Successfully reported this slideshow.
We use your LinkedIn profile and activity data to personalize ads and to show you more relevant ads. You can change your ad preferences anytime.

Goncharov

И. Гончаров
Обломов и обломовщина.

  • Be the first to comment

  • Be the first to like this

Goncharov

  1. 1. www.proznanie.ru ГОНЧАРОВ ОБЛОМОВВ истории мировой художественной культуры породни случаи, когда произведения, горячо воспринятые современниками, какочень злободневные и необходимые, с течением времени не утрачивают по только своего объективного значения, но и своейзлободневности, казалось бы преходящей. Напротив, новые поколения, обращаясь к «старым» образцам, открывают нечтосозвучное именно их современности. История переставляет акценты, и на переднем плане часто высветляется то, что казалосьвторостепенным или было вовсе незаметным.Роман И. А. Гончарова «Обломов» — одно из популярнейших произведений классики. С тех пор как критик Писарев заявил новыходе романа, что он, «по всей вероятности, составит эпоху в истории русской литературы», и пророчил нарицательный смыслвыведенным в нем типам, не найдется ни одного грамотного русского, не знающего хотя бы приблизительно, что такоеобломовщина. Роману повезло: через месяц после появления он нашел не просто толкового рецензента, по серьезногоинтерпретатора в лице Добролюбова, причем сам автор, далекий от воззрений и тем более практики революционнойдемократии, к тому же человек крайне ревнивый и мнительный, всецело согласился со статьей Добролюбова «Что такоеобломовщина?». Он советует П. В. Анненкову непременно прочесть статью: «Мне кажется, об обломовщине, то есть о том, чтоона такое, уже сказать после этого ничего нельзя... Двумя замечаниями своими он меня поразил: это проницанием того, чтоделается в представлении художника. Да как же он, не художник, знает это?» Сходство во мнениях между писателем икритиком облегчает и читателю путь к пониманию романа, прежде всего его социального смысла, и во многом определяет егосудьбу. «Впечатление, которое этот роман при своем появлении произвел в России, не поддается описанию,— вспоминал сороклет спустя князь П. Кропоткин.— Вся образованная Россия читала «Обломова» и обсуждала «обломовщину».Критика старого уклада одушевляла Гончарова. Она определила и пафос выступления Добролюбова. Его логически четкая идоступная даже отроческому восприятию статья, ставшая на годы манифестом русской интеллигенции, памятна всем сошкольных лет. В судьбе погибающего от праздности Обломова Добролюбов увидел несомненный признак и даже символразвала старого строя, сигнал неотложности далеко идущих перемел, и в смутной неудовлетворенности вроде быблагоденствующей Ольги Штольц — симптом будущего обновления. Верный своему принципу — «толковать о явлениях самойжизни на основании литературного произведения» — критик обратил исключительное внимание на актуальную общественнуюоснову того национального явления, которое Гончаров обозначил словом «обломовщина». Статья Добролюбова дала оценку исамому историческому явлению, и обличительной роли романа. И Обломову, как помещику по положению, как «лишнемучеловеку» по месту в жизни, был вынесен заслуженный приговор.С годами к захолустным Обломовкам предприимчивые Штольцы провели дороги, перешагнули мостами через дремучие овраги,вовлекая и эти «благословенные уголки земли» в свое прибыльное «дело». С проникновением буржуазной цивилизации жизньобломовцев утрачивала и свою привлекательную сторону — патриархальную простоту быта, нравов грубых, но естественных,связь с жизнью природы. И вот тогда-то многим людям Обломовка стала казаться потерянным раем, чуть ли не идеаломисконно человеческого существования.К концу прошлого века в понимании «Обломова» и обломовщины возобладали тенденции, которые, впрочем, сложились ещепри появлении романа. Аполлон Григорьев замечал: «Для чего же поднят весь этот мир... с его настоящим и с его преданиями?Для того, чтоб надругаться над ним во имя практически-азбучного правила... Для чего в самом «Сне» — неприятно резкая струяиронии в отношении к тому, что все-таки выше штольцевщины и адуевщины?» «Герои нашей эпохи — не Штольц Гончарова...да и героиня нашей эпохи...— не его Ольга, из которой под старость, если она точно такова, какою, вопреки многим грациознымсторонам ее натуры, показывает нам автор, выйдет преотвратительная барыня с вечною и бесцельною нервною тревожностью,истинная мучительница всего окружающего, одна из жертв бог знает чего-то». Добролюбову противостоял и ведущий критикконсервативного журнала А. В. Дружинин. В поздних славянофильских критиках обличительная тенденция Гончаровапредставала утверждением национального типа, но, к сожалению, испорченным сухим доктринерством.Например, по мнению одного из них, Гончаров, намереваясь критиковать действительность, на самом деле создал ей апофеоз вобразе героя — положительного национального типа, коренного и вечного. Наоборот, все обличение, в особенности в «СнеОбломова», отравлено фальшью и бесплодием.Идейный план романа был перекошен. Мнения, подобные этим, часто встречались в критике, и позднее они использовалиглавную художественную слабость в гончаровской картине видения жизни.Почти все критики сходились на том очевидном и для любого читателя обстоятельстве, что добродетель, воплощенная в лицеактивного человека действия и противопоставленная пассивному герою, намечена декларативно. И, конечно, на фоне такойсхемы «добра» носитель «зла» выигрывал уже потому, что он не схема, не говоря об иных, более глубоких его преимуществах.Прямолинейное сведение характера Обломова к обломовщине, а затем — с другой стороны — неумеренные в их адрес восторгии «оправдания» вредили не только критическому, но и его утверждающему, положительному смыслу. Для нашего современникаи крепостное право, и штольцевское «обновление» России — давняя история. И если роман Гончарова продолжает жить, то,конечно, далеко не как педагогическое назидание, не только как предостережение современным лентяям и тунеядцам. Роман нестареет потому, что сохраняется главное я непреходящее содержание. Приблизиться к пониманию этого глубинного содержания— значит суметь отличить нечто обломовское от обломовщины, потому что, при несомненном единстве, Обломов иобломовщина — не одно и то же.
