Воспоминания о поэте Владимире Башунове
Отблеск твоймою память колышет...         Барнаул          2010
ББК – 83. 3 (2Рос-Рус) 6-8О-801О-801 Отблеск твой мою память колышет... Воспомина-       ния о поэте Владимире Башунове / ...
Сергей Бузмаков   …И отчего так ясно помнится именно этот радостныйапрельский день, – с утра ослепительно солнечный, потом...
Стилю, который характеризовался преобладанием задушев-ности, трогательности, открытого лиризма, неожиданностьюи выразитель...
рекомендован, а в начале 1977 года принят в Союз писателейСССР.   Работа в краевом книжном издательстве для Башунова за-ве...
Фамилию второго «дядьки» – промолчавшего весь «публич-ный суд», казалось со стороны, что он подремывает, подперевподбородо...
А вот это… «Крыльцо», называется стихотворение…     И вот я вышел на крыльцо,     доверчив, весел, молод.     Дохнуло холо...
– радости студенческой вольницы кружили меня беззаботно, апотом армия, вклинившаяся приказным порядком в институт-ский цик...
ской газете «Земляки», под вечер уже, отправились всей редак-цией (Кирилыч, который Зимогор, Витя Выборов, ВладимирМефодье...
– в газетах «Прямая речь» и «Земляки».    Однажды не выдержал, спросил, хотя и догадывался об отве-те: «Владимир Мефодьеви...
вертинку бумаги, чиркает бегло на ней. Потом извинительно(деликатность его душевная меня просто поражала): «Памятименьше с...
И,     как загнанный зверь на охоте     или нищий с дырявой сумой,     проклянёшь всё и вся, на излёте     силы, памяти, ж...
А как встречали его на радио! Он влюбил в себя и редакто-ров, и режиссёров, и операторов. Один из операторов, из моло-дых,...
Владимир Мефодьевич, так получилось, помог мне с издани-ем первой книжечки в начале 1993 года – помню, как несколь-ко раз ...
человека после такой операции сложнейшей полнейший покой,минимум на полгода требуется…   А тогда в палате, его навестив, п...
Елена Безрукова                                   Вдох   В том пространстве, в котором живет для меня ВладимирМефодьевич, ...
этот человек мог ЭТО написать? И производное отсюда подо-зрение: насколько же подлинно написанное, если личность ока-зывае...
только вот сможешь ли ты расслышать и правильно понять – чтоскажут тебе в ответ?   Редактировал мою книгу. (Редактировал д...
Сердце   В редакции журнала «Алтай» всегда была зима. Ну, можетбыть, случались и другие времена года, но мне почему-то все...
Выдох   Я нашла в своем дневнике 2005 года короткую запись.   12 января 2005 года.   «Я была сегодня в упадке, вдруг мне п...
Станислав Вторушин   В минуту откровения мудрый и много повидавший на сво-ем веку Виктор Петрович Астафьев с пронзительной...
ратуры, собравшимся на одно из педагогических совещаний вБарнауле.   Башунов был одет по-домашнему, в теплой клетчатой ру-...
небесный оклад.      И женщина плачет. И прячет ребенок      взрослеющий взгляд.   Поэт закончил читать, а зал еще несколь...
И голос вдалеке      был так на мой похож.   Вот этот голос вдалеке и есть тот самый голос божий, кото-рый помогает писать...
их передо мной, предвосхищая одобрение. В написанных имстрочках было все: и рифма, и ритм, и соблюдены все грамма-тические...
столицу поступать в Барнаульский педагогический институт.Читал он негромким голосом, с заметной картавинкой, как быстесняя...
институт он поступил на факультет физкультуры. Меня это на-столько удивило, что я остановился.    – Я люблю физкультуру, –...
Вскоре после начала занятий в институте Башунова переве-ли на филологический факультет. О физкультурном он ни разуне вспом...
крыл книжку и не смог закрыть ее, пока не дочитал последнеестихотворение.      Сначала окно голубеет,      лицо обдает хол...
в среде себе подобных, на которых не только не надо было сты-диться своего неожиданного богатства, но, наоборот, всемернок...
Вот и ягода с печалинкой,      с холодинкою вода.      Гуси к берегу причалили,      разбрелись в лугах стада.      Бор ли...
рию, отцу Михаилу пришлось вернуться в Барнаул, а Башунов,несмотря ни на что, добрался до Красноярска. После возвра-щения ...
