some microorganisms. As for the ex libris by the artist
Gerard Gaudaen for H. Sсhoeters [166], it demonstrates additional non-con-
ventional applications of microscopy in a frankly scandalous way.
As a cardiologist, I naturally like to see the electrocardiogram — our main
instrumental diagnostic tool for longer than a century! — included into the
bookplate composition as a medical symbol. The Dutch physiologist Willem
Einthoven (1860–1927) is believed to be the founder of electrocardiography,
although he is known to have predecessors (the Englishman Augustus Waller,
the Frenchman Clement Adler and others). Einthoven demonstrated remark-
able consistency as he became a professor of the Leiden University at the age
of 25 and remained in this position until his death. In 1924 he received the
Nobel Prize „for his discovery of the mechanism of the electrocardiogram“.
His first electrocardiograph occupied a lot of space, weighed about 270 kg
and needed as many as five people to handle it.
Strange as it is, ECG is not often featured in ex libris and even when it is,
it seldom bears any resemblance to reality. Let us look at the ex libris made
for the Academy member Amiran Revishvili, the leading interventional ar-
rhythmologist in Russia, by Victor Kobzev in 2006 [167]. The idea is more or
less obvious! The knight symbolizing you know who is splitting apart the car-
diogram with a sward standing for you know what. The ECG in the left part of
the plate is clearly very bad showing something like ventricular tachycardia.
The artist most probably meant to show that as a result of the manipulation
with the sharp-blade instrument the ECG becomes just perfect. Judging by
what I see in the picture, this is far from being so. I think cardiologists will
understand what I mean.
The ex libris made by the Ukrainian artist Konstantin Kozlovsky for
V.L. Kravtsov [168], on the contrary, depicts a real life situation with enough
164

165. precision. After the defibrillator discharge ventricular fibrillation gives place
to the regular sinus rhythm. This is the evidence that reanimation has been
successful.
A nearly perfect ECG was put as an ornament by master Otto Hans Beier in
a bookplate for Dr. Norman Shaftel [169]. As for the doctor, he is represented as
an operetta villain that might at any moment give poison — why not use the
digitalis at hand? — to the languishing beauty whom he is auscultating with
a phonendoscope, apparently a clever maneuver to deceive her vigilance.
Ok, so why get stuck in the examination techniques and surgery tools?
Aren’t there also therapeutic, conservative methods of treatment — all kinds
of pills, tablets, medicine bottles and flasks? I assure you that all this is abun-
dantly present in medical bookplates. Especially old medicine bottles that
are, by the way, an object of collecting, too.
There are as many as three medicine bottles in the ex libris made by the
Hungarian graphic artist Mathilde Ade for Dr. Josef Klüber [170]. One of them
is placed on the improvised coat of arms that is at the top of the picture. From
the second bottle the doctor is pouring medicine through a funnel straight
into the brain of a monkey, which seems to be perfectly happy with this kind
of treatment. The third bottle with a spoon attached to it must be still waiting
to be used.
Or else let us look at the work produced by the German artist Ludwig Fricke
for Dr. Walter Schiff in 1926 [171]: rickety boat with a snake on its prow and a
colleague of ours inside. The doctor has a bag hanging from his shoulder with
a large syringe in it and a bottle with mixture in his hand. You can tell straight
away by the mere expression on his face that this guy will cure anybody! The
inscription is also well in tune: instead of the usual «Ex libris…», we have here
«This is the property of Dr. such and such».
The 1989 ex libris made by the Czech author Josef Dudek for Dr. J. Ku-
bikova [172] has a complex structure made up of six fragments. Three of them
have the increasing amount of pills. It is not quite clear what the artist meant
to say, but the revolver in the last fragment is possibly a clue — after taking
so much pills one can only shoot oneself!
Talking about medicines we should by no means neglect pharmacists
and apothecaries. A respectable profession nowadays! In the Middle Ages
165

166. pharmacists belonged to one guild with grocers, apparently, for the reason that
both traded in their own goods. Pharmacists were then called « sellers of spe-
cies ». This is the time in which the work — ex libris of the pharmacists and gro-
cers of Rouen [173] — by an unknown French artist of the XIXth century is set.
There are two angels in the bookplate. One is holding the balance, and the
other a cloth with the words “Per nos tuto et fide” or “With us it is reliable and
safe”. At their feet are a crocodile and a dragon — the guild’s symbols. The
vanquished dragon symbolizes the conquered illness, while the crocodile
stands for the mystery associated with the pharmacist’s work. Angels also
support the royal crown, which is above the main symbol resting on a pedes-
tal — a mortar with a pestle, decorated with fleur-de-lises.
It goes without saying that a mortar and a pestle were used to grind vari-
ous ingredients of healing potions. It was also the mortar and pestle that
became the main and most commonly spread emblem of pharmacists and
apothecaries since they separated themselves from the grocers and started
their own guild (until the XVIIth century grocers thought mortar and pestle
to be their emblem, too). There existed several variants of the symbol. Some-
times it was only a mortar and sometimes — a mortar with two pestles. An
animal, for instance a lion or a bear, could hold the pestle in its paws.
The mortar and pestle are in the center of the 1926 ex libris by the art-
ist Henry-André for the Parisien pharmacist Henri Bouloy [174]. The motto is
more related to the owner’s hobby than profession: «Artis reliquias ne pere-
ant colligo» or “I collect art relics so that they do not perish”. A similar though
mordenized composition is utilized in the bookplate by the Czech author Bo-
huslav Knobloch for Dr. Vladimнr Tichý [175]. This time the mortar and pestle
are shown against the townscape background.
The Belgian master Mark Severin belongs to the kind of artists who work
within one theme. And this is by no means medicine! But since this work
[176] was designed for Lodewyk Deurinck, a pharmacist, some concessions
were made: apart from the half-naked lady there are also apothecary shelves,
a foxglove in the bouquet and some medical glasses. And, of course, there is
a snake coiling around the mortar and pestle.
You may have already noticed that many artists skillfully combine medi-
cal symbols with erotic motifs. As I have mentioned earlier enumerating the
166