  2. 2. www.proznanie.ru«Какой ты добрый, Илья!» — восклицает Штольц во время предпоследнего приезда к Обломову. Он не раз говорит подобныеслова о доброте и достоинствах сердца друга. Добролюбов считает все это «большой неправдой». Критик в данном случае занятне столько искренностью обрусевшего немца, сколько идейной нацеленностью самого романиста: «Пет, нельзя так льститьживым, а мы еще живы, мы еще по-прежнему Обломовы».Речь идет, стало быть, о вытравлении обломовщины из Обломова. Если бы в псм не было ничего, кроме лени и паразитизма, тостоило бы таг; трудиться, «долго мыть, чистить», ожидая «толка»? Оказывается, стоит. Потому стоит, что под нездоровым отнеподвижности, от сытой праздности жиром скрыто золотое сердце Ильи Ильича, его «голубиная душа», его неподкупнаячестность и «чистая» доброжелательность в отношении к людям. Они гибнут втуне; «зарытое, как в могиле, какое-то хорошее,светлое начало», «как золото в недрах горы», неузнанное и бесполезное, достается преждевременно и только могиле. И в этомпоначалу незаметном, постепенном, но неуклонном умирании, в тихом и покорном разрушении своего сокровища заключенаглубокая трагедия Обломова.В последнее время словами «трагедия» и «трагическое» часто злоупотребляют почти безотчетно. И все-таки именно трагедия,какой бы натяжкой ей показалось это слово иному придирчивому пуристу. Ведь трагедия — это не только внезапная, пусть дажезаранее предрешенная насильственная смерть героя, вызванная роком, враждебной стихией, общественными катаклизмами илипротивоборством страстей. Высоких примеров такого рода трагедии мировая художественная культура предлагает, какизвестно, много. Вообще же единственно общее, и в этом смысле главное в трагедии, какие бы исторические и национальныеформы она ни принимала — гибель человека, достойного жизни, гибель, вызывающая чувство ужаса, скорби и острой жалости.Различные определения строгой теории литературы в основе своей вряд ли могут отказаться от подобного понимания: суть все-таки в этом.Посмотрим, за что же рано погибший Илья Ильич достоин был жить, что в нем вольно или невольно ощущаетсяпривлекательным, что в заурядной и неинтересной судьбе опускающегося человека вызывает горечь и жалость.Еще Добролюбов, а вслед за ним и другие критики изумлялись мастерству писателя, который построил роман так, что в немвроде бы ничего особенного не происходит, и вообще нет внешнего движения, точнее, привычно «романической» динамики, анеослабный интерес сохраняется. Дело в том, что под наружной бездеятельностью главного героя, под неторопливыми иобстоятельными описаниями таится напряженное внутреннее действие. Его ведущей пружиной оказывается упорная борьбаОбломова с наплывающей со всех сторон жизнью, его окружающей, — борьба внешне малоприметная, иногда почти невидимая,по оттого ничуть не менее ожесточенная.Напротив, ожесточенность лишь возрастает вследствие того, что, суетная в отдельных своих проявлениях, жизнь в целомдвижется неторопливо и неуклонно, подминая все ей враждебное, противное: прогресс прогрызает и сокрушает обломовщину, вобразе которой предстает в романе всяческая косность. Противоборство маленького лентяя и всей деятельной жизни обретаетчуть ли не философский смысл в конечном счете, хотя на поверхности — лишь одиночка, силящийся окончательно обезглавитьдеревянным мечом многоголовую гидру — практическую жизнь, преследующую его даже в мучительном сне.Кроткий Илья Ильич отчаянно и до конца отбивается от вторжения жизни, от ее больших требований, от труда и от мелкихуколов «злобы дневи». Будучи не прав в своем сопротивлении гражданскому долгу, он иногда оказывается выше и правеесуетных притязаний тогдашнего бытия. И, буквально не сбрасывая халата, не сходя со знаменитого обломовского дивана, онподчас наносит меткие удары по ворвавшемуся противнику.Гончаров вводит читателя в атмосферу этой борьбы с самого начала, сразу же намечая противоречия пассивной, хотя по-своемуи воинственной позиции героя. «Ах, боже мой! Трогает жизнь, везде достает»,— тоскует герой, уже выведенный из дремотыдвумя неприятностями: письмом старосты, в которое ужасно не хочется вчитаться, которое отложено, чтобы неприятность хотьчуть-чуть отодвинуть, отсрочить, и требованием хозяина съезжать с квартиры. А тут в полутемную, закупоренную комнатуврываются струи вешнего воздуха, слишком холодного для ее обитателя, привыкшего к духоте, чье «тело... казалось слишкомизнеженным для мужчины»: по очереди к Обломову залетают гости из внешнего мира. Это люди очень подвижные, по-своемуэнергичные; каждый из них мимоходом пытается стащить Обломова с постели, вовлечь в свой «активный» стиль жизни. Ониспешат и жить и развлекаться, у них много дел, и все вроде бы разные. Утренние визиты герою, которыми начинается роман,—целая галерея типов, характерных масок; некоторые из них потом больше п не появятся в романе. Здесь и пустой щеголь, ичиновник-карьерист, и обличительный писатель. Маски разные, а суть одна: пустопорожняя суета, обманчивая деятельность.Страницы, описывающие утренние визиты к Обломову, не сразу и не всеми были поняты и оценены в своем важном идейномзначении. Гончаров уже был известен, как искусный описатель, сотворитесь характеристик во «Фрегате «Паллада»; мастерствоего даже бегло очерченных портретов уже не удивляло. Поэтому силуэтные зарисовки визитеров могли представиться опытомеще одной демонстрации неоскудевающих возможностей художника-портретиста, зоркого «натуралиста» или «жанриста».Демонстрация подчас казалась самодовлеющей, не очень связанной с основным содержанием романа. Даже упрофессиональных литераторов возникало недоумение. «С какого целью почтенный автор привел эти три или четыреразнородные лица?» —задавался, например, вопрос в редакционной статье журнала «Русское слово» — того самого, кстати,журнала, где ведущим критиком и фактическим идейным руководителем стал позже Писарев, один из самых первых иблагожелательных истолкователей «Обломова». Между тем именно благодаря «выведению» таких «разнородных лиц»становится полнокровнее и выразительнее мысль о призрачной интенсивности существования «деловых» людей, наполненностиих жизни.
