Successfully reported this slideshow.
We use your LinkedIn profile and activity data to personalize ads and to show you more relevant ads. You can change your ad preferences anytime.

Белый альбом

584 views

Published on

Published in: Education
  • Be the first to comment

  • Be the first to like this

Белый альбом

  1. 1. ИН М ЁН Н НИ МЁ ИН М ЁН Н НИ МЁ ИН М ЕН Белый альбом ЁН
  2. 2. без которых кошка перестает быть кошкой
  3. 3. Оглавление привычный мир благосклонно принял меня в свои объятия мы рождены, чтобы сделать звезды ярче, моря глубже, горы выше и мир будет блаженно жмуриться и довольно урчать Давайте кричать друг на друга! опять осталось совсем немного бросаю камешки полной жменею нельзя обесценивать слово камнем легче жить, чем собакой с душой человека и шаг державный звучит побачимо и в солнечных зайцах и в громе весеннем Типа, типа – оппа! эхом звенел в барабанных перепонках Вдруг откроют? дотянись до солнца кончиками пальцев нежно-зеленая и благоухающая, перетекала плавными широкими прямо не останавливаясь без которых кошка перестает быть кошкой брызнула, окропила бумагу ярко-красными осенними листьями у каждой бронзовой лошади есть право сказать самое главное припадаешь к холодной, освежающей, студеной влаге контакты
  4. 4. Сбой привычный мир благосклонно принял меня в свои объятия Проснулся. Что-то странное почувствовал. Кем-то не тем себя почувствовал. Мне не семнадцать лет, я не работаю портовым грузчиком в Лиме. Или работаю? Что это за комната? Кровать, шторы… ¿Qué es… Я заснул на причале, на остывающих в вечернем солнце тюках. Где мои туфли?! Босой! De puta madre. Ladrones! Maricon de mierda! Стоп! На мгновение в лицо пахнуло океанской сыростью. Блеснули черные лакированные туфли на жилистых загорелых ногах, мелькнули вытертые до белизны джинсы. В уши ударил такой привычный, родной шум просыпающегося Каллао. Ужас оказался обоюдоострым. Ужас человека, ощутившего, что его – двое. Всегда было двое. Достаточно сделать шаг, и ты там. Но страх убивал жажду чуда – познавать непознанное не хоте- лось. Не сейчас. «Лишь бы не перепутать», – билась мысль где- то на грани. Руки вцепились в край кровати, вминая простынь, до треска материи. Теперь я есть я. А вторая моя половина есть вторая моя поло- вина. Будильник надрывается. Не думать. Выключить, щелкнуть пультом телевизора, в ванную, по пути поставить чайник на плиту. Как-нибудь потом. Сегодня – встреча в одиннадцать. Не забыть дописать и отправить письмо. Не вспоминать. Надо обя- зательно уточнить у Ольги, сколько человек уже зарегистриро- валось. Привычный мир благосклонно принял меня в свои объятия. Белый альбом С уважением, Мёнин.
  5. 5. Неслучайная встреча мы рождены, чтобы сделать звезды ярче, моря глубже, горы выше На перекрестке дороги встретились двое. – Наша встреча не случайна. – Разумеется. Здесь не бывает случайных встреч. – Давно хотел спросить: зачем мы здесь? – Мы рождены, чтобы сделать звезды ярче, моря глубже, горы ......выше. – Сколько же нам жить? – Пока не добьемся поставленной цели. – Это грустно. – Мы пришли сюда не за счастьем. – Нас очень мало. – Не так уж и мало. И два хороших человека, попрощавшись, пошли каждый своим путем. С верой в жизнь, Мёнин. Белый альбом
  6. 6. Тот, кто может изменить мир. и мир будет блаженно жмуриться и довольно урчать Тот, кто изменяет мир. (παραμύθι για ά) В кафе было накурено. Волны сизоватого дыма недвижимо ви- сели в воздухе. Слезились глаза, в горле першило. Она сидела напротив, курила и говорила. Непрерывно. Я слушал урывками, но слова повторялись и повторялись. Невозможно не услышать. – … еще можно аналитическую фирму свою открыть. Деньги нужны. Но деньги найдем. Знаю, у кого можно занять. Знакомая открыла. Из Украины человек приехал. И уже поднялась. – Не мое это… – А что твое? Можешь? Значит – твое. Хорошо. Есть же и дру- гие варианты. Я же говорила. С ипотекой придется подождать. Дядя Коля обещал помочь. Но не сейчас. – А когда-то ты танцевала босая под дождем. В центре города прыгала по лужам, а прохожие шарахались от нас во все сто- роны. – Мне уже двадцать пять. Мне уже не по лужам прыгать, а о семье и детях надо думать. Имей в виду: с тобой или без тебя, а семья у меня будет. В самое ближайшее время. Взрослей, Мак- сим. Взрослей. – А надо? – Так. Вызывай такси. Мне пора. А на улице меня сбили. Сбили, обобнимали, обцеловали, обслюнявили и чуть не заду- шили захлестнувшимся вокруг шеи красным вязаным шарфом. Белый альбом – Алёна!? – Удивлен :-D Удивляйся, удивляйся – это полезно!
  7. 7. – А как ты здесь? и мир будет блаженно жмуриться и довольно урчать – Пролетала мимо, увидела тебя. Дай, думаю, обниму старого знакомого :-)) – А... Как ты? Где сейчас работаешь? Она внимательно посмотрела на меня, изучающе и тревожно. – Мне пора. Мы еще встретимся. Отшатнулась, отпрыгнула, полоснула длинным шарфом по гла- зам. «Вот зараза», – подумал я сквозь слезы. Когда проморгался, Алёна была уже далеко. Вдруг остановилась. Повернулась и, ни мало не смущаясь, громко крикнула, перекрывая завывание про- спекта: – Не забывай, кто ты есть! :-P Сорвалась с места. Истончилась. Исчезла. Кто я есть? Работа, карьера, дом, семья, дети. Неудачник? Не то. Успех сопутствует мне во всем. Муза моя утверждает. Жен- щина меня спасет, женщина меня погубит. Как-то так поется. Не то. Не то. Вспомни. Что-то забыл, потерял. Стрекот кузнечиков и свежесть от ночной реки. Там дальше лес и огни светлячков. И хрустальный звон. В доме, кто-то задел стол, наверное. Дорога, уходящая вдаль. Первый шаг. Как такое вообще можно забыть?! Я тот, кто видит настоящий мир. Тот, кто может почесать этому миру брюшко, как большому добродушному коту. И мир будет блаженно жмуриться и довольно урчать. Нас таких мало. Очень мало. Но мы есть. А вы, вы, вот вы! Вы не видите и не можете. Вы соткали реальность, свою, из проводов, бумаги, бетона, лож- ных целей, амбиций, пропахших жженым кофе и паленой пласт- массой. И выдали ее за настоящую! И меня убедили. Почти. Как вы жалки! Я тот, кто может изменить мир. Тот, кто изменяет мир. В этом истинная цель. В этом. И мне не надо заботиться ни о хлебе, ни об одежде, ни о доме. Жизнь заботится обо мне и за- Белый альбом щищает. Потому что я забочусь о жизни! Мне подвластны и звезды, и небо, и море, и ветер – все, что действительно важно!