пусть хоть на мгновенье      размягчаясь сердцем и умом,      из постылого оцепененья      жизни, опрокинутой вверх дном. ...
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Cover 55
Upcoming SlideShare
Loading in …5
×

Cover 55

1,585 views

Published on

0 Comments
0 Likes
Statistics
Notes
  • Be the first to comment

  • Be the first to like this

No Downloads
Views
Total views
1,585
On SlideShare
0
From Embeds
0
Number of Embeds
2
Actions
Shares
0
Downloads
7
Comments
0
Likes
0
Embeds 0
No embeds

No notes for slide

Cover 55

  1. 1. Воспоминания о поэте Владимире Башунове
  2. 2. Отблеск твоймою память колышет... Барнаул 2010
  3. 3. ББК – 83. 3 (2Рос-Рус) 6-8О-801О-801 Отблеск твой мою память колышет... Воспомина- ния о поэте Владимире Башунове / под редакцией С.В. Бузмакова. – Барнаул. Алтайский Дом печати. 2010 г. – 200 с. Первый сборник воспоминаний о замечательном русском поэте Владимире Башунове (1946-2005), – неповторимость которого оста- вила яркий след в памяти его родных, друзей, коллег, учеников.ISBN © А.Д. Башунова, 2010 © С.В. Филатов, макет, 2010
  4. 4. Сергей Бузмаков …И отчего так ясно помнится именно этот радостныйапрельский день, – с утра ослепительно солнечный, потомпотемневший и припустивший первым весенним дождиком,а после омовения – с явившейся с солнцем парной дымкой?Он был тоже именно радостен в тот день – колготистый междутем день, весь из обычных наших беганий по типографиям, покаким-то адресам, завершившийся привозом в домик писатель-ский на Анатолия, 102 тиража нового номера газеты «Прямаяречь». И вышли мы, довольнёханькие, все на крылечко, а ИванИванович Березюк сказал ему: «А помнишь, Володя?» И онистали вспоминать о чём-то ушедшем и оттого милом. А потом,в очередной наш выход на крылечко «подымить», он, глядя напервую, но такую ярко-смелую зелень, засмеялся как-то по-мальчишески и произнёс: «Хорошо, как Серёжа, а?» …И не по-кидала его эта радостная приподнятость, и, когда день скатилсяк закату, и он читал стихи, в том числе уважив мою просьбу, смягкой своей иронией уважив, c тёплой своей улыбкой: «Да,как скажешь, Серёжа, как прикажешь…» – прочитать моё лю-бимое… Эта песня ли недальняя понарушила покой? У меня душа печальная без тебя, товарищ мой… Владимир Мефодьевич, дорогой… Поэт из настоящих, их так мало во все времена. И поэт,безусловно, принадлежащий к «большому» русскому нацио-нальному стилю, сложившемуся в девятнадцатом столетии. Бузмаков Сергей Валентинович родился 7 декабря 1964 года в селе Берёзовка Тю-менцевского района Алтайского края. В 1989 году окончил исторический факультетБарнаульского пединститута. Автор книг прозы «Одинокая игра», «Напиши мне пись-мо…», «Нагорные записки». Член Союза писателей России.