167. favorite subjects of ex libris collectors, the most popular trend is no doubt
erotic bookplates. Doctor collectors, the majority of them being male, are no
exception.
For those who stick to high moral standards I strongly recommend to skip
the next few illustrations. If you are too curious to follow this advice, please
be aware that this is just the most modest part of my erotic collection. Take
the artist Mark Severin, whom you know well already. Here you can see his
work for Dr. Siegfried Dick made in 1971 [177]. The message conveyed is that
the doctor has sometimes to deprive himself of the necessary for the sake of
fulfilling his professional duty. The “necessary” that may be discerned in the
background is clearly unsatisfied with what is going on.
The following two bookplates were designed in the art nouveau style by
the famous Austrian master Franz von Bayros for Dr. Joannis Karamitsas [178]
and Dr. Ernst Julius Thaler [179]. It’s unbelievable that only one hundred years
ago such pictures were considered totally indecent and scandalous! And so
much so, that the Munich police expulsed the poor artist from Germany in
1911. I have to add, to be fair, that the two works presented here are probably
the most innocent pieces of all the bulk of erotic works the artist left behind.
Both bookplates include the bowl of Hygieia and one of them also features
an anatomic atlas.
The following ex libris [180] was designed in 1976 by the German graphic
artist Fritz Kuhn for Dr. Béla Kelemen. Nothing special, just a common physi-
cal examination. It is not hard to observe, however, that auscultation is not
the main focus in the picture.
There is nothing unusual about the plot of the ex libris made by the artist
Patricia Nik-Dad from France for Dr. Jan Dockx [181]: a doctor at the patient’s
bed, Death running away as it has no chance. We have seen already quite a
number of bookplates on the same subject. The only problem is with both
the doctor’s and the patient’s clothes — they are a bit unconventional, gen-
erating “non-medical” associations, which, actually, spring up every time one
looks at almost any of Patricia’s works.
Here is an ex libris made in 1992 by the artist Joris Mommen whom we
know already for no less familiar Dr. Siegfried Dick [182], the famous col-
lector of erotic bookplates. Please note that the words on the plate read
167

168. «ex eroticis», not «ex libris». As for the plot… well, it’s a common temperature
measurement. It’s clear that the process is equally enjoyed by the doctor and
his female patient.
To finish with the erotic series let us look at the work produced in 2001 by
the artist Zoltán Vén for Dr. Wolfgang Burgmer [183]. It is apparently about
applying glass-cups. I have seen people do this many times and, in fact, I can
do it myself. Usually they are put on the back. Why on earth should anybody
put them lower? There must be a new method that I have missed.
Collectors, including doctors, are no doubt vain people. This is why a fi­
gure of a mythological character associated with medicine or a portrait of
some great physician often becomes the central element in bookplates. The
initiative comes not so much from the artists as from the owners whose van-
ity is tickled at the sight of their names next to the name of a celebrated col-
league. On the other hand, this is also a sign of respect for our outstanding
predecessors. Actually, we have already seen some works of this kind.
Asclepius appears most often in ex libris, then come his daughters Hygieia
and Panacea. All three are represented in the 2009 bookplate by the artist
Oldřich Kulhánek for Dr. Peter Bujdák [184]. As usual, Asclepius has his snake-
entwined rod and Hygieia is feeding another snake from her bowl.
Here is a plate (not the first one in this book) that pictures Hygieia alone. It
was created in 2004 by the artist Julian Jordanov and is called simply “Higiya”
[185]. The plate has an interesting detail: in her right hand Hygieia is holding
a bowl and in her left hand a kind of walking stick with two snakes instead of
a rod. Something like a light version for ladies. There is a snake-entwined rod,
too, but somewhat apart. Note that, like in the previous work by the Bulgarian
author, no indication is made that this is an ex libris.
Not less popular among doctor collectors — who would like to see their
names next to his — is Hippocrates (circa 460 — between 377–356 BC), «the
father of medicine» and purportedly the descendant of Asclepius himself. In
contrast to his ancestor, Hippocrates thought that diseases had quite intelli-
gible causes such as environmental influences rather than were sent by gods.
We have already mentioned the most known medical text associated with
Hippocrates — the Hippocratic Collection. It includes seventy treatises and
only some of them may be attributed to Hippocrates himself. We can see
168

169. a portrait of Hippocrates in the bookplate created by David Bekker in 1988 for
Dr. Peter Labuhn [186].
Talking about great physicians it is impossible not to mention Avicenna
(980 — 1037). Abū Alī al-Husayn ibn Abd Allāh ibn Sīnā (Avicenna) was not
.
only a great Arab doctor, but also a mathematician, astronomer, philosopher,
poet, musician... Only 50 out of about 450 works he wrote were about
medicine. About 30 of those survived to our days. Luckily, among them is the
seventeen-volume Kitab Al-Shifa or The Book of Healing and the five-volume
Al-Qanun fi al-Tibb or The Canon of Medicine, which served as the main medical
manual both in the East and the West until as late as XVIIth century. His work
al-Urjuzah fi’l-Tibb was written in verse. Avicenna is featured in the 1982 ex
libris by the Russian (though living in Germany for a long time now) artist
Vladimir Maryin for the famous radiologist Professor Tigran Dzarakyan [187].
The next person on our celebrity list is Paracelsus (1493–1541). This is actu-
ally a pseudonim of Philippus Aureolus Theophrastus Bombastus von Hohen-
heim. As “Paracelsus” means “similar to Celsus”, referring to Aulus Cornelius
Celsus who was a Roman philosopher, doctor and author of an authoritative
work «De medicina», it is clear that Paracelsus from the very start showed
great ambition.
However he did not exert himself too much with learning! His XVIth cen-
tury contemporaries knew him to be a drunkard and a foul-mouth despite
coming from an old Swabian noble family. Being a professor at the University
of Basel, Paracelsus sometimes delivered lectures half-drunk characterizing
his predecessors of genius in this way: “...my shoe buckles are more learned
than your Galen and Avicenna...”. It is not surprising that according to a wide-
spread belief Paracelsus died from the hands of bandits hired by his numer-
ous enemies among doctors.
Paracelsus believed that all illnesses were caused by the faults in chemi-
cal processes and, therefore, patients would benefit more from medicines
prepared by a chemical way than from all the tinctures, extracts and elixirs
obtained from plants. He pioneered the wide use of chemical elements for
treating patients: antimony, lead, mercury and gold. Paracelsus’ portrait is
featured on the bookplate by the German artist Franz Reinhardt for Dr. Arthur
Bräuer [188].
169

170. I have several bookplates in my collection that contain the portrait of the
great Italian Andreas Vesalius (1514–1564), the father of modern anatomy.
Speaking about medical dynasties, it’s hard to find a more brilliant example.
Vesalius’ great-great-grandfather Peter, the physician of Maximilian I, profes-
sor and rector of the University of Leuven, wrote commentary on “The Canon
of Medicine” by Avicenna. His great-grandfather John also taught medicine
in the University of Leuven. His grandfather Everard wrote a commentary
on a text by the Iranian physician and philosopher Muhammad ibn Zakariya
al-Razi as well as additions to “The Hippocratic Collection”. Vesalius’ father,
also called Andreas, was the pharmacist of Margaret of Austria, the governess
of the Netherlands and aunt of Charles V of the Habsburg dynasty. Vesalius
younger brother was a doctor as well.
Andreas Vesalius made a meteoric career in medical science. Remember
Willem Einthoven who obtained the professor’s title at the age of 25? Vesalius
became a professor of the University of Padua at the age of 23! A year later
he published his anatomical tables (the illustrations were engraved by one of
Titian’s disciples), and soon after that the main work of his life “On the Fabric
of the Human Body”. The contemporaries, as is the rule, truly appreciated the
work of their colleague. Thus, Sylvius, Vesalius’ teacher and a faithful follower of
the anatomist Galen, denounced him as an arrogant slanderer and a monster
of impiety who may “poison the rest of Europe with his pestilential breath”.
Vesalius’ portrait next to an anatomical figure embellishes the ex libris made by
the artist Hedvig Pauwels from Belgium for Dr. D. Mattelaer [189].
I could go on and on about the history of medicine, since I have bookplates
with the portraits of Celsus, Galen, Paré, Harvey, Esmarch, Pasteur and other
prominent scientists and doctors. I also have the portraits of those who make
the glory of Russian medicine — Mudrov, Botkin, Pirogov, Sklifosofsky… It’s
impossible to show everything! The last work from this series I will present
here is the 2010 bookplate by the German artist Olaf Gropp for Katja Bach
[190]. The portrait of Sigmund Freud, the founder of psychoanalysis, is placed
in its due place between the nude and the brain.
I have also plenty of portraits of doctor collectors and bookplate owners.
This might seem a bit inquisitive on my part, but I was really glad to find out
what many famous ex libris collectors look (or looked) like.
170