  8. 8. Это уже не мысли. Это крик. Кричу, грожу кулаком в перепление и мир будет блаженно жмуриться и довольно урчать стекла и бетона, нависшее над людьми. Толпа огибает меня по широкой дуге. Неловко отворачивается, старательно не заме- чает, боится. Вижу тебя, как наяву, Мёнин. Белый альбом
  9. 9. Крик Давайте кричать друг на друга! Давайте кричать друг на друга! Выйду на балкон и заору во все горло. ААААААААААААААААААА!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! Просто так. Накипело. Рвется наружу. Разрывает на части. Го- ловой об стену бился – не помогает. Только обои в кровь испач- кал. А вот так, чтобы на весь двор… Но у меня нет балкона. Обоев, кстати, тоже нет. И даже пальцы о клавиатуру не сбил. Не сбил. – С ума сходишь? – Что, так заметно? Я же тихонечко, про себя. – Музыку тише сделай. На весь дом орет. Мёнин: 0_o Белый альбом
  10. 10. Полуночная осень опять осталось совсем немного Метель бьет в окно. Выстрел! Не слышно дыхания, упало сердце, задумался. Верно! Зачем лишнее? Напишем. Поставим точку. Строчку! бьет ветер пулеметной лентой. Прокашлялись взвизги жестью карниза. Опять осталось совсем немного. Вышло время. Опали листья. Давно. С наступившей весной, Мёнин. Белый альбом
  11. 11. Бросая камешки бросаю камешки полной жменею Я бросаю камешки. Набираю полную жменю прибрежной мор- ской гальки и подбрасываю высоко вверх. Они падают. Всегда падают. Полосатый ударился о накатанный черный и докатился до того, оранжевого, похожего на глаз птицы. Это у нас – минус тридцать пять в Архангельске. Минус пятнадцать в Торонто. И плюс пять в Мальмё. Вот такие парадоксы. Не спрашивайте меня, откуда знаю. Ничего не знаю. Просто бросаю камешки и делаю погоду. По всему миру. Вы думаете, снег выпадает, ветер дует, дожди льют просто так? Наивные. Дело в камешках. Если они пе- рестанут падать – все остановится. А то, что остановилось – долго не проживет. Вот. Еще раз. Кусочек сланца. А мы немного сжульничаем, отодвинем чуть-чуть. В Роки Форд выпадут дожди. В правильное время. Правильные дожди. Роки Форд – такой ма- ленький городок на три тысячи жителей. Там лучшие в штате (да и во всей стране) дыни. Горожане думают, что благодаря хоро- шей селекции и уходу. Нет. Просто я люблю дыни. Это моя гор- дость. У всех есть свои слабости. Не смейтесь! Еще раз. Полной жменею. Красно-коричневый лег на «куриное счастье», а рядом упал стеклянный изумрудик – обкатанный волной осколок бу- тылки. Плохо. Осколки бутылок вызывают цунами и тайфуны. Жаль. Но люди сами виноваты. Странные. Жалуются, что океан к ним с каждым годом относится все хуже. Не могут понять оче- видного. Не мусори! Отвлекся. Не мое дело людей учить. Я про- сто бросаю камешки. Полной жменею. С надеждой в лучшее, Мёнин. Белый альбом
  12. 12. текст №5 нельзя обесценивать слово Настоящее творчество – это всегда боль. Мучение. Вопль, ко- торый невозможно сдержать. Как многие забыли об этом! За- были. Писать нужно не потому, что хочется денег или славы жаждется, а потому что не можешь не писать. Иначе разорвет на куски, кровавыми ошметками окропишь собой землю. Только по- тому. Только потому. Никак иначе нельзя. Нельзя. Нельзя обес- ценивать слово. С добрым днем, Мёнин. Белый альбом
  13. 13. Сказка о волках и собаках, волшебниках и любви камнем легче жить, чем собакой с душой человека (für Tat) Жила-была прекрасная волшебница. Прекрасная не только лицом, но и душой. Однажды полюбил ее волшебник. Тоже очень красивый, но властный и жестокий. Вырвал сердце из своей груди и предложил его избраннице. Та отказала: «Больше меня любишь ты власть. Мало осталось места в сердце твоем. Мне тесно в нем будет». Сильно разгневался колдун за такой ответ и поклялся, что ни с кем кроме него союз волшебницы не принесет плодов – все дети ее будут убиты, не успев вырасти и коснуться земли. Клятву свою сдержал. Как и всякое существо, познавшее истинную природу силы, он полностью находился под властью данного некогда слова. Долго жила волшебница на свете, вечно юная и прекрасная, но брак ни с одним из смертных не оставлял следа на земле – все отпрыски умирали, не успев сделать и шага. Сила ее, подпитываемая горем и страданиями, росла. Приду- мала она, как обойти проклятие. Только что рожденных детей своих стала волшебница превращать в щенят. Щенята росли кра- сивыми, сильными, здоровыми, не подвластные злому колдов- ству. Но глаза уже взрослых псов светились человеческой тоской. Будучи собаками с рождения, чувствуя себя людьми, не могли понять этого чувства и страшно мучились. Так продолжалось многие века. Уже дюжина бессмертных псов, с человеческими душами успели появиться на свет, когда колдунья родила близ- нецов – мальчика и девочку. Простерла над новорожденными руку, произнесла заклинание превращения – вместо скулящих щенят устремили на мать холодный немигающий взгляд волчата. Волчата росли не по дням, а по часам. Такими же сильными, как братья и сестры, но в отличие от собак, близнецы умели переки- дываться в людей. Заклинала их мать быть осторожными и пре- вращаться только ночью, чтобы злой колдун не узнал. Дети не Белый альбом слушали, потому как любили солнце и быть людьми им очень нравилось. Только вечерами становились волками и рассказы- вали псам с человеческими душами и глазами, каково это – быть