  5. 5. Стилю, который характеризовался преобладанием задушев-ности, трогательности, открытого лиризма, неожиданностьюи выразительностью образов, там где, мнится, уже и просторадля образов нету. Но прежде – информация для читателя, случайно открыв-шего этот сборник воспоминаний. Родился Владимир Башунов 18 ноября 1946 года в таёжномпосёлке Знаменка, – «…Да в паспорте значится имя посёлка,которого нет» – Турочакского района Горно-Алтайской обла-сти. Младенческие и школьные годы прошли в Турочаке. Какон писал в автобиографии о местах детства и юности: «Лес,горы, две реки – Бия и Лебедь, «очень живописные окрестно-сти», по выражению Вячеслава Шишкова, побывавшего здесьс экспедицией в начале века, сами толкают «перо к бумаге»,нашептывая рифмы, и надо иметь сильную волю, чтобы про-тивостоять им. Такой воли, как и предусмотрительного бла-горазумия, у меня не было. Поэтому в классе пятом-шестом яначал писать – стихи и рассказы одновременно. Учительницалитературы утверждает, что прозаические пробы были луч-ше поэтических. Увы, теперь не удостовериться: тетрадки срассказами не сохранились. С тех пор я за прозу не брался». Окончание Башуновым историко-филологического факуль-тета Барнаульского пединститута в 1970 году совпало с выхо-дом в Алтайском книжном издательстве его первой книги сти-хов «Поляна». После института и до середины 1975 года, с годичным пе-рерывом на службу в армии, Владимир Мефодьевич работалв ельцовской районной газете. Затем переведён в Алтайскоекнижное издательство, где в общей сложности отработал де-сять лет, также с годичным перерывом на учёбу на Высшихлитературных курсах в Москве, – редактором, старшим редак-тором, главным редактором. Был участником Всесоюзного совещания молодых писате-лей в Москве в 1975 году – в семинаре известного поэта Ва-силия Фёдорова. На зональном совещании молодых писателейУрала и Сибири, которое проходило в Перми в 1976 году был 5
  6. 6. рекомендован, а в начале 1977 года принят в Союз писателейСССР. Работа в краевом книжном издательстве для Башунова за-вершилась в 1985 году: Владимир Мефодьевич ушёл на «воль-ные хлеба», то есть занимался только творчеством. Но недол-го… С 1990 года по 1994 редактировал газету писателей края«Прямая речь», а с 1994 по 1997 год возглавлял журнал «Ал-тай». Затем, через несколько лет, возвращение на работу в жур-нал «Алтай» – редактором отдела поэзии. Таков его жизненный путь, который принято обозначать ванкетах. Но жизнь поэта – ни в какие «резюме» не укладывается. Иочень хорошо, замечу, что не укладывается. Знакомство моё, знакомство своеобразное, с ВладимиромМефодьевичем произошло как раз в вышеупомянутый периодего «вольных хлебов». 3 ноября 1988 года. В этот день редколлегия «газеты в газете» «Альтернатива»проводила «публичный суд над собой». Судили нас, молодых и дерзких, только что выпустившихпервый номер литературного приложения к газете «МолодёжьАлтая», – пришедшие в кабинет редактора студенты и школь-ники, и просто любопытствующие. В некотором отдалении отшумящих, спорящих, восторгающихся и негодующих – сиделина стульях два бородатых, как я их про себя нарёк, «дядьки». Один из них обличьем походил на фотографию автора огро-менного «кирпича» под названием «Красная книга ремёсел»,которую мне задарил при знакомстве, пару месяцев назад, ре-дактор «Молодёжки» Александр Клейн. При торжественноммоменте дарения я, было, помню, заупрямился, когда разгляделдарственную надпись автора книжищи Александра Родионоваредактору жутко популярной тогда молодёжной газеты. Клейн,как-то устало, махнул рукой: «забирай, забирай». Родионоввставлял в наше шумливое говорение колкие реплики, звалприходить учиться стихоремеслу в поэтическое объединение«Родник», как раз при «Молодёжи Алтая» и существовавшее. 6