171. Here is the ex libris by the famous German artist from Leipzig Bruno
Héroux [191]. The bookplate owner Dr. Erna Giesecke-Schiller is shown seat-
ed, framed by a multitude of genre scenes. There are books, a vial holder with
vials, a skull and a bowl with a snake at her feet.
The two following bookplates are much more laconic. In the 1956 work
produced by the Dutchman Wim Zwiers for Dr. Arthur Bräuer [192], there is
practically nothing but the portrait, not even the usual inscription «ex libris».
And in the ex libris created by the artist Oswin Volkamer in 1989 [193] under
the portrait of the plate owner, Dr. Axel Leier, is only a lyre and some medical
instruments.
This kind of laconic approach is clearly exceptional. As you might have al-
ready sensed, many artists believe that the more special symbols they include
the more “medical” their work is. It takes quite a while to see all details in such
bookplates. Need an example? Here it is: the work by the graphic artist Dušan
Polakovič from Slovakia for L. and R. Freud dated 1991 [194]. Here you have
the portrait of Paracelsus, a skull, a skeleton, a syringe, a heart, a mortar and
a pestle, a surgical clamp, some healing herb and what not!
If that seems too much for you, look at the 2010 ex libris by the Belorussian
artist Vladislav Kvartalny for Dr. Jan Dockx [195]. Let us try to name everything
in the alchemist’s laboratory under the sign “Pro bono public” or “For public
benefit”: a bowl of Hygieia, an owl, an eagle-owl, flasks and retorts, a skull,
a holder with vials, books, a mortar and a pestle, a candle, an egg, an hour-
glass… Anyway, the bookplate commissioner must be satisfied for he has ap-
parently become the owner of the most “medical” ex libris of all.
And here is an ex libris [196] recently offered to me by the artist Sergey
Tyukanov who is from Kaliningrad, but now lives in St. Petersburg going away
from time to time to work in Chicago or Montreal or elsewhere. His etching
offers a good excuse to talk about medical symbols. The artists called the
bookplate “Cabaret at the Fly ‘Sick Heart’” meaning the female part of the
team I have the honor of heading. (The team did not mind at all such a repre-
sentation of their activity. I can even say that they liked the etching.) Appar-
ently under the careful guidance of his wife Marina who is a therapist Sergey
provided the elegant dancing girls with medicine bottles, a thermometer,
a bed-pan, a phonendoscope, a stethoscope, a hot-water bag… The artist’s
171

172. imagination seems to have been especially excited by one medical attribute
that we have not discussed yet — an enema! And it would be an unpardon-
able mistake to miss such an important instrument.
As early as the Ist century AD it was said in the manuscript of John’s “Gos-
pel to the World of Jesus Christ”: «...The inner dirt is even more harmful than
the outer dirt. This is why he who cleans away the outer dirt, stays dirty inside
and is like a sepulcher decorated with beautiful paintings, but full of filth in-
side…Take a big pumpkin with a stalk as long as man’s height hanging down
from it; take out its core and fill it with water, warmed under the sun. Hang
the pumpkin on a tree brunch, bend your knees before the Water Angel and
wait patiently… until the water penetrates all your guts… Ask the Water An-
gel to liberate your body from all the impurities and ailments that fill it. After
that let the water pour out of your body so that it takes out of your body
everything… impure and filthy. And you will see with your own eyes and feel
with your own nose all the filth and impurity that desecrate the Sanctuary of
your body. And then you will know how many sins were dwelling inside you
and were tormenting you with all kinds of illnesses. »
I don’t think the artist has read this passage or even leafed through this
kind of literature. But intuitively, due to the fine spiritual organization of
a man of art, he guessed that there are two kinds of enemas worthy of his
talent and so featured both, a common pear-shaped enema and a siphon
enema with a hot water bottle.
Before we move on to the absolutely exciting series of bookplates for
doctors of different specialties I will say just a few words about the “imper-
sonal” ex libris — I mean bookplates of various institutions related to medi-
cine. This is mostly about medical libraries and educational establishments
— schools, institutes, academies, universities. And to a lesser extent about
university departments, hospitals, clinics, associations and public organiza-
tions. As an example let me present the ex libris by the Spanish master J.
Bartos-Silva for the Principal Military Hospital [197] of an unknown town
or city. It’s nearly a coat-of-arms: framed by oak branches is the classical
medical symbol of a menacing snake and a mirror. Below is the motto “Inter
arma fons vitae” or “The source of life is amid the war”. Another bookplate
was made by the Canadian artist Leslie Victor Smith for the Library of the
172

173. Medical and Dental Schools, Tufts college in 1939 [198]. In the center is the
bust of Hippocrates.
And now we’ve come at last to the medical specialty bookplates! In sign
of respect to these people let us start with paramedics. This is an ex libris of
the paramedic from Tomsk B. B. Minevich made for him by the artist Vladimir
Maryin in 1983 [199]: the bookplate owner is pictured as a horseman from the
time of Peter I. Behind his back is a syringe and below an enema.
To exclude any bias, let us treat the medical specialties in the alphabetic
order. But first have a look at the work of the artist who is already familiar for
you — Eduard Winkler — made for Dr. Arthur Bräuer [200]. (Yes, we do visit
this famous collection once again!) I have put this bookplate first because it
includes eight genre scenes each representing one medical specialty. This is
how the artist imagines a patient seeing an ophthalmologist, a surgeon, an
otorhinolaringlogist, a dentist, a psychiatrist, a therapist and a pediatrician.
The fountain on the left, judging by the inscription, is a kind of balneology
with healing mineral water springs.
Here we go. Obstetrics. In the bookplate of a hereditary obstetrician-
gynecologist, a prolific author, the director of the delivery department in
Strasburg Professor H. W. Freund, engraved after the drawing of the Alsatian
artist Charles Spindler [201] is a woman holding a baby. And why is there
a frog in the lower part of the picture? May be because the Egyptian god-
dess Heqet, who was beleived responsible for the development of the fetus
in the mother’s womb and assisted “part-time” at the delivery of gods, was
represented as a frog or as a woman with a frog on her head. Or, a more likely
explanation is that this is an Alytes obstetricians, or a midwife toad, a species
practicing a unique way of taking care of their young. The female expels
a strand of eggs and the male wraps it around his legs until the tadpoles ap-
pear from the eggs.
And this is a rather curious piece produced in 1926 by the artist Ladislav
Novák for Dr. Jaroslav Franta [202]. Isn’t the crying baby and the stork just
enough to make clear the owner’s profession? A totally different way of repre-
senting obstetrics was used by the Spanish graphic artist Blanco Del Pueyo in
his bookplate made for A. Rupérez [203]. He depicted hands showing through
the pelvis bones.
173