  3. 3. www.proznanie.ruЧтобы закрепить это ощущение у читателя, Гончаров идет даже на некоторую искусственность построения, которая напоминаетприемы старого театра или иных назидательных произведений литературы Просвещения: визиты не «пересекаются», не мешаютодин другому, между ними каждый раз остается некоторый интервал, достаточный, однако, для того, чтобы хозяин смогподвести итог очередной встрече и вынести свою оценку.Показательно, что оценки эти не только очень симметрично расставлены, но и однородны в своей основе и по своей сути. Так,после ухода Волкова Обломов сокрушается: «В десять мест в один день — несчастный!.. И это жизнь!.. Где же тут человек? Начто он раздробляется и рассыпается?..» и т. д. Судьба Судьбинского кажется ему отвратнее: «По уши увяз... И слеп, и глух, инем для всего остального в мире...» Посещение Пенкина вызывает очередной прилив сожаления: «Все писать, все писать, какколесо, как машина...» и т. д.Конечно, Илья Ильич лукавит. Говоря по поводу разных типов мнимой активности, что при одурелой беготне в присутствие илинепрерывном машинообразном писании по ночам для собственной жизни-то и не остается никакой возможности. Обломовпрежде всего стремится любой ценой как-либо нравственно обосновать свое безделье, позволяющее ему сохранять «своечеловеческое достоинство и свой покой», обеспечить «простор чувствам» и «воображению». И все те сами по себе сужденияОбломова о житейской многоликой суете не теряют своей справедливости. В них откровенно просвечивает собственноавторский взгляд. Может, правда, возникнуть сомнение в том, что писатель счел необходимым доверить свои раздумья одостойной человеческой жизни столь недостойному герою, который себя так бесповоротно компрометирует на самых первыхстраницах в своих мучительных попытках спустить ноги с дивана. Спор Обломова с Пенкиным о призвании литературы этосомнение снимает.«Пуще всего я ратую за реальное направление в литературе»,— самодовольно заявляет обличитель, «смело» карающий в своихстатьях (впрочем, в рамках «строгих, но законных мер») отдельные случаи мордобоя, взяточничества и «развращения нравов впростонародье», превозносящий самый свеженький образчик — «Любовь взяточника к падшей женщине». Тут апатичныйОбломов в неподдельном вдохновении, с каким-то даже злым «шипением» возмущается бездушным обличительством.Разумеется, произнеся длинную тираду о «гуманитете», Илья Ильич снова, зевнув, покойно возвращается на диван.Обломов остается Обломовым. Но па какой-то миг он преображается— и голос писателя-гуманиста прорывается сквозь соннуюоболочку сознания вроде бы «отрицательного героя». А в самом герое вдруг приоткрывается и мыслящий ум, и потаеннаястрастность в защите своих убеждений, и, главное, известная стойкость этих убеждений,— того подлинно человеческого начала,которое зародилось еще в маленьком Илюше среди мирного приволья Обломовки.Архитектурное совершенство романа порождено тем артистическим чутьем, которое подсказало наиболее в данном случаеподходящую форму подчеркнутой простоты построения. Здесь никакие композиционные фокусы и перебои в изложении недолжны отвлекать от тщательного и последовательного плавно связного исследования борьбы характера с самим собою и егонеотвратимого омертвения.Отмеченная простота доходит до прямолинейности там, где это не только оправдано, но и уместно,— в серии поединков героя(или, как теперь бы, возможно, сказали «антигероя») с людьми «дела», вернее,— с некими персонификациями разных видов«дела». Так после как бы подготовительных споров с шаржированными Волковым, Судьбинским, Пенистым, служащихсвоеобразной репетицией, Обломов атакует главную крепость «дела»: ибо в конце первой части па сцене появляется самШтольц. И с этим «положительным героем», с этим вечным укором своей пропащей жизни Обломов спорит все о том жепредмете — о полноценности бытия, о подлинном и мнимом жизне-строении.Очевидно, с какой планомерной неукоснительностью противополагает автор деятельного Андрея бездельнику Илье. Дляписателя Штольц неизмеримо значительнее гостей Обломова из второй главы. Он делает карьеру солиднее и устойчивее и идетпо официальной лестнице выше, чем Судьбинский; он наслаждается удовольствиями жизни полнее и осмысленнее, чем Волков;он, наконец, куда ближе к миру искусства, чем верхогляд Пеннин. Казалось бы, здесь Обломову нечем крыть, ему впору толькосмущенно молчать, подавленному торжествующей правотой своего преданного друга. Но истомившийся на деловых встречах иужинах с промышленниками, с которыми его так неловко пытается свести Андрей, Обломов снова бунтует. Он метко разбираетсвойства мира «вечной игры дрянных страстишек», в котором, как рыба в воде, чувствует себя честный Штольц, мирасоперничества и неистребимой скуки.Друг уклончиво возражает: «У всякого свои интересы. На то жизнь». Последнее слово вызывает новый прилив негодования:«Жизнь: хороша жизнь! Чего там искать? Интересов ума, сердца?.. Все это мертвецы, спящие люди, хуже меня, эти членысовета и общества!..» Илья говорит горячо и убедительно и о коммерсантах и о политиках: «Как, всю жизнь обречь себя наежедневное заряжание всесветными новостями, кричать неделю, пока не выкричишься!... Рассуждают, соображают вкривь ивкось, а самим скучно — не занимает их это; сквозь эти крики виден непробудный сон! Это им постороннее; они не в своейшапке ходят. Дела-то своего нет, они п разбросались во все стороны, не направились ни на что». И Штольц, поддержанныйявным авторским благоволением, ничего внятного не может этим Филиппинам противопоставить, бормоча лишь, что все это«старо». Под конец он прибегает к не лучшему приему, за который, однако, часто хватаются неправые спорщики: сводитразговор к личности противника. Пристыженный Илья смолкает, привычно покоряясь другу. И все же победа Штольцанеустойчивая, ибо он побеждает не своей силой, а слабостью Обломова.Так выявляется узел основного противоречия в романе, пронизывающего характеры главных героев, прежде всего самогоОбломова. Герой опротестовывает буквально каждый вид конкретной деятельности, который ему может предложить жизньдаже в лице лучшего, по мнению Гончарова, своего представителя. А сам предприниматель, честно и увлеченно цивилизующий