  7. 7. Фамилию второго «дядьки» – промолчавшего весь «публич-ный суд», казалось со стороны, что он подремывает, подперевподбородок рукою – лишь моментами редкими, вскидываю-щего голову, чтобы остро и зорко всмотреться в говорившего,будто стремясь углядеть, уловить: а что там за словами? – фа-милию я не расслышал в начале и уже после окончания благо-получного «суда» узнал, что это поэт Башунов. Тот самый?! – ожгло. Дело в том, что около пяти лет назад до описываемого слу-чая я купил перед какой-то скучной лекцией свежий номер,только-только начавшего выходить, еженедельника «Собесед-ник». А в номере этом наткнулся на статью, в которой подвер-галась осмеянию поэзия, по мнению журналиста, в тысячныйили стотысячный раз воспевающая патриархальность деревни,красоту природы, красоту исчезающего крестьянского быта ипрочую, по мнению борзописца, лабуду. Особый сарказм былнаправлен на то, что поэты «ночь» ласково называют «ночень-кой», «землю» – «землицей», «реку» – «реченькой» и так далее.Среди же подвергаемых остракизму из «нормальной» литера-туры авторов был упомянут и поэт из Барнаула Владимир Ба-шунов. После лекций я устремился в читальный зал, мне выдалипару сборников поэта Владимира Башунова… Я зачитался… Удивительно! Но, поэт открывал мне, именно открывал, то,что мне было так хорошо знакомо, то, из чего состояло моё де-ревенское детство… …Дух оттаявших поленниц. Ледяная канитель. И девчонок, точно пленниц, водит за руку апрель. Самого себя не слышишь, нету времени и сна. Ничего тут не попишешь, не поделаешь – Весна! 7
  8. 8. А вот это… «Крыльцо», называется стихотворение… И вот я вышел на крыльцо, доверчив, весел, молод. Дохнуло холодом в лицо, и я пошёл сквозь холод. Привстал на цыпочки мой дом – я дольше видеть мог окно, потом карниз, потом над крышею дымок. Я шёл, и холод мне сводил открытое лицо. Когда терпеть не стало сил, мне вспомнилось крыльцо. И обернулся я тогда в надежде и тоске туда, где дом, – туда, туда, где дом мой вдалеке. И, обернувшийся назад, увидел в дымке лет: крыльцо моё, как верный брат, идёт за мною вслед. Хоть нелегко ему, видать, идёт за мной, скрипя. Я мог от счастья зарыдать, но я сдержал себя. И посреди большой земли вдыхал я теплоту ступенек в трещинах, в пыли, в смоле, в слезах, в поту. Это же про меня! О сочинительстве я тогда лишь помышлял, знакомиться сместным литературным сообществом в мои планы не входило 8
  9. 9. – радости студенческой вольницы кружили меня беззаботно, апотом армия, вклинившаяся приказным порядком в институт-ский цикл и так много мне прояснившая в жизни и в людях,послеармейское, уже гораздо более серьёзное и ответственное,отношение к продолжившейся учёбе на историческом факуль-тете нашего славного барнаульского пединститута… А Башу-нов не забывался. Даже в армии, в глухой енисейской тайге,вдруг вспоминалось: Свистит малиновка. И снова доносится издалека за шорохом хвои сосновой студёный трепет родника. Бреди себе, смотри и слушай, сверни туда, куда свернёшь, – на родине не тронут душу ни слепота, ни хворь, ни ложь. И дышится не оттого ли так глубоко и так легко? И кажется: до новой боли от боли прежней далеко… …Этот запомнившийся при первой встрече характерный ба-шуновский взгляд – ищущий, что стоит за словами, он хорошознал цену современных разговоров – будет часто мною заме-чаться, когда я наблюдал Владимира Мефодьевича в общениис людьми. Я любил наблюдать за ним. Мне, с каждой встречей,становился всё интереснее и интереснее этот человек. Мне ка-жется, будучи, как и всякий одарённый человек, по сути своейодиноким, он, всякий раз, искал встречи человеческого в чело-веке. Он не любил пустопорожних разговоров. Вообще, был не-многословен. Но, если случалось, что речь заходила о важном– был настолько убедителен в аргументах, что убедительностьэта воспринималась естественностью, и по-хорошему былкрасноречив. Красноречие по-башуновски: мысль, облечённаяв строгую, но при этом изящную форму. Однажды, когда мы работали вместе в краевой крестьян- 9
  10. 10. ской газете «Земляки», под вечер уже, отправились всей редак-цией (Кирилыч, который Зимогор, Витя Выборов, ВладимирМефодьевич и я) за яблоками в сад к нашему тогда ещё лихо-бесшабашному ответсеку Николя Иванычу Дёмину. И так хо-рошо яблок насобирали, что на обратной дороге сделали привалу меня в домике на Горе. Я хвастался, оправдываясь при этом, жене за такой неждан-ный поздний визит: «Танечка, смотри, кто у нас в гостях!» Нет,это была не тёмная пьянка, хотя и такие случались, чего уж там,– была занявшая всех беседа о литературе. Владимира Мефодьевича вытащили на его любимую пуш-кинскую тему… Как же хорошо, как вкусно он говорил о люби-мом поэте! Запах яблок, заполонивший маленькую верандочку,очарование уже густых