174. Next comes anatomy. Can you guess what is the most popular “anatomi-
cal” plot in medical ex libris? It’s the painting “The Anatomy Lesson of Dr.
Ni­colaes Tulp” produced by Rembrandt in 1632. This canvas, that has brought
recognition and fame to the artist, includes at least two historical figures. The
first one is doctor Nicolaes Tulp himself (born Claes Pieterszoon), who was not
only a practicing physician and the president of the Amsterdam Guild of Sur-
geons, but also held several times the position of the Mayor of Amsterdam.
The second one is the corpse of Adriaan Adriaanszoon nicknamed Aris Kindt.
Before passing under the knife of Dr. Tulp Kindt wounded badly the prison
guard in Utrecht as well as beat and robbed a man in Amsterdam. For this he
was hanged and his body given for the public dissection carried out by the
Amsterdam Guild of Surgeons.
Here are two bookplates at a time that make use of this plot. One was
created by the Czech author Karel Wellner for Dr. H. Brossmann [204] and the
other by the Portuguese master Paes Antуnio Ferreira for Orlando de Albu-
querque [205].
The bookplate by Zoltán Vén made for Dr. Rudolf Prнbyљ in 1981 [206]
once again takes us to the XVIIth century. It is obviously dedicated to the
famous anatomist, the rector of the Prague University Jan Jessenius. For it is
him who is depicted both as a portrait and as a figure at work. With a share
of cynic mockery the artist placed the tablet with the inscription «ex libris»
into the corpse’s abdomen. Wouldn’t it be hard to survive for the anatomists
if they weren’t cynical? Here is another proof — the bookplate created by the
German artist Willi Geiger [207]. Just a head. Just a head on a dish. As you can
well see, it’s easier to shoot oneself than read the owner’s name.
What’s there after anatomy? Ok, genetics! There are quite few bookplates
related to genetics. Why should artists need genetics after all? Still I will show
you one ex libris with the double DNA spiral. This is the work by the artist
Oswin Volkamer for Dr. Manfred Kretschmar [208].
And now let us deal with dermatology. This time I am confronted with
a real choice problem, since I have to pick out just a few most interesting
bookplates from dozens. For instance, I doubt very much that you will be ex-
cited to see the bookplate owner’s figure embracing a heavy volume entitled
“Skin and Venereal Diseases”. Have a look instead at the witty work of the
174

175. Russian artist Victor Shapil, who emigrated to Austria long ago, made in 1990
for Dr. Emil Kunze [209] — it provides valuable instructions how to cope with
fungal disease of the foot! Or else look at the elegant ex libris made in 1993 by
the German graphic artist Heinrich Preuss for the same doctor [210]. It’s just
a leaf, but with a human skin pattern on it. Here is also the bookplate by
Bernd Hieke made for Lutz Kowalzick in 1999 [211] featuring skin hystology.
Extremely scarce are bookplates for acupuncturists, which is quite strange
in the light of the fact that this is one of the most ancient medical specialties.
Of course, it is more common in the East. As the legend runs, acupuncture
appeared in China about five thousand years ago, during the reign of the
Emperor Fu Shi (2852–2737 BC).
So this is how it all happened. One of the Emperor’s subjects started to
suffer from a terrible headache. He suffered day and night for many days in
a row. Once toiling his field the poor man hit himself incidentally on the foot
with the hoe. The hit foot became swollen, but the headache stopped. Since
then the local people started to treat headache by hitting their feet with
a stone. On hearing about this method, the Emperor ordered to make a stone
needle to replace a stone. Later it turned out that it was possible to treat
other ailments as well by stinging the needle at certain sites on the body.
The part of body extremely important for needle therapists was depicted
by the Russian artist Vyacheslav Zverev in 1979 pinning down the medical
specialty of Dr. V. Garats in a most unambiguous way [212]. This ex libris fea-
tures a human ear with needles sticking from it.
Bookplates for infectionists are not common either. The 1974 work by the
Czech author Naděžda Plíšková for Dr. Karel Samšiňák [213] is such a rare ex
libris. It resembles very much an illustration from a manual on tick-borne en-
cephalitis — a viral disease, transmitted by the character in the picture stick-
ing to the ear and known in medicine as a “blood-sucking parasite”.
Since we have started to talk about parasites, let us see the intriguing ex
libris made by the French master Julie Charlot for Professor Raphael Blan-
chard [214], a famous French parasitologist, an actual member of the French
Medical Academy. Just in case this book happens to be read not by a doctor,
but by, let’s say, a graphic lover or, worse, an artist, I will explain that parasitol-
ogy is a science studying human parasites and diseases they cause.
175

176. In the circle frame above made by an ascarid is featured a zouave, a French
colonial field soldier. He is concentrated on extracting an ascarid from his
shank, wrapping it around a stick. There is a motto on the frame saying “La-
beur est mon desduyt” or “My labor will be left after me”. Below is another
frame made by two tapeworms. The magnifying glass that completes the
composition reminds us of the main examination method of the bookplate
owner. Inside the frame is an hourglass and the mosquito Anopheles maculi-
pennis, the malaria transmitter. I have to add that Mademoiselle Julie Charlot
was an artist at the parasitology laboratory, and working on this bookplate
followed the owner’s instructions.
For the benefit of those readers who have no relation to medicine it is my
pleasure to explain to them that the ascarid and the tapeworm known also
as helminths are nothing else but belly-worms. It is these creatures, among
others, that parasitology deals with.
And now is the turn of my favorite topic — cardiology. How easy it is to
get carried away! I suppose it is a good idea to show two very different book-
plates created for my American colleague Norman Shaftel. Here is a very cu-
rious picture by the artist Enrico Vannuccini [215]. A quite pretty and quite
undressed lady is sitting on the skeleton’s knees and looking intently at the
heart, which she is carefully holding in her hands. Among other medical at-
tributes is a stethoscope and a cardiogram. The motto above “Evil: the death’s
heart” is rather unusual, especially when you try to translate it into Russian.
In stark contrast to this romantic image stands another bookplate for the
same doctor featuring a stylized and almost caricature heart (together with the
stylized snake) designed by the Czech author Ladislav Josef Kaљpar [216].
Of course, I cannot miss the occasion and show a couple of bookplates
made for me. You can look at the 2005 ex libris by Victor Kobzev [217] for
a long time under a magnifying glass and still keep discovering new details.
It’s not only about my work, but about my different hobbies, too — we’ve
been acquainted for too long with Victor Victorovich. As for the heart hang-
ing on a chain from a mountain peak, it was most probably inspired by Yury
Vizbor’s song “My heart’s in the Fann Mountains”.
Olga Keleynikova’s work is as laconic as Victor Kobzev’s is eloquent. On the
face of it her 2010 etching [218] has a conventional plot featuring just a bowl
176