  14. 14. человеком. Но случилось то, о чем и предупреждала волшебница камнем легче жить, чем собакой с душой человека – колдун все узнал. Однажды близнецы-волки охотились в лесу. Брат выследил оленя и погнал его прямо на прячущуюся за де- ревом сестру. Молодая волчица прыгнула на зверя, сбила с ног. Вдруг с небес на нее кинулся огромный коршун и унес ввысь так стремительно, что даже быстроногий брат-волк не успел догнать. Вернулся он к матери понурый, обо всем поведал. Та сразу же догадалась, что не коршун то был, а злой колдун. Стала у ветра спрашивать, у облаков, у звезд, у месяца, где ее дочь. Но те мол- чали, боясь гнева колдуна. Даже бесстрашный ястреб, пролетав- ший мимо и все видевший, отказался говорить. Тогда позвала она своих детей-псов и сказала: «На двенадцать частей света бегите. Найдите сестру и возвращайтесь с вестями. Но сами в бой не вступайте. Только волк сможет его победить». Много лет прошло, много столетий минуло. Ждали мать и сын вестей – ни один из псов не возвращался. Уже сам хотел волк отправиться на поиски, когда прибежал один из братьев – самый маленький песик. Поведал, что нашел замок колдуна на краю тридевятых земель. Огромными воротами вход закрыт, но протиснулся песик между створками и в самом большом зале, под потолком увидел серебряную клетку. В ней и томится волчица. Рядом на троне сидит колдун, с клетки той взгляда не сводит, ни на секунду не отлучается. Сказала тогда волшебница волку: «Бери рог своего отца-охотника и труби в него. Сзывай братьев и сестер. Вместе идите в сражение. Тогда есть у вас шанс победить». Затрубил в рог сын волшебницы и охотника – тот час же сбежались братья его и сестры. Отправились они все к неприступному замку. Долго длился путь: через леса дремучие, реки могучие, горы великие, равнины бескрайние. Добрались до замка. Разбежался волк, уда- рился грудью в ворота и сорвал створки с петель. Ворвался в самый большой зал. Увидел серебряную клетку, с томящейся в ней волчицей, и колдуна на троне. «Отпусти мою сестру, – зары- чал волк, превращаясь в человека. – А не то худо будет». Ничего Белый альбом не сказал колдун, только рукой взмахнул – все собаки с челове- ческими душами в камень превратились. «Теперь я вас обоих уничтожу, – подумал он. – Все по моему будет». Только пригото-
  15. 15. вился испепелить брата с сестрой, как горлица в окно влетела и камнем легче жить, чем собакой с душой человека в волшебницу превратилась. «Зачем?» – спросила она. «Нена- вижу тебя», – хотел ответить колдун. Но не смог. Потому как все ему было подвластно под солнцем, только лгать права не имел. «Потому что люблю тебя», – произнес, наконец. «Разве так любят?!» – вскричала его избранница. «Что же делать мне? – спросил колдун. – Не могут они по земле ходить. Ибо слово мое сильнее, чем я». Улыбнулась волшебница и даровала волчатам своим крылья. Стали они под небом летать, земли не касаясь. Начали волшебники жизнь новую в любви и согласии. Просторно в сердце у колдуна оказалось, когда вся ненависть оттуда вышла. А собаки так камнями и остались на веки вечные. Камнем легче жить, чем собакой с душой человека. С моего сна записано верно, Мёнин. Белый альбом
  16. 16. Пьяный пророк и шаг державный звучит Проснись! – орет беззубым ртом. Лицом бьет снег и, поднимаясь, вопит: – Все пропито! и звон колоколов, и красный стяг, и шаг державный звучит как всхлип чахоточный. (дорогой жизнь идет) … встает и падает, ползет, мычит, орет… Со спокойной ночью, Мёнин. Белый альбом
  17. 17. побачимо побачимо Не нужно бояться своих мыслей. Вообще не нужно ничего бо- яться. Будь тем, кем суждено быть, кем родился и, если будет угодно Богу, кем умрешь. Лучшее и большее, чего может до- биться человек своей жизнью – постучаться в ворота смерти своим исполненным предназначением. Я вошел в жизнь никем, держа свиток с предначертанием, с Божественным приказом, вводными на дальнейшее действие. «Вскрыть по прибытии» – написано на нем. Но младенец не умеет читать. Ничего страш- ного. Главное, не умереть безграмотным. - Parlez-vous français? - Трохи кажу. С легким утром, Мёнин. Белый альбом
  18. 18. Белая лошадь (сказка для Вики) и в солнечных зайцах и в громе весеннем В метро. Подъехал, остановился с противным подзвизгом поезд. Двери раскрылись. Пахнуло раскаленной резиной, дымя- щейся, подлипшей массой, кислым потом и еще чем-то духовито- приторным, очень человеческим. Толпа внесла Вику. «Сейчас туфли оттопчут, – пронеслось в голове. – Сумочка, сумочку ото- рвете! Суукии…» Прижало к пружинящей стенке. Худшее позади. Тронулись. Мерно, постепенно ускоряясь. «Взвиии, взвии, взви, вииииии» – звук доносился откуда-то сверху, что-то пластиковое терлось друг от друга, противно, как два бруска пенопласта, все громче и громче, на одной визгливой протяжной ноте. Кожа покрылась мелкими противными мурашками. Вика крепко зажмурилась. Втя- нула носом воздух и тут же пожалела об этом. Вонь перегара и гнилых зубов сбивала с ног. Отвернула голову. Потянуло крепким ароматом дешевых, но обильно орошенных на немытое тело духов. «Сейчас умру, – обреченно подумала девушка. – Прямо здесь. Сразу же начну разлагаться. Но этого никто не заметить». Двери раскрылись. В вагон ворвался спертый ветер подземки. Тело механически, без участия хозяйки начало пробираться к вы- ходу. Потом вверх по эскалатору – на волю. Виктория осмотре- лась. «Удачно вышла. Время есть. Можно и прогуляться», – решила она. Яблочный сад цвел. Бледно-розовой солнечной прелестью. На кончиках веток янтарем искрились капельки смолы. Пахло зем- лей, свежескошенной травой и почему-то горько-сладким кашта- новым медом. Вика аккуратно шла по грунтовой дорожке, размокшей после дождя, перешагивала лужицы, стараясь не за- мызгать носки туфель. Подобная скачущая прогулка быстро ей надоела, и она свернула с тропинки – на пружинящий, насыщен- Белый альбом ной влагой газон. Ноги сразу же промокли, но это не пугало – вы- сохнет. Не спеша направилась вглубь сада. Разглядывая цветы и деревья. С наслаждением вдыхая прозрачный, родниковый