августовских сумерек за окошками,речь разволновавшегося (он не мог, ещё одно моё наблюдение,спокойно, холодно-отстранённо говорить об Александре Сер-геевиче) Владимира Мефодьевича. Его интонация заворожилаи мою пятилетнюю дочу. Машенька сначала несмело подошлак нам, а потом и слушала, прижавшись ко мне. Взрослые, ка-жется, давно уже истёртые цинизмом профессии, мужики вос-торженно внимали Поэту… Вернись, ну вернись же то время!.. Вернись, хоть на мгновение и тот покой в его кабинете, по-кой строгий, рабочий, так гармонирующий с печальным днёмпозднего октября – ему, он признался, хорошо поработалосьминувшей ночью, а сейчас – я впервые беседую с ним наедине– так увлекательно ему расвспоминалось, как он очаровывалсяв юности Паустовским: «Целыми страницами его помнил…»А от Паустовского, мною любимого и тоже страницами наи-зусть помнящегося – моё проверочное, но также очень важноедля меня – отношение его к Юрию Павловичу Казакову. И такрадостно узнавание близкой тебе души: «Нежно люблю еготворчество…» А через полтора года после этой беседы-узнавания началасьработа – вот уж никогда и не думал, что без малейшего и намёкана иронию произнесу эту фразу: «под его чутким руководством» 10
  11. 11. – в газетах «Прямая речь» и «Земляки». Однажды не выдержал, спросил, хотя и догадывался об отве-те: «Владимир Мефодьевич, пишется Вам?» И не смог спрятатьболь, не отшутился: «Что ты, Серёжа, какие стихи…» Газеты – сначала «Земляки», потом писательская «Прямаяречь» - не сладили с гнетущей своей дикостью рыночной свобо-дой. Я оказался на краевом радио, Владимир Мефодьевич, по-сле отъезда в Германию Виктора Фёдоровича Горна – возглавилжурнал «Алтай». Рядом с ним в журнале были и работали: Ев-гений Геннадьевич Гущин, Леонид Тимофеевич Ершов, ИгорьМихайлович Пантюхов. Предложил мне войти в состав редкол-легии журнала, я опешил: за какие такие заслуги? – тут уж онпошутил, явно потешаясь над чуждым ему словом: «Создадимпрецедент. Тридцатилетнего, если мне память не изменяет, ещёне было в редколлегии. Да, и тебе с Горушки всё видно, всёслышно». Звонил и часто с этой географической особенности начи-нал: «Ну, как там, что с Горы просматривается?» А когда сталавыправляться радийная политика после политического слово-блудия перевёртышей, заполонивших эфир, и в сетке вещанияпоявилось время для литературных передач, самым желаннымгостем в них был, конечно же, мой учитель. А не побоюсь, вот,обвинений в пафосе и скажу, повторю: мой Учитель. Он и былтаким для меня, – и в литературе, и в жизни. Хотя любил инойраз подшутить: «Есть у тебя, Серёжа, хорошее качество: ты вни-мательно всё выслушаешь, головою покиваешь, а сделаешь по-своему». Именно в приезды на Гору, на радио, стал я замечать, до тогоневиданное. Вот, сидим с ним в моём насквозь прокуренномкабинетике (тогдашняя руководительница краевого радио заме-чательная Наталья Семёновна Пастернак эти дымовые завесы,хоть и строжась, но позволяла) – чай пьём, или же чаще кофеВладимир Мефодьевич заказывал. Сидим, говорим… «Поэ-зия… поэзия, Серёжа, девица своевольная, бродит там, где ейвздумается, хоть по тропинкам, хоть по асфальту…» и вдруг,он начинает шарить по карманам, в сумку лезет… находит чет- 11
  12. 12. вертинку бумаги, чиркает бегло на ней. Потом извинительно(деликатность его душевная меня просто поражала): «Памятименьше стал доверять…» Мелькала у меня тогда догадка: строчки?! А в ноябре 1996 года в газете «Алтайская правда» вместе споздравлением Башунова с пятидесятилетием появилась под-борка на целую страницу его новых стихов! Радость от этогособытия, именно так! – события в литературе – новых стиховБашунова, помню, сменилась каким-то тревожным чувством…Вот, например, стихотворение «Суета» с эпиграфом из Пушки-на: На свете счастья нет,/ но есть покой и воля… Говоришь, суета заедает? Говори – я и сам говорю, сам кидаюсь, куда не кидает, сам не ведаю, что я творю. Сам я рвусь и клянусь, что уеду. А куда? Я не вижу куда. Всё едино по новому следу потечёт эта жизнь, как вода. Уж она потечёт – не отстанет, разберёт по частям не щадя. Уж она разберёт – не оставит ничего от меня и тебя. Что ей вздохи, что охи и ахи, обращающей вечное в прах, что ей то, что родился в рубахе, если даже впридачу в штанах. Забываются детские страхи, но иной разрастается страх. Счастья нет; неужели не будет ни покоя, ни воли ни в чём? Среди пёстрых мелькающих буден не блеснёт утешенье лучом? 12