177. with a snake and a heart. However, the heart is evidently seen as a high-calo-
rie product intended for feeding infants.
Admitting my bias, I will nevertheless allow myself to single out cardio
surgeons from the surgeon’s brotherhood we are going to talk about later.
From all bookplates I have on the subject I especially like the two by Irina
Panaskova from Lithuania. One of them was made for Dr. Nina Scribanu [219].
An amazing scene: a masked face, a head with a scalpel, a heart on one pan of
the balance and the Georgetown University on the other. The second book-
plate was designed for someone called Oksana [220] and is very reserved
containing nothing but scalpels, a pair of tweezers and a heart.
Microbiologists do not often catch artists’ attention. The famous Italian
collector Nicola Carlone is an exception. We have seen already a couple of his
bookplates and here are two more with a similar plot. The first one was made
by Leonid Stroganov from St. Petersburg [221]. The artist depicted a lion (that
must be the professor’s Zodiac sign), under whom, in full accordance with the
owner’s profession, swarm numerous microorganisms and protozoans (one-
celled animals). The second bookplate was made in 2006 by Yuri Yakovenko
from Belorussia [222]. Here the same “microscopic objects” are shown as if
observed through the microscope lens. Artists say that the professor took his
time to explain to them what his beloved microorganisms should look like.
It may well be that Professor Hansetto Zaun is not at all a microbiologist.
This I cannot say for sure, but the ingenious bookplate created for him by the
German author Gunther Kressl [223] surely demonstrates all the attributes of
microbiology — a microscope and a Petri plate behind the rickety fence.
On my list after microbiologists come the researchers. Unfortunately, this
specialty is not particularly popular in the ex libris art either. Anyway, here
is a rather interesting bookplate designed by the artist Henry-André for Dr.
Joseph Chevalier, the head of the Laboratory of Pharmacology and Medical
Materials under the Paris Faculty of Medicine and dated 1899 [224]. Below are
chestnut leaves, the symbol of Auvergne where the bookplate owner came
from. In the center is Dr. Chevalier himself, in his own laboratory, in the mid-
dle of some scientific experiment on a dog fixed to the desk. Above is a large
scythe with a snake coiling around its handle. The motto says “Le temps est
un grand maigre” or “The time is a great faster”. According to the bookplate’s
177

178. author, it means that the time spent on the experiment does not always cor-
relate adequately with its result.
Neurology is a clinical specialty. And, therefore, much more bookplates
deal with the subject. As for their artistic value, they are not all quite up to it.
Still have a look at the “neurologic” work by the Estonian master Richard Kaljo
dated 1961. Here the Tartu neurologist Heino Hoor is checking the knee reflex
of a very attractive lady [225].
Neurosurgeons are somewhat luckier. Their specialty is represented by
what is to my mind a very stylish work produced by the artist E. Lindeman
from Latvia for Väino Lippus in 1962: inside the frame is the brain, the scalpel
with a drop of blood and the snake [226].
A very nice bookplate in my collection represents nephrology. This is the
work of the non-professional Russian artist working as an ambulance doctor
Nikolai Filgus made for Dr. R.A. Sultanbaev: [227] the scalpel is cutting apart
a snake that is trying to swallow a kidney. A highly “nephrologic” inscription
says «Dum mingo vivo» or “I live while I urinate”.
It is quite natural that many bookplates are made for our colleagues oncol-
ogists. Only those made for Veniamin Victorovich Khudoley, whom we have
already mentioned in this book, are enough to compose a whole album. I will
show only one of them that has deeply impressed me. This is the last work by
the St. Petersburg artist Natalia Komelfo (Melnikova) in the “from patient to
doctor” genre [228]. A hospital bed, a table with medicines. Across the wall
above the bed are scribbled the doctor’s telephone number and name. And
that’s all! Could anything say more than that?!
And here is the bookplate entitled “Cancer” designed in 1999 by the
Ukrainian artist Oleg Danisenko for Joop Sliep [229] — not very emotional,
but quite original. Oleg likes to picture various fantastic mechanical creatures
in his works. One of them is before you.
And what about otorhinolaryngology? About one hundred years ago
Henry-André engraved for the ENT specialist René Miégeville one of my most
favorite bookplates [230]. The plot is the reversed Lafontaine’s fable «The
Wolf and the Stork»: it’s not the stork who extracts the bone from the wolf’s
throat, but it is the wolf who is doing a surgery on the stork, setting foot
on the volume of “The Surgical Anatomy of Head and Neck”. The inscription
178

179. under the genre scene runs “Now the wolf may return the favor to the stork”.
There is also a motto in the lower part of the ex libris: “Scientiae nulla nox” or
“There is no night for science”.
A very beautiful and also very “medical” bookplate on the same subject
was produced by Enrico Vannuccini for Dr. Bernard J. Ronis [231]. It features
the structure of the epipharynx, ear and larynx. In the left lower corner is an
audiogram, an elegant ear trumpet and a tuning fork.
Now let us proceed to ophthalmology. Here is a bookplate by the German
graphic artist Frank Sepp for Dr. Schulze-Oben [232]. My guess is that fea-
tured in the bookplate is the German physicist and doctor Hermann Ludwig
Ferdinand von Helmholtz (1821–1894), thinking over his theory of accommo-
dation. Anyway, it’s the accommodation scheme that is shown below.
And now please look at the surrealistic work made in 1987 by the artist
Zdenek Bugan for Dr. Anna Lerperger [233]. I would hesitate to classify it as
a medical ex libris but for Dr. Gernot Blum who included it into his book «Ex
libris for Doctors».
The next on the list is pediatrics. Rich choice! Here is an ex libris dated 1914
by the artist Henry-André, whom you know well already, for Dr. Henri Vignes
[234]. Against the background of the owner’s initials made of intertwined vines
is a nude with a leaf in one hand and a bunch of grapes in the other and a baby
in a cradle. The motto says “Amotis foliis, splendens amoris surget fructus” or
“Behind the leaves a splendid fruit of love grows”. The woman seems to be no-
body else but Eve. It is Eve who is conventionally represented as covering her
loins with a grape leave, while Adam uses a fig leaf for this purpose.
Quite novel is the bookplate made by Otto Hans Beier for Dr. Gertel [235]:
a snake with a skeleton in its mouth has wrapped around the poster holder.
The poster demonstrates the main dangers awaiting the kid.
To talk about psychiatry in ex libris, it would be sufficient to draw on Ger-
not Blum’s collection. I have about half hundred of his medical bookplates
and I will do my best to choose a few that show different facets of his profes-
sion. Here is an etching by the Lithuanian master Аlfonsas Čepauskas [236],
apparently symbolizing liberation from the mental illness achieved by the
plate owner: the doctor is cutting with scissors the shackles, confining the
patient.
179