  19. 19. воздух. Осторожно дотронулась до карамельной капельки смолы. и в солнечных зайцах и в громе весеннем Взвизгнула коротко и пронзительно. Ветка дрогнула и обдала ее чистым, но обжигающе холодным ливнем. Мокрая и злая, поти- рая слипшиеся пальцы, устремилась она к метро. Вдруг замерла. Из-за дерева, почти не различимая на фоне яблочного цвета стояла лошадь. Ослепительно-белая. Внимательно смотрела на девушку. – Привет, – задумчиво протянула Виктория. – Ты откуда такая? Лошадь неопределенно мотнула гривой. – Решила прогуляться, как и я? Лошадь кивнула. – Погода сегодня просто чудесная! Лошадь кивнула вполне определенно. – Ты меня понимаешь! – рассмеялась Вика. – Жаль, не гово- ришь. Лошадь выразительно посмотрела, всем своим видом показы- вая, что говорить-то она умеет. Но было бы с кем и о чем. – Так говори! Лошадь покачала головой. – Ладно. Что-то я задержалась. Не понятно, чья ты? Масть, явно, белорожденная. Впервые такую вижу. Подков нет. На баб- ках какие-то потертости... От ногавок, что ли? Посмотрим клеймо. Повернись-ка. Лошадь недовольно всхрапнула от такой фамильярности. От- прянула назад. – Не балуй! – строго сказала Вика и привычно потянулась к ло- шадиной шее. Белый альбом И тут же была откинута назад. Лошадь заржала. Громко. Пронзительно. Встала на дыбы. Рух- нула вниз. Ударила копытами дерн.
  20. 20. И рассыпалась, разбилась хрустальной вазой о бетон. Брыз- и в солнечных зайцах и в громе весеннем нула россыпью стеклянно-водяного бисера. Девушка обмерла, отпрянувшая, как под порывом ветра, за- стывшая. Моргнула. На месте лошади весело кружился рой нежных бледно-розовых лепестков. Тихо шелестел. Нет. Пел. По-детски чисто, звонко, но совсем не пронзительно, мелодично: «Мы там, где искрится, живет и трепещет. На бархате розы, в глотке родниковой воды. И в ветреных вздохах. И в смехе не- жданном. Мы мысли о доме, об утре, тумане, росе в переломах зари. И в солнечных зайцах. И в громе весеннем. На пальцах ре- бенка, в изломе улыбке – всегда вечно юны, омыты, изящны, чисты. Как пение птицы, как хвойная свежесть...» Пение оборвалось. Лепестки замерли на мгновение. И начали медленно опускаться. Вика села прямо на траву, совершенно не боясь испачкать ко- стюм, прислонилась к стволу яблони, и с облегчением, лишенная привычной тяжести на душе, расплакалась. Рассказал Мёнин. Белый альбом
  21. 21. История иллюзий Типа, типа – оппа! Вот так. Типа, типа – оппа! Агу. Угу. Никто не забыт, ничто не забыто. Как много забыто… Все эти герои древности, повелители вселенных, сокрушители мира – все мнили себя достойными вечности. И все получили вечность как награду. Растворились. Сгинули. Где ты мудрый Брут, убивающий тирана и разорванный жесто- косердной толпой? Где не знающий страха Алларих, пожертво- вавший Риму честь, славу и такую малость как жизнь? Навечно проклятый Римом за этот дар. Проклятие сгнило, как и уста его произнесшие. Где златоречивый Квинтилиан, речи которого ци- тировали во всех забытых богами городах Империи? Этим руко- писям не суждено сгореть, музы бросают жребий, чтобы прикоснуться к его руке – восхищались все. Где рукописи? Сго- рели. Сгинули вместе с поклонниками и завистниками. Где кости Атиллы? Обиженного столь изощренно и подло, что любая месть покажется преступно мягкой? Ужо тебе. Презренный гунн. Какая подлость! – все знать!! И быть обреченным на безмол- вие!!! – Агу. Агу. Агушечки. Скажи агу. – Типа, типа – оппа! Оппа! Скажи «папа». Папа! – Мама! «Мама» скажи. АААААААААААААААА!!! Презираю. Белый альбом Мёнин: :-P
  22. 22. эпилог эхом звенел в барабанных перепонках Проехала машина. Обдала брызгами. Серый, грязноватый туман обволакивает улицу. Хочется курить. Очень хочется. Во рту вязкая, как силикатный клей слюна, и глаза слезятся. Хочется курить. Он: Это ты. Она: Да. Это я. Он: Почему ты так близко? Нам запрещено быть рядом и ка- саться друг друга. Она: А мы и не можем. Мы далеко. Очень далеко. А все окру- жающее нас – всего лишь иллюзия. Мы спим. Он: Разве так бывает? Тебя ведь нет больше. Ты не можешь спать. Ты умерла. Она: Ты тоже. Но пока не знаешь об этом. Мы спим. Ты спишь. И я сплю. Просыпайся!!! Хлопнула в ладоши. Вскрикнул. Вскочил. Ударился об пол. Уже сидел на ковре, прислонившись к холодной спинке кровати, уже стучали в стены, недовольные, разбуженные соседи, а звук – резкий, оглушительный – эхом звенел в барабанных перепон- ках. С уютным вечером, Мёнин. Белый альбом