  4. 4. www.proznanie.ruотсталую страну с ее бесчисленными обломовками, остается для самого художника единственно приемлемым героем, как некая,пусть еще не до конца определившаяся общественная сила,— не высшим идеалом, но именно лишь приемлемым выходом!Оттого симпатии автора не принадлежат ему безраздельно, оттого и не может Штольц переспорить Обломова.В самом движении романа главное противоречие раскрывается прежде всего в том, что события из жизни героев и ихвзаимоотношения имеют, кроме своего очевидного и прямого смысла, еще другой, подспудный смысл, иногда добавочный кглавному, а иногда и заметно его изменяющий. Предлагается традиционный романический треугольник: молодая женщина суже пробудившимися, хотя и еще не отчетливыми запросами к жизни, полюбила человека, но обманулась в нем и в своихожиданиях, переболела горьким разочарованием и, повзрослевшая, отдала себя более достойному претенденту, который сумелсделать ее счастливой. Разочарованием хорошей, незаурядной женщины больно наказан первый — ее благодарнойпреданностью сполна вознагражден второй.Схема сюжета столь традиционна, что под нее без натяжки подходят многие произведения современной Гончарову литературы.Отсюда родился печальный казус: Гончаров заподозрил Тургенева в использовании его сюжетов для своих романов. На самомделе к этой общей форме далеко не сводится идейно-художественное содержание.«Обломов» являет собою пример того, что как бы активна ни была исходная авторская тенденция, писатель-реалист,— если оннастоящий художник,— честно смотрит в лицо жизни, и она подчас поправляет его, внося свои собственные незапланированныеуточнения и осложнения. В статье «Лучше поздно, чем никогда», вспоминая о создании своих романов, Гончаров замечал, чтоему «прежде всего бросался в глаза ленивый образ Обломова» и что вообще «действия» героя «с другими» и самих этих«других» он рисовал «по плану романа, не предвидя еще вполне, как вместе свяжутся все пока разбросанные в голове частицелого», что все движение вперед шло «как будто ощупью» и т. п. Здесь следует ценное для понимания творческого процессаГончарова признание: «У меня всегда есть один образ и вместе главный мотив: он-то и ведет меня вперед — и по дороге янечаянно захватываю, что попадется под руку, то есть что близко относится к нему. ...Работа, между тем, идет в голове, лица недают покоя, пристают, позируют в сценах, я слышу отрывки их разговоров — и мне часто казалось, прости господи, что я это невыдумываю, а что это все носится в воздухе около меня и мне только надо смотреть и вдумываться».Такое «вдумывание» привело к тому, что художественное утверждение Штольца как героя русского обновления в конце концовтак и не могло состояться. Рассудочно поставленная цель — обрисовать полную противоположность барскому паразитизму —определила работу по умозрительному конструированию героя из таких составных частей, которые представлялись авторуособенно прочным, добротным материалом. Подробно рассказывая о росте мальчика из Верхлева, Гончаров в каждой деталиконтрастно противопоставляет его воспитанию обломовского барчука. Но если картины обломовского быта до сих порпоражают нетускнеющей жизненностью, то по сравнению с этим формирование характера Андрея описано скучнее.По уверению автора, в характере мальчика привитую отцом-немцем, управляющим в княжеском «замке», педантичнуюделовитостьсмягчала и приятно скрадывала чувствительность, унаследованная от русской матери, часто забывавшейся от прозы жизни засалонными пьесками Герца-младшего. Кроме того, стиль спартанского воспитания (долженствовавший помочь безродномуАндрюше пробиться в люди) самим инициативным отроком был восполнен уроками светского обихода: «жадным»наблюдением «зелененькими глазками» за нравами княжеского семейства,— и потому не вышло из него «филистера». ПредкиАндрея и не подозревали, «что варьяции Герца, мечты и рассказы матери, галерея и будуар в княжеском замке обратят узенькуюнемецкую колеи» в такую широкую дорогу, какая не снилась ни деду его, ни отцу, ни ему самому».Так хотелось автору увидеть Андрея. Но задуманный состав частей пе срастался в органически цельный и в этой цельностипривлекательный облик живого характера — цельный не в смысле монолитности натуры, свободной от противоречий (хотяШтольц-то как раз и задумай неким монолитом!), а в смысле целостности художественного образа человека. К счастью,отвлеченной тенденции приходилось шаг за шагом отступать: так, отметив,. что юный Штольц «больше всего боялсявоображения» и «всякой мечты», и, невольно художническим оком видя лишь добропорядочного филистера, писательсоответственно этому только упоминает о его успехах на службе да в делах «какой-то компании». Именно «какой-то»!Гончаров удерживает свое перо, так любящее пространные красочные описания, от какой бы то ни было конкретности вобрисовке того, что и как делает Штольц: затронь он только эту конкретность (во многом ему известную), как отположительности героя мало что останется. Штольц, подобно откупщику Муразову в гоголевских «Мертвых душах», остаетсялишь абстрактным олицетворением дела, ясности, твердости и честности, «простого, то есть прямого, настоящего взгляда иажизнь» и т. д.— целые страницы (особенно с начала второй главы второй части) посвящены подобной характеристике.Втянутый в систему образов произведения, подчиняясь логике развития всего художественного единства, Штольц оказываетсяперед закономерным итогом, к которому привел его «прямой» путь, застрахованный от «всякой мечты» и «воображения». Этоведь тоже обломовщина, правда, комфортабельная, без паутины и неодолимой тяги ко сну, окруженная картинами, нотами,фарфором, но (как подметил еще Добролюбов, благосклонно отнесшийся к попытке социального прогноза в образе Штольца)столь же чуждая общим, в том числе собственно гражданским интересам. Это островок культуры, благополучия и музыки,наглухо отгороженный от почти неведомого народного моря, от передовых духовных устремлений эпохи; это мир,успокоившийся «на своем одиноком, отдельном, исключительном счастье». Выходит, не так уж неправ был. Илья Ильич, споряс другом.Самую трудную, однако, победу над морализаторскими покушениями рассудка одерживает писатель в раскрытии образа Ольги.