180. The next work was produced in 2008 by the collector’s countryman graph-
ic artist Andreas Raub [237]. It must be demonstrating the doctor’s ability to
figure out what’s going on in the patient’s head. He is literally reading in the
patient’s mind like in an open book.
The following two bookplates were made by the artist Zoltán Vén. They
remind us of such important psychiatric problems as schizophrenia [238] and
alcoholism [239].
In conclusion, I will show the ex libris by master Hedvig Pauwels [240]. As
you may well see, it is about drug addiction and substance abuse: cigarettes
and alcohol are in the same pile as syringes and tablets.
Cigarettes will serve us as a link to get to the next medical specialty — crit-
ical and intensive care. Only recently I received a very becoming bookplate
as a present from the artist Tatiana Kozmina who lives in the ancient Russian
town of Staraya Ladoga [241]. Does this fact account for the old Slavic style
of her lithography? With soft humor and enough precision the bookplate il-
lustrates such an unpleasant thing as restoration of the regular heart rhythm
with the help of electrical current. On the left is the doctor, that is myself, with
my vices — a cigarette and a cup of coffee. The arrow aimed at the patient’s
heart stands for treatment with electricity. And on the right is a charming
lady who feeds tablets to the patient. I was very much amused by the au-
thor’s self-irony. The woman is, of course, the man’s guardian angel and so
she has wings. But she also has hooves and a tail, which is quite in tune with
my idea of women.
And now let us see to radiologists. Here is Henry-André again who was
also the author of some “X-ray” bookplates. You must have guessed that I am
really keen on this French master who worked at the turn of the XXth century.
I can boast of as much as twenty of his medical ex libris in my collection. More
than ten are presented in this book.
One of them was made for Dr. J. le Bayon [242], who studied roentgenol-
ogy since the very beginning of this discipline. Pay attention that the book-
plate is dated 1899 and the X-rays were discovered by the German physicist
Wilhelm Conrad Rцntgen (1845–1923) in 1895. In fact, it’s not an ex libris at
all. Can you see the words «ex museo»? The plate was actually made for the
unique collection of X-ray pictures assembled by Dr. Bayon. Central to the
180

181. composition is the skeleton (X-ray picture) pointing at the battery with one
hand and at the motto “Per lucem ad lucem” or “Through light to light” with
the other. In the upper left quadrant of the picture is the traditional symbol
of a snake and a mirror with a large letter “X” inscribed in the middle of it, “X”
standing for “X rays”. Below are roentgenograms of rats, chameleon and two
lizards who are apparently holding a cathode tube.
An interesting work was produced in 1962 by the French master Jean Mar-
cel Bertrand for Pierre Séjournant [243] featuring an X-ray picture of a hand-
shake.
Alas, we have a lot of problems with the emergency medical care — our
next issue — in Russia. There are few other countries in the world where
ambulance doctors work in such conditions. To finish with the subject, I will
show the bookplate by an unknown Hungarian artist for Jуzsef Kismárton
[244]. The plot, as you can see, is quite standard: the Death with a scythe runs
away at the sight of an ambulance car.
Dentistry is a special ex libris domain. It is actually beyond my understand-
ing why there is such a huge number of bookplates for dentists. Is it that
toothache is artists’ professional ailment? On the other hand, among the
dentists are such famous collectors as Norbert Nechwatal from Germany and
Wout Meulemans. I especially like the bookplates of the latter.
Here is a very picturesque work by the Czech author Adolf Born [245]. You
can tell at the first glance that it was made for a Dutch doctor. Next comes the
bookplate by master Lies van Vlijmen from the Netherlands [246], dedicated
not only to Wout Meulemans, but also to his wife Miets, who, by the way,
is also a well-known collector. The artist must have conveyed his own vivid
memories from visiting the dentist’s office.
A good sense of humor is shown in the 1996 ex libris by Sergey Tyukanov
[247]. The artist seems to be totally convinced that the dentist sees teeth eve-
rywhere he looks. Yuri Borovitsky’s [248] ideas about stomatology are no less
novel in his 2006 work — just look at this attractive girl who is going to have
her teeth fixed by a no less attractive otorhinolaringologist.
We cannot neglect other dentists, though. Here is the bookplate by the
artist Otto Hans Beier for Dr. Alfred Thielmann [249]. From the picture we
can learn that dentists are just as smart as anybody else. The doctor not only
181

182. deals with teeth, but also reads books. There’s even Plato’s bust on the library
shelf.
And this is the work produced in 1985 by the Hungarian author Josef
Nechanszky for Dr. Lászlу Petrikovits [250]. I think I know what the piss pot is
doing here. After such treatment the patient may not even need it, though.
Now we move on to traumatology. It is not a secret that many artists are
hard drinkers, and so home accidents happen to them now and again... This
is to say that bookplates for traumatologists are also many. One of them is the
ex libris by the artist Henry-André for Dr. Henri Duclaux [251], which calls for
a small comment. In the center of the composition is a young man standing
on the tree roots and most probably symbolizing health. With one hand he
points to a child on crutches and with the other to the well-known trauma-
tologic and orthopedic symbol of a writhen tree tied with ropes to a straight
pole. Below runs the motto “Scientia naturam corrigit” or “Science corrects
nature”.
The piece for Dr. Mario Marques Tourinho [252] by an unknown author
hardly requires explanations — just a specialist at work. A small funny man
is diligently driving nails with a large hammer into a metal plate that joins a
broken humerus.
The next block is about urology. Look at the most “urologic” ex libris of
my whole collection. This is the work of the Czech artist Marina Richter for
Dr. V. Heřman [253]. The specialty of the bookplate owner is made utterly
clear through the demonstrated use of the urinary catheter. The characters
are dressed up in old-fashioned costumes, which makes sense because the
catheter was invented by ancient Greeks or ancient Arabs. A third version
also exists according to which it was the outstanding American politician,
scientist, journalist and publisher Benjamin Franklin who devised the cath-
eter in the XVIIIth century to help his ill brother John. Actually, Franklin was
a great inventor: we owe to him lightning rod, bifocal glasses, a rocking chair…
Should you forget what he looks like, you can easily refresh your memory by
looking at a one-hundred dollar bill.
Now let’s talk about pharmacists. As a matter of fact, we touched the
subject already when we talked about the mortar and pestle as a medical
symbol. Ex libris for pharmacists and apothecaries are surprisingly plenty.
182