  23. 23. Дядя Паша Вдруг откроют? Дядя Паша, которому по возрасту больше подошло бы – дед, убирал снег. В чистом поле, зажатом между окружной дорогой, лесом и речкой. Расчищал вытянутую прямоугольную площадку, не очень большую, но и не маленькую. Работа спорилась: из-под жилета, перешитого из старой фуфайки, валил пар, скрипела де- ревянная рукоять совковой лопаты, хрустел, ломающийся наст. Дед остановился, с хрустом воткнул совок в снег. Снял рука- вицы, запихнул в боковые карманы и потянул из-за пазухи пачку «Примы», одноразовую зажигалку. Дрожащими от усталости ру- ками (семьдесят пять – возраст, как ни крути) прикурил. Жадно затянулся, выдохнул плотное облако едкого дыма и уставился на заснеженное поле, упирающееся в размытый частокол леса. Дядя Паша чудаком не слыл, наоборот, считался человеком крутого нрава, малопьющим, серьезным и рассудительным. Од- нако небольшая странность за ним водилась. Вот так, в чистом поле встретить его можно было довольно часто: зимой – расчи- щающим и старательно трамбующим снег, летом – косящим траву, засыпающим образовавшиеся по весне вымоины. Проку от такого труда было никакого, так как на земле дед отродясь ничего не сеял, не сажал, не выкапывал и не жал. Большую часть жизни Павел Валерьевич проработал в аэропорту – в неболь- шом, провинциальном, на дюжину «кукурузников» аэропорту. Но с аэровокзалом, отдельным буфетом, диспетчерской вышкой и башней метеорологов. Потом аэродром закрыли, самолеты ис- чезли, вокзал, вышку и башню снесли, а землю раздали горожа- нам под картошку. До наших дней дожили лишь покосившаяся будка буфета, по необъяснимым причинам не востребованная населением на стройматериалы, и взлетная полоса, которую дядя Паша оставил себе. Да на нее никто особо и не претендо- Белый альбом вал, так как утрамбована была до крайности и пропитана всяче- ской химической гадостью. Уже двадцать лет этой полосы не касались шасси самолетов, но благодаря стараниям дяди Паши
  24. 24. выглядела она так же, как в злосчастный день закрытия, если не Вдруг откроют? лучше. На вопрос «зачем?», сформулированный любопытствующими в той или иной, но чаще матерной форме, после долгих, на пол сигареты размышлений следовал ответ: – Ну, это… Вдруг откроют? А полоса-то вот она. Как новенькая... С пожеланием найти и не терять, Мёнин. Белый альбом
  25. 25. Скажи мне, Учитель... дотянись до солнца кончиками пальцев За каменными глыбами стен будущее в предсказуемости своей соперничало с ясность прошлого. Жизнь и музыка подчинялись Закону и в уверенной неторопливости плавно перетекали друг в друга. Слуги гармонии, любви и чести. Ищущие славы, сгинувшие вместе с тщеславием своим. Кровь стекала по лезвию и тягуче, нехотя и тяжело капала на землю. Казалось, меч не хотел расставаться с законной добычей. Королевская лилия на клинке отливала красным. Жадно пила и не могла напиться. Закованная в железо рука держала рукоять твердо, но с каждой секундой пелена холода подбиралась все ближе к сердцу, тело немело, мир погружался в сумрак… Кружились в медленном танце люди в тяжелых бархатных платьях, дрожало пламя свечей, мелькали тени. Шорох тысячи ног, танцующих на растрескавшемся полу древние танцы. Лица ушедших людей, голос, эхом шепчущий в пещерах памяти. Мрак и ветер, уносящий пепел прошлого. Лица, лица, голоса. Блеск стали, смех давно ушедших, отсвет свечей, отражаемый мириа- дами зеркал, отполированным золотом. Сладкостуденая вода родника животворящей влагой напитала иссушенную душу путника. – Скажи мне, Учитель: можно ли без потери для чести меч об- нажить против заведомо слабее тебя? Ведь не моя то вина, что путь слабейшего с моим путем пересекся. Так ли зазорно нить жизни его оборвать, коли имел он несчастие, неосторожность мне на глаза попасться? Судьбы то промыслы, а не воля моя. – Все предрешено в этом мире. Но помнить тебе следует вот что. Нет потери для чести и славы потерпеть поражение от силь- нейшего. А если же благодаря выучке своей и благосклонности Белый альбом проведения ты победишь, то слава твоя возрастет чрезмерно, и почет людской сыщешь. Борясь же с тем, кто заведомо слабее тебя, в надежде вкусить легкой победы, ты можешь добиться ис-
  26. 26. комого, но водянист вкус будет пиррова вина: ни в силе не при- дотянись до солнца кончиками пальцев растешь, ни в доблести. Да и люди осудят, а нет ничего опаснее народной молвы. Сплетни подобны яду, но, в отличие от послед- него – убивают наверняка. Также помнить следует о непредска- зуемости судьбы: случись так, что проиграешь ты, не будет тебе ни побед больше, ни жизни. И порази ты великана потом, Го- лиафу подобного, скажут все, что не больше зайца великан тот был, а по крепости духа, так заяц во сто крат превосходнее. Разве можно подвига ожидать от того, кто руку на слабейшего поднял, да и поражение от него потерпел? Прими совет мой, ры- царь: лишь с сильными в бой вступай, а слабых не трогай. Сла- бых обижать – нет ничего опаснее для людей чести. – Скажи мне, Учитель: во всем ли смысл есть и цель, во всех ли проявлениях жизни проведение сущность свою проявляет? «Во всем – говоришь ты уверенно. – И даже полет бабочки над цветами благоухающими лавине горной, вулкану, буйству стихий водной и воздушной по силе своей и значению подобен». Но пре- красно существо это, гармонией рождено, а, значит, и по Закону живет, и Закон в нем отражается. Легка загадка эта, и в ком веры хоть с горчичное зерно есть разгадает ее, и ни на миг тень со- мнения лицо не омрачит. Но не все явления мира столь ясны и прекрасны. И взять хотя бы из того же разряда тварей, что и ба- бочка, существо, но мерзопакостное и никчемное – комара – в воздухе передвигается он скачками хаотичными, вид имеет мел- кий и отвратительный, звенит изматывающе и пошло. Крови жаждет он и в жажде своей ненасытен. Жизнь свою никчемную кровью благородных питает и даже рыцарей порой беспокоит, изводит – тех, кто за оскорбления любое стократно обидчику воз- дают, часто неотомщенными они оказываются и покой теряют. Ответь мне, Учитель: какая польза от твари подобной, какой толк предначертанному в проявлении таком? – Загадка эта не сложнее предыдущей, рыцарь. А как бы и не Белый альбом легче. «Крови комар жаждет, – говоришь ты. – И ничего кроме крови не видит». Истинно говоришь. Но разве не в этом ли вели- чайшая цель – найти предназначение свое и следовать ему, са-