  5. 5. www.proznanie.ruЭто, безусловно, один из удачных женских характеров, воссозданных в русской классической литературе. Гончаров не даетотвлеченной «нормы» или «образца» добродетели. Ольга — хорошая русская девушка, дочь своего времени и своей среды,задетая стремлением к интересной, духовно наполненной жизни, мечтающая о счастье — и, конечно, не избавленная от ошибокюности.В критике, отражающей читательские мнения, этот образ встретил сразу же противоположные истолкования. В Ольге видели игероиню, самоотверженно пытающуюся воскресить Обломова к полезной жизни, и расчетливую эгоистку, устраивающую своесчастье. Один и тот же критик — Писарев — в двух своих откликах, разделенных малым промежутком времени, попеременносо страстью утвердил и со страстью ниспроверг героиню, в обоих, впрочем, случаях воздавая должное ясности ее здравогоразума. Так называемый «женский вопрос» был тогда столь популярен, что Ольга зачастую воспринималась пе какхудожественный образ, а как отвлеченная программа, которую можно дополнять, перекраивать, додумывая за авторапродолжения.Суждения Добролюбова и в этом случае оказались корректнее многих опрометчивых выводов. Критик подошел к образу как ксозданию искусства, понимая, что, какова бы ни была исходная программа,— судить надлежит о том, что реально раскрыто впроизведении. Как правило, резкий и категоричный в своих приговорах, когда картина представляется ему вполне ясной,Добролюбов здесь говорит осторожнее: «Может быть, Ольга Ильинская способнее, нежели Штольц», к «подвигу» обновленияРоссии, «ближе его стоит к нашей молодой жизни. (...) Ольга, по своему развитию, представляет высший идеал, какой толькоможет теперь русский художник вызвать из теперешней русской жизни...» «В ней более, нежели в Штольце, можно видетьнамек на новую русскую жизнь». Добролюбов приходит к таким заключениям, «следя за нею (Ольгой) во все продолжениеромана», ибо она «постоянно верна себе и своему развитию» и «представляет не сентенцию автора, а живое лицо».Проблематичность выводов критика оказывается оправданной, если проследить логику истории двух увлечений героини.Сцена последнего объяснения Ольги с Обломовым проливает свет на характер «лунатизма любви»: «Будешь ли ты для меня тем,что мне нужно?» — в последний раз спрашивает она перетрусившего Илью Ильича и поясняет: «Я любила в тебе то, что яхотела, чтобы было в тебе, что указал мне Штольц, что мы выдумали с ним».Любовь Ольги действительно была придумана, она была, что называется, головной. Она началась с любопытства — так частоначинается и подлинное сердечное чувство. Но Ольга с первой встречи отнеслась к Обломову, как к книгам, которыерекомендовал ей Штольц, руководя ее развитием: он и здесь буквально «указал» ей, что в Илье дремлет ценного и что в немпросто забавного. Ольга увлеклась мечтой о воскрешении погибающей души,— и в этой, пусть честолюбивой, но бескорыстноймечте было, однако, немало и от безжалостного эгоизма юности, от не вполне осознанного искушения поработить другую душу,пересоздать ее по своему желанию и капризу, испытать сладкое ощущение власти своих еще только распускающихся и как быиграющих сил.Ольга экспериментирует над податливым материалом и сама искренне увлекается этой любовью-игрой, Она заметно хорошеетпод влюбленными взглядами Обломова. Все более длятся уединенные прогулки, не принося перемен. Томление достигаетзенита,— Ольга нервничает и недоумевает, а Обломов продолжает блаженно зевать, да так иной раз, что слышно даже, как зубыстукнут. И во время рискованной вечерней прогулки, будь Илья Ильич менее щепетильным, даже в самые патетическиемоменты в пей бодрствует рассудок. Сквозь полубессознательное кокетство женщины, которая не прочь «помучить», нет-нет даи проглянет нечто «штольцевское». Так, выманив у Обломова очередное признание, она тут же мысленно сравнивает его свыражением лица и делает вывод, что все обстоит как надо: «поверка оказалась удовлетворительной». Но удается достигнутьнемногого: Илья перестал ужинать и две педели не спит после обода, он покорно карабкается на взгорки и тихо млеет ксозерцании своего божества. И только. И, в сущности, с этого времени (и вовсе не перед разведением невских мостов) Ольгаосознает свою ошибку.Критик Писарев слишком, конечно, несправедливо реконструирует процесс прозрения героини, как следствие только ее«благоразумных опасений»: «Ведь этот Обломов,— рассуждает она,— ужасный ротозей; его могут оплести и обмануть так, чтои он ухом не поведет ...у меня к нему сердце лежит, да ведь страшно; ведь он по миру пустит». Слова несправедливо резкие,побуждения Ольги идеальнее.— но ведь ее будущий окончательный выбор делает их основательными.Требуя от Обломова, уже решившегося на официальное объяснение с теткой, предварительно упорядочить свои дела, сначалапобывать в палате, съездить в деревню, даже построить там дом, Ольга хочет разом стряхнуть с Ильи Ильича многолетний гнетнеподвижности, от которого и ожирение, и одышка, и апатия. Но нетерпеливая девушка не рассчитывает той инерции косности,на которую покушается. Она не может постичь, что для нынешнего Ильи Ильича, еще только воскресающего, решиться папредложение — уже подвиг, а внезапное хозяйственное проворство при крайней к тому же запущенности имения — просто поканемыслимо. И все же она требует жертвы вперед, как гарантии обеспеченного счастья, заведомо немыслимой жертвы! Так едваоткрывшийся просвет плотно закрывается, разрыв предрешен: чтобы поддержать решимость Обломова, нужны были болеетерпеливые руки, а чтобы ее подточить, достаточно было бы и менее жестокого условия.