183. To begin with, let us look at the old bookplate created by the French XVIIIth
century artist Collin for the main apothecary of Nancy Rémi Willemet [254].
Apart from the medallion with a rather good-natured snake you can see the
usual attributes of a retort, a bottle with medicine and a mortar and pestle.
In the following ex libris the graphic artist Marcel Haščič from Slovakia
depicted the bookplate owner Lodewik Deurinck [255] — or at least this is my
guess — against the background of apothecary shelves with different ves-
sels. One of them, according to the sign, contains a homunculus. The highly
esteemed pharmacist himself is standing on a balance pan while carefully
weighing something on another balance.
The author of the two other works is the artist Zoltán Vén. These book-
plates refer to the time when no big difference was made between pharma-
cists and alchemists. The ex libris for Ruth Jensch [256] and the ex libris for
Stefania Sartoris [257] both include a bat under the ceiling and living water
on the counter. And they both feature a multitude of vessels on the shelves
with intriguing signs. But the second bookplate has two additional charac-
ters under the counter. These little fellows are obviously brewing a magic
potion that should include snake poison and rooster blood. In the first plane
is also a large pot with nettle.
Oh yes, the nettle is a very important plant for medicine. It is also featured
in the bookplate by an unknown author for Dr. V. Heřman [258]. Here the
nettle is drawn with minute precision, as if for a botanical text-book. I almost
forgot to say that this work represents the “phitotherapy” section.
Slowly, but inevitably we are approaching the finish line and our last but
one stop is functional diagnostics. We have seen already the “X-ray” book-
plate by the artist Jean Marcel Bertrand for Dr. Pierre Séjournant. Now let
us look at the “ultrasound” ex libris by the same author created a bit later,
in 1963 [259]. I find this intrauterine picture of a baby very emphatic.
Functional diagnostics is also present in the work of an unknown artist
for professor Frank Norman Wilson [260], the very one who in 1930s, as you
well know, suggested the six thoracic augmented unipolar ECG leads. This
invention enables us not only to diagnose the myocardium infarction, but
also to determine with precision its location and assess the scale of the heart
muscle’s injury. In the center of the ex libris is placed the scientist himself
183

184. peering inside the heart. All around are figures and diagrams illustrating the
basic theoretical elements of electrocardiography taken from the professor’s
scientific papers.
Finally, we have reached our last section — surgery. Surgeons have the
reputation of tough guys. Their motto is first cut, then look! Do you remem-
ber this famous joke? One day a therapist, a psychiatrist, a surgeon and
a pathologist went hunting, to shoot ducks. Here the first duck flutters out
of the reed. The therapist aims while thinking, “A duck! Or not a duck? No,
it does not look like one. Most probably, it’s a duck! Or maybe not. A duck or
not a duck?” In the meantime the duck flies away. In a minute another duck is
above. The psychiatrist thinks, “A duck! Sure, it’s a duck! But it is I who knows
that this is a duck. Does the duck know that it is a duck?” In the end, the sec-
ond duck flies away, too. Then appears the third one. The surgeon fires two
stocks at once without thinking. The duck falls down. The surgeon turns to
the pathologist, “Hey, colleague! Check it out! Was that a duck or what?”
It is not surprising that the traditional plot for a surgeon’s ex libris is the
bookplate owner at work, in the operating room. As an example, I will show
the 1961 work by the graphic artist Aleksey Yupatov for Professor A. Liepu-
kalns [261]: three surgeons bend over the operation field and the nurse has
the surgical instruments laid out near her… on a book! There are some more
books nearby and one of them has an easily legible author’s name — Bur-
denko. This name is familiar to any soviet (or post-soviet) doctor even if the
doctor is not a surgeon.
A member of the Russian and many European academies, the founder of
the Russian neurosurgery and, by the way, a participant of four wars Nikolai
Nilovich Burdenko (1876–1946) saved thousands of ill and wounded soldiers.
This will probably outweigh at the Last Judgment the fact that he chaired
the notorious “Special Commission for Determination and Investigation of
the Shooting of Polish Prisoners of War by the German-Fascist Invaders in the
Katyn Forest”.
A similar composition — a surgery table and three masked surgeons op-
erating — was also utilized by the artist Zoltán Vén in his work for Dr. Roland
Freund [262]. Only the no-shade lamps are more advanced, and the surgery
table is represented as a skull.
184

185. The bookplate by the artist Willi Geiger for Dr. Bruno Dirr [263] looks more
intimate. We see two surgeons totally absorbed by their work at the surgery
table.
This is about all I wanted to say and, which is more important, to show
concerning medical ex libris.
Now I wonder, looking back at my own work, what it amounts to in the
end. This small book is a compromise between the desired and the possible.
If I had taken a pure scientific approach, I would have put here those works
that are necessary to cover all medical symbols without exception, all medi-
cal specialties and so on. But some bookplates I like less than others and so I
decided not to show them.
If I had written this book as a graphic art lover or an ex libris collector,
I would have shown only those bookplates that are best from the esthetic
point of view, ignoring all the diversity of medical ex libris. So when choosing
appropriate works for this book I was in a state of constant disaccord with
myself trying to choose the most beautiful ones, but so that they would give
the idea of diversity!
There is also the volume constraint. The book contains over 260 works by
162 authors (excluding unknown ones) from 25 countries, which is, actually,
quite a lot. Artists, they too, posed to me a big problem. I just adore works by
some of them, but they do not have medical bookplates — at least I could not
find any so far. I do not give up, though. I hope that after a while this book will
accumulate new interesting facts and bookplates that please the eye. And I
cherish the thought that even as it is it will be curious to my colleagues and
will provide an additional stimulus to the artists not to forget about doctors
in their works.
But before you — probably, with a sigh of relief — close this book I will use
my author’s privilege to thank all those people without whom the very idea
to write such an opus would have never crossed my mind.
The first tribute must be surely rendered to my father Victor Moiseevich
Shubik. Since I was 10-12 years old my father got used to taking me to the
Hermitage and the Russian museum on the weekends. It would have been
quite impossible for him to talk me into wasting the only day off school on
some excursion but for one important circumstance.
185