  27. 27. мозабвенно, отрекаясь от всего, отринув благополучие свое и дотянись до солнца кончиками пальцев даже жизнь? Чист комар: природу свою осознает и природе этой соразмерен. Идет к цели через самоотречение, предначертан- ному следуя. Не в этом ли цель и благороднейших из созданий? По форме комар отличен, но по сущности тождественен силь- нейшим мира. – Учитель, неужели тварь ничтожнейшая от благороднейших столь мало отлична? Не ересь ли это, учитель?! – Не так уж и многим она отличается, рыцарь. Каплями крови комар вес цели своей мерит. А рыцарский меч пока кадь крови не выпьет, рыцарским мечом не считается. И до той поры хо- зяину его за праздничным столом равным среди великих не си- деть. – Учитель? Будучи поверженным на землю, дотянись до солнца кончиками пальцев. Записал Мёнин. Белый альбом
  28. 28. Как я считал овец нежно-зеленая и благоухающая, перетекала плавными широкими Не спалось. В поезде мне всегда не спиться. А в тот раз как-то особенно плохо лежалось, муторно, крутился. Очень хотелось заснуть. Решил опять воспользоваться хорошо известным всем средством – посчитать овец. Надеясь, что в этот раз все полу- чится. Сначала овцы, пушистые такие, неопределенного окраса, пры- гали бойко, просто замечательно. Проносились над покосив- шимся вербовым плетнем, как облака. Убаюкивали. Навевали долгожданный сон. Вдруг, абсолютно некстати, вспомнилось, что прыгают они совершенно несчитанные. А полагается считать. «Ну, раз положено, – сонно подумалось мне. – Одииин». Чер- ный с белыми подпалинами барашек, переминаясь с копыта на копыто, приготовился прыгнуть. Замер. Посмотрел задумчиво на небо. Застыл. «Один, я сказал», – сказал я. Барашек ожил, уста- вился на меня выпуклым, почти человеческим глазом. И юркнул за плетень, спрятался. «Прыгай, скотина, – прошипел я. – Выле- зай и прыгай». Из-за плетня показалась голова с небольшими рожками, обиженно шмыгнула розовым в черную крапинку носом. Потом нехотя, понуро вышло и все остальное. Заняло исходную позицию для прыжка. Подобралось, напружинилось… Барашек скорбно выдохнул. Медленно, крадущися пошел ко мне, по-со- бачьи виляя куцым хвостом, преданно вперив взор, всем своим видом говоря: «Такой высокий забор – непреодолимая преграда для такого маленького барашка. А тут еще прошлым летом, как назло, копытце подвернул. Прыгать мне никак нельзя. Лучше здесь на травке попасусь». И улыбнулся, обнажив крупные белые зубы и красный, как у овчарки язык. «Ладно, – великодушно решил я. – Не прыгай. Есть кому». И, чтобы убедится в наличии овец, посмотрел налево. Белый альбом Овцы беспорядочно толпились в узком, но невероятно длинном загоне, уходящем в горизонт извилистой тонкой нитью. Жалобно блеяли, испугано озираясь, бестолково толкались друг о друга.
  29. 29. Их почему-то стало жалко. Ближайшая к плетню овца приготови- нежно-зеленая и благоухающая, перетекала плавными широкими лась прыгнуть. Я проследил предполагаемую траекторию и об- наружил, что она уходит в никуда. Овцы прыгали в пустоту, не в пропасть, а именно в пустоту. Из непонятного, душного, перена- селенного бытия уходили в небытие. Стало еще жальче. Послушные моей воли стены загона рухнули. Парнокопытные разбрелись по мутной, поросшей редкой пожухлой травой рав- нине, придавленной низким грозовым небом, огрызающимся бес- шумными всполохами молний. «Странно, – подумалось. – Почему пришло в голову заняться счетом в таком мрачном месте, совсем не подходящем для нормального сна?» Поразмыслив не- много, я перенес нас всех на меловые просторы старушки Анг- лии. Огромная равнина, нежно-зеленая и благоухающая, перете- кала плавными широкими холмами от горизонта до горизонта. По ярко-голубому, почти ультрамариновому небу неспешно ше- ствовали пушистые величавые облака, укрывали легкой тенью землю. Солнце светило ярко, но глаз не резало и не пекло. Я лег в траву и, наблюдая за ходом облаков, вдыхая кисло-сладкий дух овечьей шерсти, под хруст, мерно пережевываемых сочных стеб- лей, наконец-то, заснул. Мёнин: :-D Белый альбом
  30. 30. Обыденность прямо, не останавливаясь Он ощутил это по дороге домой. Только вышел из метро, моросил мелкий мерзкий дождь, и по мокрому скользкому, как шкура кита, асфальту побежал. Минут пять до остановки, потом пятнадцать минут на автобусе (№66, водитель толстый, всем недовольный, в кожаной советской куртке) и полчаса до дома через парк. По лестнице, открыть дверь ключом, разуться и забежать на кухню – поставить чайник и кастрюлю с водой на плиту, в прихожую – закрыть дверь, в зал – раздеться, на кухню – забросить пельмени в кипяток, ошпарить заварку, в ванную – умыться… Очнулся. Перед изогнутой временем оградой парка в длинных, вытяну- тых, как ручьи, лужах мутно отражались фонари. «А если не вхо- дить? – подумал он, семеня вдоль луж. – А если остановиться? А если повернуть назад, пройти под мостом и зайти в дом с чер- ного входа? Или вернуться к метро и доехать до