Ольга по вдруг полюбила Андрея. Она и не могла сделать этого «вдруг»: так все шло по «программе». Характер Ольги развит вромане очень последовательно и потому художественно убедительно. Ольга Ильинская и не могла поступить иначе, как ставнаконец Ольгой Сергеевной Штольц.Знаменательна встреча в Швейцарии, когда Ольга смиренно признается другу в своих заблуждениях, а он отвечает ейформальным предложением. По выразительной силе страницы эти уступают многим другим в романе,— но в какомнеожиданном повороте предстают вдруг оба «положительных героя» в их отношении к любимому ими «отрицательному»!
  6. 6. www.proznanie.ru«Штольц еще в Париже решил, что отныне без Ольги ему жить нельзя. Решив этот вопрос, он начал решать и вопрос о том,может ли жить без него Ольга». Ольга же стыдится не столько самой любви, сколько ее предмета. Полюбить Обломова —тяжелее и постыднее греха она теперь и вообразить себе не может. Она не сомневается, что Штольц осудит ее «преступность»:еще бы, полюбить Обломова, «такой мешок»!Но действительность опрокидывает все ожидания: Штольц, который не раз превозносит красоту и благородство души Ильи,который сам «указал» Ольге эту скрытую красоту, теперь «столбенеет» от изумления: «Обломова! Не может быть!.. Это что-нибудь другое...» Приходится наконец поверить,— и Штольц преображается, ему становится легко и весело: «Боже мой, если бя знал, что дело идет об Обломове, мучился ли бы я так!» Теперь Штольц «досадует» на себя за свои неоправданныепереживания, он бестрепетно по пунктам разбирает письмо Обломова. Разбор тем более ответственный, что Ольга принимаеткаждый поворот его, как бесспорный приговор. С аккуратной логичностью, по пунктам доказывает Штольц Ольге ее ошибку:«Его одолела ваша красота... а вас трогала... его голубиная нежность!» Теперь сам наставник повторяет слова своей ученицы.Так под покровом сумерек на берегу швейцарского озера два благородных человека, не замечая этого, совершают предательствопо отношению к своему другу, которого они искренне продолжают при этом жалеть. Освобожденная от гнета «стыда» и«преступности», Ольга и но осознает, что ее облегчение есть не только расчет со старой, выдуманной любовью, но и последнеепрости, посланное всякой «мечте» и «воображению»,— всему тому, от чего всю жизнь оберегал свою «ясную» дорогу ее второйизбранник.Развитие характера завершилось. В нем еще будут время от времени всплывать вопросы, вспыхивать тоска по утраченномуидеалу. Но разве и у Обломова нет этой тоски? Добролюбов заметил, что из неудовлетворенности, зародившейся в душепередовой женщины, может родиться отчетливая мысль о борьбе за свободу. Словно в подтверждение этого предвидения черезполгода в русскую литературу вошел образ Елены Стаховой из романа Тургенева «Накануне». Но сама Ольга Сергеевна вряд ликогда-нибудь бросит вызов силе, которая устами процветающего мужа призывает ее к «смирению»: ведь в ответ на эти его словаона «как безумная», «как вакханка» в порыве благодарности бросается ему на шею...Художник - реалист побеждает исходную узкую схему. Сквозь иллюзорную победу «дела» над обломовским бездельем передчитателем раскрывается многообразие проявления обломовщины как такого существования вообще, которое останавливается вразвитии, замыкается в себе и потому заведомо неполноценно. Сам писатель словно в недоумении указывает на это неожиданновскрывшееся родство: «Ольга довоспиталась уже до строгого понимания жизни... Разгула диким страстям быть не могло: всебыло у них гармония и тишина... Снаружи и у них делалось все, как у других. Вставали они хотя не с зарей, но рано; любилидолго сидеть за чаем, иногда даже будто лениво молчали, потом расходились по своим углам или работали вместе, обедали,ездили в поля, занимались музыкой... как все, как мечтал и Обломов... Только не было дремоты, уныния у них...» Вот иоказывается, что все различие только в пресловутой дремоте,— именно то различие, о котором, загнанный в угол, с жаромговорил Обломов Штольцу: «Да цель веем вашей беготни, страстей, войн, торговли и политики разве не выделка покоя?»Один любопытный штрих. Супруги иногда «работали вместе»; неисчерпаемыми темами «жарких споров» и бесед было уШтольцев, по прямому слову автора, решительно «все». Применительно к Андрею это и не удивительно: он ведь всегда успевал«все» делать,— правда, Бог весть когда. На то он и схема. Но как ухитрялась Ольга, погруженная в хозяйственные хлопоты,овладевать многообразными знаниями? А вот как: муж «по чертил ей таблиц и чисел» и вообще прочих специальных деталей, адавал ей лишь общую «живую картину знания»; «после из памяти её исчезали подробности», оставался общий рисунок...(Обломов, кстати, тоже ив знал «чисел» — числа крестьян, размера урожая, цен на хлеб, тоже не помнил «подробностей» наук исобытий, отчего память ого была похожа на библиотеку, состоящую из одних разрозненных томов, хотя он мог живо рассуждатьоб «общей» картине.)