186. After trotting the museum halls, which I looked upon as an inevitable evil,
we went to the “Lyagushatnik” or “The Frog Place”, an ice-cream parlor in the
Nevsky prospect, which got this nick-name for the green plush sofas it was
furnished with. It was the first café in Russia, by the way. And it’s a shame
that it no longer exists in St. Pete. The visit to “Lyagushatnik” was the climax
point of the day, looking forward to which I endured all sufferings. So for an
ice-cream in that wonderful place I would not object to visiting even two
museums!
The next step was made due to my father’s close friend and fellow student
Professor Vladimir Mikhailovich Bresler, a well-known physiologist and ecolo-
gist, a person of great learning and encyclopedic knowledge, who was the
idol of my childhood and youth. It was always interesting to talk to him, what-
ever the subject! Back at that time Vladimir Mikhailovich collected graphic art
and was a skillful wood carver (we still have some of his works decorating the
walls of our flat), and wrote books not only on medicine, but also on art. And
he still writes them! The Breslers’ house was stuffed with books on oil paint-
ing and graphic art to the extent it was possible living in the Soviet Union. My
first books on the subject were received from him.
And then, many years later, by some twist of fate helped by cardiology
issues Victor Kobzev, an ex-submarine officer and a graphic artist, living with
his wife in the company of five dogs and about twenty cats in a small wooden
log hut (izba) on the bank of the Bolshoye Kavgolovskoye lake not far from
Saint Petersburg, entered my life. In this first artists’ workshop I have ever
visited in my life I could see and touch a real etching printing press and all
the special needles, gravers, scrapers and other tools, to inhale, so to say, the
very air of the graphic art. Starting from this acquaintance the notion of “ex
libris” became something close and tangible. It was for some small additional
impulse to make it part of my life.
And then I became acquainted with Veniamin Khudoley, whom I have
mentioned in this book on multiple occasions. Before meeting Khudoley I
had only peeped into the world of graphic art from outside, while he had
long been an insider. Or, to put it better, he was really part of it, and a big part
at that! He knew all the artists, and all the artists knew him. Every time I saw
him, even if we met to discuss some important problems having to do with
186

187. nothing else but cardiology, he would always fish out from his swollen brief-
case some bookplates and exhibition catalogues to share his plans for the
nearest and distant future. Within the two years that I knew him I discovered
more about graphic art than during all my life, part of this knowledge com-
ing from his books “Bookplates of the Russian Gentry”, “Bookplates and the
Romanov Family”, “Modern Saint Petersburg Ex Libris”…
And then it took off! Veniamin introduced me to the artist Volodya Veresh-
chagin who showed and told me a lot of new things in his Tsarskoye Selo
workshop. Then came other workshops, all so different from one another, of
Latif Kazbekov and Oleg Yakhnin, of Yuri Nozdrin and Olga Keleynikova, of
Sergey Tyukanov and Boris Zabirokhin, of Yuri Borovitsky and Leonid Kuris.
And I also met many other artists, all unusual, interesting and outstanding
personalities. As a matter of fact, all these people are responsible for the ap-
pearance of this book. I am infinitely grateful to them for all the works they
have been giving me as presents and even more so for their friendship. For it
is this friendship that makes me, and now you also, dear colleagues, feel part
of the magic world of ex libris.

189. Об авторе книги
Юрий Викторович Шубик — доктор медицинских наук, профес-
сор, кардиолог-аритмолог — родился в 1956 году в Ленинграде.
В 1979 году окончил I Ленинградский медицинский институт имени
академика И. П. Павлова (ныне Санкт-Петербургский государствен-
ный медицинский университет). Работает в научно-клиническом и
образовательном центре «Кардиология» Санкт-Петербургского го-
сударственного университета в должности заместителя директора
по научной работе и руководителя отдела аритмологии (он же Севе-
ро-Западный центр диагностики и лечения аритмий). Автор трёхсот
научных работ, в том числе девяти монографий и глав монографий.
А ещё — категорически ненаучных: «Иной взгляд на аритмии», «До-
кторская колбаса» и других.
About the Author
Yuri Viktorovich Shubik, Doctor of Medical Sciences, professor, car-
diologist-arrhythmologist, was born in Leningrad in 1956. In 1979 he
graduated from the First Leningrad Medical Institute named after the
member of Academy I.P. Pavlov (now called the Saint Petersburg State
Medical University). He works at the Scientific-Clinical and Educational
Center “Cardiology” under the Saint Petersburg State University as the
Deputy Science Director and the Head of the Arrhythmology Depart-
ment (also called the Northwest Center for Diagnostics and Treatment of
Arrhythmias). Yuri Shubik is an author of 300 scientific papers including
9 monographs and monograph chapters as well as of some strictly un-
scientific works such as “An Alternative View on Arrhythmias” and “Doc-
tor Sausage”.

190. Хотелось бы поблагодарить
за ценные замечания, критику, атрибутацию некоторых книжных знаков,
помощь в переводе с разных языков, оформление книги и прочее
Игоря Булатовского, Владимира Верещагина, Виталия Гусева,
Алексея Захаренкова, Евгению Звонарёву, Латифа Казбекова, Марата Казбекова,
Ольгу Келейникову, Михаила Медведева, Александра Михайлова, Юрия Ноздрина,
Елену Петрову, Екатерину Птичкину, Ирину Смирнову, Сергея Тюканова,
Александра Фрумкина, Николая Чигарева, Светлану Шубик, Киру Худолей,
Йоса и Агату ван Ватершоот.
Я искренне признателен Библиотеке Российской Академии наук в лице ее директора
Валерия Леонова и заместителя директора по научной работе Ирины Беляевой,
а также Российской национальной библиотеке и персонально хранителю книжных
знаков отдела эстампов Елене Ехлаковой за предоставленные качественные
изображения некоторых редких экслибрисов.
За финансовую помощь огромное спасибо ЗАО «Дорожное радио – Санкт-Петербург»,
ЗАО «Инкарт», ЗАО «Синто», Евгению Киселёву, Александру Крепаку,
Денису Минкину, Эдгару Потёмкину, Александру Склярову.
Благодарю ЗАО «Байер» за информационную поддержку.
So I would like to thank for valuable critical comments, attribution of some bookplates,
translation from a number of languages, the book’s design and other things
Igor Bulatovky, Vladimir Vereshchagin, Vitaly Gusev, Aleksey Zakharenkov, Evgenia Zvonareva,
LatifKazbekov, Olga Keleynikova, Mikhail Medvedev, Aleksandr Mikhailov, Yuri Nozdrin,
Yelena Petrova, Yekaterina Ptichkina, Irina Smirnova, Sergey Tyukanov, Aleksandr Frumkin,
Nikolai Chigarev, Svetlana Shubik, KiraKhudoley and Jos and Agaath van Waterschoot.
I am deeply indebted to the Library of the Russian Academy of Sciences in the person
of its Director Valery Leonov and its Deputy Director Irina Belyaeva. I am also sincerely grateful
to the Russian National Library and my special thanks go to the ex libris keeper
Elena Ekhlakova of the Prints Department who provided me with quality images
of some rare bookplates.
For the financial help I am most grateful to the ZAO “Dorozhnoye radio – Sankt-Peterburg”,
ZAO “Inkart”, ZAO “Sinto”, Yevgeniy Kiselev, Aleksandr Krepak,
Denis Minkin, Edgar Potyomkin and AleksandrSklyarov.
And I greatly appreciate the informational support I received from the ZAO “Bayer”.