Вадима...» По- думал, и от собственной смелости потемнело в глазах: «Точно, до Вадима. Купить пива, немного – завтра на работу – посидим, выпьем чуть-чуть, молодость вспомним, переночую у него, а зав- тра в пять встану и успею как раз. Нужно остановиться и повер- нуть». Ноги не останавливались. Слева и справа с завидной регулярностью мелькали деревья, парк уже кончался, а ноги от- казывались слушать хозяина, жили собственной жизнью – менять маршрут, такой родной и привычный, в их планы не входило. «Это же смешно», – даже усмехнулся вслух. Звук получился жалкий, испуганный. «Так, просто остановиться. Остановись!» – приказал себе твердо, однако сильно сомневаясь в успехе. Не получилось. До дома оставалось минут десять, но мысль о без- опасных стенах жилища не успокаивала, а наоборот внушала об- реченность. Откуда-то из глубин поднималась неотвратимая Белый альбом волна страха, ледяная, липнущая к телу, так липнет к влажной ладони раскаленная на морозе сталь. Паника. Разум заметался в теле, силясь понять и найти выход. Тело, такое родное и зна-
  31. 31. комое, привычное, известное до последнего дупла в зубе вдруг прямо, не останавливаясь превратилось в чужое и непреступное. «Остановиться, прежде всего, остановиться», – судорожно, как молитву повторял он про себя. В подъезде лампочка не горела, и в пыльном мраке, с лестнич- ной клетки, пропахшей гнилыми овощами мусоропровода, замоч- ная скважина была смутно различима. Но рука четким, многократно отработанным движением воткнула ключ и пригото- вилась повернуть его на два с половиной оборота, с глухим щелч- ком. «Это конец, – пронеслось в голове. – Сейчас. Остановись! Остановись!! Остановись!!!» Рука замерла. Он замер. Время остановилось. Утро. Солнце робко пробилась сквозь паутину стекла. Очнулся. С удивлением посмотрел на побелевшие от напряжения пальцы, судорожно вцепившиеся в ключ, разжал с трудом. Осмотрелся. Изумленно усмехнулся и, развернувшись, пошел к лестнице, вниз, к выходу. Потом вышел под мост, к переезду, потом вдоль железнодорожного полотна – прямо. Не останавливаясь. С наилучшими пожеланиями, Мёнин. Белый альбом
  32. 32. Кошка-как-она-есть без которых кошка перестает быть кошкой Наблюдал за Муркой целый день. Я раньше ее тоже не игно- рировал. Ни в коем случае. Когда игнорируешь кошку, она начи- нает мявчить очень отвратно. Визжащее-дребезжаще. Кажется, что кто-то открывает старую рассохшуюся дверь на несмазанных давно проржавевших петлях. Не игнорировал, но особо и не при- сматривался никогда. Достаточно было осознания, что она где- то рядом. А тут захотелось понять. Ощутить, что же делает кошку кошкой. Наблюдал за Муркой целый день, ходил по пятам и даже пы- тался копировать. Безрезультатно. Двигается она постоянно, реа- гирует на малейший шорох, тень, свет и еще на что-то такое мной не ощутимое. Даже когда сидит на одном месте – совершает мно- жество мелких движений, очень быстрых, даже резких, но и уди- вительно плавных при этом. Человек так не может. У человека кружится голова и начинается нервный тик. Наблюдал за Муркой целый день. Изучал разрез глаз, пере- ходы и изгибы, форму ушей и морды. Пытался запомнить и по- нять. Безрезультатно. Наступила ночь. Закрыв глаза, я отчетливо видел перед собой кошку. Неподвижную. Замершую. В профиль – как на египетских барельефах. Вдруг пришло осознание. Необходимо стереть все лишние линии. Оставить только те, без которых кошка перестает быть кошкой. Их оказалось семь. – Что это? – Кошка. – Ты уверен? – Да, разумеется. – Не то, что кажется, а то, что она есть? Белый альбом – Не знаю. Но это точно кошка. Мёнин: :-))
  33. 33. Отражение брызнула, окропила бумагу ярко-красными осенними листьями В чернильно-черной глади пруда все отражалось, как в зеркале. Под ногами шумел осенний лес, из глубины, медленно планирую, приближались темно-серые листья и прилипали к своим красно- оранжевым двойникам. Тишина и безмолвия. Звенящая, шумя- щая остатками листвы тишина. Детский смех. Когда-то здесь можно было услышать звонкий детский смех. Девичье ярко-синее, жизнерадостное платье мель- кало между морщинистыми стволами столетних кленов под их неодобрительное, хмурое ворчание. У девочки было пони. Ма- ленький и лохматый. С большими грустными глазами. Она нико- гда не ездила на нем верхом, а таскала его с собой всюду как щенка на поводке. Иногда девочка подходила к чернильному пруду, склонялась над водой и заворожено всматривалась в глубину. Если пригля- деться, можно увидеть илистое дно, нити водорослей и снующих рыбок, незаметных, с темными спинками, но с блестящими боч- ками, иногда вспыхивающих серебристыми блестками. А если посмотреть по-другому, то вода становилась непроницаемой и превращалась в зеркало, в котором четко и без искажений отра- жались пшеничные всклокоченные волосы и бледное веснушча- тое лицо. А еще можно так посмотреть, что и дно, и рыбки, и лицо, и лес, и небо – все становилось явным, хорошо видимым и невероятно едиными. От этого кружилась голова, и делалось очень грустно, но и очень радостно. В этом была загадка. Непо- нятность. Пони задумчиво хрустел сочными стеблями прибрежной травы, фыркал и всем своим печально-забавным видом показывал, что полностью разделяет чувства маленькой хозяйки. Белый альбом Сначала исчез пони. Потом исчезла девочка, так и не сообщив миру своего имени. Потом высохли и рассыпались в древесную пыль деревья. Укрылся травою пруд.