Судьба Ольги оказывается не очень отрадной. Позолоченная клетка штолъцевского благополучия тесна для живой и ищущейдуши ге-роитга,— а отомкнуть ее некому. Духовная неволя — это не тот счастливый конец, который предполагался по самомупервоначальному замыслу. И умный, заботливый, трудолюбивый, вполне «правильный» Андрей оказывается для Ольги в концеконцов не желанным героем, а только лучшим выходом, подобно тому, как деятель Штольц для самого Гончарова.В романе подмечена одна интересная сторона общественной психология. Торжествующая новая, буржуазная обломовщина,комфортабельная, культурная и пока, на ранних стадиях, не дремотная, оказывается не намного демократичнее, чем старая,барская. Захар перебранивается с барином довольно независимо, и, как подметил Добролюбов, еще неизвестно, кто кемпомыкает. Тот же Захар в последней сцене униженно плачется Штольцу в присутствии «литератора», внимательно егоизучающего, принимая в кулак подачку. Жена Обломова, так просто, несмотря на сословные границы, державшая себя снастоящим «барином», после его смерти подобострастно целует ручки Ольге Сергеевне, а та не считает это неудобным: ведьАгафья Матвеевна — совсем простая, темная мещанка!Казалось бы, когда Штольц убеждается, что хозяйка Обломова не только не участвовала в махинациях «братца», но ижертвовала интересами своей семьи ради его беспомощного друга, ему оставалось только преклониться перед добротой сердцасамоотверженной вдовы: как-никак, он и сам выходец из низов. Но он, брезгливо озираясь, демонстрирует полное презрение к«этой женщине» («как ты пал!..» — говорит он Илье, «Простая баба; грязный быт, удушливая сфера тупоумия, грубость —фи!..»). Ранее Обломов, не зная о сцене признания в Швейцарии, о «сердечном трауре», «трауре приличия» по первой любви,наскоро выдержанном будущими супругами, горячо, от души радуется женитьбе и счастью друга. Теперь Андрей с типичнойбестактностью дельца новой формации (впрок пошло также и «жадное» наблюдение за повадками обитателей «замка»)оскорбляет друга в его собственном доме. А Обломов, уже ни к какому воскрешению давно не способный, на вопрос: «что она
  7. 7. www.proznanie.ruтебе?» — твердо отвечает: «Жена!.. А этот ребенок — мой сын! Его зовут Андреем, в память о тебе!» Накануне удара,безвозвратно обреченный смерти, Обломов, может быть, первый раз в жизни ведет себя по-настоящему мужественно.Андрей зовет его «бежать» из «грязи», из этого «омута» в мир «равных» ему духовно людей, но теперь, в свете всех последнихперипетий, самые правильные слова Штольца о «падении» и «гибели» Обломова звучат двусмысленно. Читатель уже знает, чтоэто за прекрасный новый мир, который сулит Штольц, и слова о «равенстве» обретают иронический смысл: да, равны... если непо образу, то по обломовскому идеалу жизни.В конце концов опечаленные Штольцы отправляются в своей карете в собственную приморскую виллу, а Обломов остается в«омуте», погружаясь в вечный сон. И все-таки что-то притягивает наши симпатии к тихому домику на Выборгской стороне.Здесь целые годы изо дня в день совершается невидимый подвиг любви, без оглядки на самолюбие и программы спасения.В последобролюбовской критике высказывалось мнение, будто бы вдова Пшеницына сыграла роковую роль в судьбе героя,доконав его своей мещанской тупостью, кулебяками и вообще теми условиями сытого покоя, которые как бы имитировалидалекую Обломовку. Конечно, это не так. Обломова обрекло то привитое социальными условиями «неумение жить», которое, понапоминанию Штольца, началось еще с неумения надевать чулки. Не будь забот Агафьи Матвеевны, Обломов умер бы ещераньше, на руках опустившегося Захара, всеми заброшенный и забытый. «Эта женщина» не спасла его — и не погубила. Дляодного человека она создала только подобие счастья по размерам оставшихся в нем жизненных сил; опа дала Обломовувозможность умереть в той тишине, из-за которой он так упорно враждовал с живой жизнью.Но для многих людей образ Агафьи Матвеевны явился открытием щедрости души простои русской женщины, открытием темболее убедительным, что в образе этом решительно ничего пет «идеального» в дурном смысле, то есть тенденциозновыдуманного и взвинченного. К ней менее всего мог бы быть обращен упрек, столь уместный применительно к образам,подобным Штольцу: «тенденции в лицах». Вдова Пшеницына — именно лицо, рельефно «поднятый» человеческий образ. Ееограниченность, духовная неразвитость обнаруживаются сразу же чуть ли не в шаржированном виде в первом разговоре сОбдомовым, ожидающим «братца». И самая привязанность к квартиранту зарождается в ней с безукоризненнойестественностью, из той почтительной Жалости (которую было бы обидно назвать «бабьей») к не по-барски мягкому, простомуи не приспособленному к жизни барину. Отношения Пшеницыной к Илье Ильичу обрисованы художником с такойвпечатляющей достоверностью, что в сравнение с этими страницами могут идти только сцены пререканий Захара с Обломовыми Анисьей, картины послеобеденного сна в Обломовке или, наконец, до материальности наглядный облик «братца» с «их»дрожащим средним пальцем, который «они» («братец») проворно прячут в рукав...