  34. 34. Все. брызнула, окропила бумагу ярко-красными осенними листьями Будто ничего и не было. Да и что было? Листок скользил по кухонной клетчатой клеенке. Егор нава- лился на стол, грудью придерживая непослушную бумагу, и ри- совал, схватившись за карандаш двумя руками, высунув язык от напряжения. Сначала из белоснежной пустоты появилась лошадка. Потом – девочка. Потом – пруд в обрамлении частокола камышей. Пер- вые два персонажа выглядели идеально и очень напоминали де- вочку и лошадь. А вот идеально круглый пруд походил и на колобок, и на мяч, и на апельсин, а то и на солнце – на все, что угодно, но не на самого себя. Егор злился. Усердно грыз карандаш. Скривился в отвращении. Карандаш оказался старым, химическим, следовательно, очень горьким на вкус. Егор рассердился еще больше и из всех сил во- ткнул покусанный грифель в центр ненавистного круга. Синее от слюны и чернил пятно расплылось по бумаге. Автор остался доволен. Ведь всем известно, что вода синяя. Теперь ни с чем не спутаешь. Хочется нарисовать дерево. Но ка- рандаш безнадежно затупился. Достал из тумбочки нож. Чиркнул. Кровь брызнула, окропила бумагу ярко-красными осенними листьями. В ожидании лета, Мёнин. Белый альбом
  35. 35. Я был нужен бронзовой лошади у каждой бронзовой лошади есть право сказать самое главное – Я был нужен бронзовой лошади, был нужен бронзовой ло- шади, – повторял он бесконечно. Брел по улице, шептал еле слышно. Мимо проносились люди. Суетливо и привычно. *** Он приходил сюда каждый день. Утром. В безвременье начи- нающегося дня. Камни мостовой отражали серое небо. Все еще неработающий фонтан зиял в непроницаемой глубине мзги. Шел дождь. Моро- сил, питал влагой легкие и воздух. Обволакивал прозрачной пе- леной глаза. Из этой шипящей водяной мглы, в пенящих струях восставала лошадь. Фыркала, била копытом, брызгая дождевой моросью, мокро и зелено лоснилась бронзовой шкурой. Каждый день он здоровался с лошадью. Сначала про себя, потом вслух. Лошадь насторожено косила зеленым глазом и более ни как не реагировала, не выказывала интереса. Она не терпела панибратства и относилась к этому непонятному, ненуж- ному ей человеку с большим подозрением. Но капля точит ка- мень, а бронза не долговечнее гранита. Тем более что капель у вечно пасмурного утра было в избытке. Однажды бронзовое сердце лошади дрогнуло. Она кивнула. Еле заметно. Но он заметил. – Привет, – сказал он. – Привет, – подумала она и ужаснулась своему безрассудству. – Ты говоришь? – спросил он. – Но в тот день так и не дождался ответа. Не дождался и на следующий день, и следующий за ним – ло- Белый альбом шадь затаилась в испуге. Лошадям вообще запрещено говорить, а лошадям, отлитым в бронзе в особенности. На этом и держится наш мир. Если брон-
  36. 36. зовые лошади начнут разговаривать – мир рухнет. Она это пре- у каждой бронзовой лошади есть право сказать самое главное красно понимала. Но он был настойчив. А одиночество с каждым днем все прон- зительнее. Пелена дождя уже не скрывала слез. Лошадь пла- кала. Расплавленные капли металла текли из глаз, шипели и срывались черной окалиной в кипящий водяной водоворот. «Мир устоит, – подумала она однажды. – Что может сделать ему одна не самая большая лошадь? Одни не самый большой человек? Мир их столько видел. И ничего. Не рухнул. Но что ска- зать ему? Если и нарушать запрет, то ни один звук не должен быть потрачен впустую. «Доброе утро!» – банально. Как дела? И что он ответит? Не так уж важны эти дела. Я тут стою, а Вы как поживаете? Смешно и глупо. Что же сказать? Главное. Только самое главное. Придумала». – Привет, – сказал он в несчетный раз. – Вы мне нужны, – ответила лошадь. Мир не рухнул. Не раскололся. Устоял. Но город вздрогнул. Загудел голосом удивленной толпы. Замахал обличающими за- головками передовиц. Лошадь раскололась. На мельчайшие брызги. Опала песком, закружилась в кипящем водовороте. Пропала. Сгинула. И в этом не было ничего удивительного. Ведь у каждой бронзовой лошади есть право сказать самое главное. Но только три слова. Сказать и исчезнуть. С мыслями о %usename%, Мёнин. Белый альбом
  37. 37. Неожиданная встреча у лесного ручья припадаешь к холодной, освежающей, студеной влаге Инструкция по применению: сон употреблять перед засы- панием, запивая остывшим крепким черным чаем. У меня есть черный чай. Был бы зеленый – ассоциации были бы другие. И сон получился бы другой. Но чай черный. Черный. Это лес. Дремучий бор. Древнерусская сказка. Дебри. Перепле- тение веток, полумрак. Ноги вязнут в буровато-зеленом мхе. Запах болотных трав и терпкой хвои. Реальность размыта. Уханье филина. Осторожный шорох веток. И отголосок, лишь предчувствие плеска воды. Лесной ручей. Увиденное то покры- вается рябью. То обретает яркость, запах и звук. То исчезает. Хрустнула ветка. Вздрогнул. С каждой волной чувствуешь все ощутимее, явственнее. Осторожно пробираешься сквозь буерак. Бор полон жизни. Скрытной, неведомой. Спиной, нервной дро- жью ощущаешь ее дыхание, взгляд. Идешь в самую чащу. В сон. В сон реальнее, чем сама жизнь. Пригибаешься, подлезаешь под рухнувший от старости, неохватный ствол сосны. Уворачива- ешься от паутины, прочной как леска. Пробираешься сквозь кусты ежевики. Плеск воды – все явственнее. В лицо дышит сы- ростью. Слышен слюдяной треск стрекоз, кваканья лягушек. Уби- раешь от лица ветку, отряхиваешь налипшие листья. Стоишь прямо на берегу лесного ручья. Неспешного. С прозрачно-корич- неватой водой. Жарко. Душно. Хочется пить. Припадаешь к хо- лодной, освежающей, студеной влаге. Она пахнет терпким черным чаем. Делаешь первый глоток – самый нетерпеливый, жадный – вкусный, как ароматный крепкий чай со льдом. Пьешь захлебом, будто после долгого бега в душный полдень. Вдруг слышишь шорох за спиной. Резко оборачиваешься. Поскальзываешься на склизкой береговой глине. Белый альбом Падаешь. Промаргиваешься, пытаешься подняться.
  38. 38. Испуганно смотришь в кусты ежевики. припадаешь к холодной, освежающей, студеной влаге Узнавание. Удивление. Радость. – Не ожидал увидеть тебя здесь и сейчас. Какой судьбой? С чистым сердцем, Мёнин. Белый альбом

×