В образе жены Обломова Гончаров не стремится дать пример какого-либо типа общественного или бытового поведения. Оннаходит в «низовой» жизни подлинное сокровище, «всматривается», по выражению самого же писателя, в его реальныепроявления и располагает их перед глазами читателя. Оттого детальнейшие описания быта, целая вереница запечатленных поз,жестов, бакалейных и иных названии, портретов вещей (которую иногда сравнивают с фламандской школой) пе утомляют; онисоздают особый мир реальности, убеждающий, как сама жизнь. Входя в этот мир, начиная только осваиваться в кругу мелкихзабот и интересов домика па Выборгском окраине, находишься очень далеко от мысли о каком-либо подвиге самоотвержении итому подобном. Но зато, вжившись в этот мир вместе с писателем, нельзя не унести уверенного отрадного чувства подлинноститого достояния, которое принадлежит человеку, уже воспринятому вне сословий.Отношение вдовы к Обломову, равно как и ее духовные возможности, никоим образом не могут быть, конечно,идеализированы. Невозможно сравнение обеих героинь как двух личностей: они и задуманы и поданы в разных планах. Ольгавообще представлена вне всякого быта. Агафья Матвеевна вне быта и представлена быть не может. Но в формах бытовойдребедени заложен сильный идейный заряд: образ второй героини особенно убеждающие оттеняет то «чистое, светлое и доброеначало», которое искони лежало в «основании натуры» Обломова. Он «остановился в росте нравственных сил», остался почтиинфантильным в своей всегдашней готовности ощетиниться и беззащитности в жизни — но если простодушная вдова,неспособная к фантазии, увидела и полюбила «природное золото» Ильи Ильича, значит, оно нефальшивое.Уже в старой критике было замечено, что все так или иначе любят Илью Ильича, тянутся к нему. Конечно, привязанностьЗахара и любовь Ольги, дружеское участие Штольца и странная прилипчивость безликого Алексеева — все это разныеотношения. Но что-то сводит их всех у дивана пропащего человека, что-то общее, что, исходя от этого человека, одинаковоотзывается в их душах.Самый дисциплинированно мыслящий из них Штольц не раз пытается точно и однозначно определить смысл того обаянияличности Ильи Ильича, которое так неотразимо сообщается всякому непредубежденному читателю. Да, и «кротость», и«честность», и «мягкость» беспредельная, и «нежность» — трудно в самом деле схватить, закрепить в немногих словахпривлекательное в характере героя, чья судьба по собственной его вине столь печальна. Впрочем, определения Штольцанеполны еще и потому, что ему заведомо не осознать вполне чуждой и, быть может, главной ценности в духовном облике друга.В одной из интересных и наиболее тонких интерпретаций романа замечено между прочим: «Обломов не дает нам впечатленияпошлости. В нем нет самодовольства, этого главного признака пошлости». В самом деле, запросы и мысль Обломова гораздошире, значительнее, интенсивнее, чем об этом могут сказать его сонные глаза, из которых «так и выглядывает паралич». В егочестолюбивых «стремлениях» послужить государству, в намерениях благоустроить крестьян, в «горьких» и потаенных слезах о«бедствиях человеческих», в мечтаниях о великом подвиге силы или ума было но только сметное, хоть, это внешне напоминалосентиментальное жеманство. Лишь ближайший друг знал «о способностях его, об этой внутренней волканической работепылкой головы, гуманного сердца». И оттого что весь «волканпзм» не в силах вылиться в жизнь, в поступки, духовное
  8. 8. www.proznanie.ruсамочувствие Обломова отравлено хоть и вялым, но неотступным и глубоко искренним самоудовольством, сосущей тоской осчастье и сознанием, что его бессмысленное существование не заслуживает подлинного счастья.Письмо к Ольге, которое анатомирует Штольц, все пропитано тягостной рефлексией слабого и нерешительного человека, в неммного говорится о своих опасениях и душевной смуте. Но в каждой строке надрывной исповеди себялюбца звучит такая тревогао ней, о ее возможном счастье и такая ясность осознания своего положения, своей обреченности в жизни, что всякимподозрениям и фальши но остается места. Обломову и потом: больно узнать, что его Ольга счастлива с другим, — но он средким бескорыстием сознается себе, что не имеет права даже па подавленную зависть.В отповеди Захару насчет образа жизни «других» Обломов выглядит почти олицетворением типичной психологиирабовладельца, уверенного в своем праве ничего не делать и только потреблять жизненные блага. Но вот Захар, разбитый«жалкими» словами барина, удалился, и Обломов, наедине с собой, уже серьезно сравнивает себя с «другими» и думает совсемпротивоположное тому, что с пафосом втолковывал старому дядьке. И «мучительное сознание» правды уже почти выводит его ктому страшному слову, которым, как клеймом, запечатлена его жизнь и запечатаны подлинные ценности духа.Только одному человеку они смогли дать короткое счастье. Обломов так старательно прятался от жизни, что тайное чистоезолото оборачивается явным злом для тех, кто от него зависит. Гибнет трогательный в своей рабской преданности, но вконецразвращенный, обессиленный праздностью Захар. Страдают невидимые в романе разоряемые мошенниками и честнымидеятелями остальные триста Захаров.«Голубиная душа» Обломова решительно отрицает мир фальшивой активности, враждебной человеку, жизни, природе,—прежде всего мир активного буржуазного «дела», мир всякого хищничества и подлости. Ио сама эта душа, как показываетГончаров, в своей слабости выступает враждебной жизни стихией. В этом противоречии действительное бессмертиетрагического образа Обломова.В. СквозняковБиблиотека всемирной литературы. Издательство «Художественная литература» М. 1973г.

×