  13. 13. И, как загнанный зверь на охоте или нищий с дырявой сумой, проклянёшь всё и вся, на излёте силы, памяти, жизни самой? Впрочем, отогналось это тревожное чувство… В 1997 годуВладимир Мефодьевич, освобождённый частью литературнойобщественности края от обязанностей редактора журнала «Ал-тай» – горестно помню, хоть он и бодрился, было, когда я помо-гал ему перевозить его рабочий архив из редакции журнала надачу в Бобровку – несколько раз участвовал в радиопередачах.Две из них и вовсе были пятидесятиминутными. Было много хороших откликов – от сельчан, от простыхлюдей. Они говорили, даже требовали: больше читайте стиховна радио, больше таких умных собеседников, когда речь идёто литературе, как Башунов. Приходили и письма такой же то-нальности. Всё это вспомнилось, когда на следующий год Вла-димир Мефодьевич предложил, в преддверии двухсотлетия содня рождения Пушкина, вести на краевом радио цикл передач онашем национальном гении. Я радостно выдохнул: «Здорово!»Идею эту поддержала охотно и Наталья Семёновна Пастернак,ставшая к тому времени директором всей телерадиокомпании«Алтай». И 6 июня 1998 года в эфир вышла первая передача об Алек-сандре Сергеевиче, а всего их вышло двадцать пять. Именноэти «десятиминутки» и составят потом содержание блиста-тельной книги Владимира Мефодьевича «Этюды о Пушкине».Слово «этюд», кстати, он любил – на ощупь, бережно общалсяс этим словом. За этот «пушкинский радиогод» навстречались и наговори-лись мы с Владимиром Мефодьевичем много. Александр Сер-геевич его выручил тогда, как мне кажется. Вытащил из пленамрачных, помноженных на обиду мыслей, связанных с истори-ей ухода из журнала. 13
  14. 14. А как встречали его на радио! Он влюбил в себя и редакто-ров, и режиссёров, и операторов. Один из операторов, из моло-дых, тех, которые, если что-то и читали, то «давно и неправда»,помню, восхищался: «Вот это человек! Столько стихов знаетнаизусть! Реально крутой…» В этом же 1998 году вышла долгожданная его книга «Полы-нья». Книга вызвала многочисленные отклики, Владимир Мефо-дьевич был рад этому вниманию. Выход книги (помогли друзья, в частности Анатолий Кири-лин) – это праздник, а будни… «Больше всего меня угнетает это постоянное ощущение не-покоя… А для творчества, как Пушкин говорил, необходим мо-мент спокойствия. Где его взять, подскажи, Серёжа?» А вот ещё, я понимал, из передуманного, из мучавшего его:«Для творчества нужна полная самоотдача, поэзии нельзя отда-ваться частично. Вторую смену поэзия не любит. Обидеться наэто, отомстить может…» Он мечтал об одиночестве, о том покое, где никто художникуне мешает… И он до самозабвения любил свою семью. Забота олюбимой Анечке, никогда, клянусь, я не слышал, чтобы он женуназвал холодно Анной, только так: Анечка, о сыне Игоре, о до-чери Наташе – это главные из его забот. Я так говорю уверенно,потому как, если о заботах каких-то и заходила, вдруг, речь, тоВладимир Мефодьевич говорил именно об этом: надо помочьстать на ноги детям, я должен обеспечить семью хотя бы самымнеобходимым…И, тотчас, выводил эти мучавшие его вопросык лёгкой шутке: «Ну, подскажи, Серёжа, где такой кредит взять,чтобы его не отдавать?» Практически никогда в наших разговорах не присутствовалатема раздрая среди местной пишущей братии. Хотя я чувство-вал, как всё это его раздражает. Опять вспоминался АлександрСергеевич: Всяк суетится, лжёт за двух, И всюду меркантильный дух Тоска! А лучше о литературе! 14
  15. 15. Владимир Мефодьевич, так получилось, помог мне с издани-ем первой книжечки в начале 1993 года – помню, как несколь-ко раз вслух проговаривал её название, оно ему понравилось:«Одинокая игра». Потом несколько раз журил меня: «Отчего непишешь? Перерывы, как я сам убедился, делать в литературе нестоит. Тяжело из них выходить». Что я мог ему ответить? Что далзарок вообще не писать, когда такое вокруг пишется и издаётся,и читается, и превозносится, как очередное откровение… Летом2003 года, подписывая свою книгу «Авось», Владимир Мефо-дьевич опять меня мягко укорил, написав: «Серёжа, дарю, но сотдарком: стану ждать твою – авось, не утомлюсь ожиданием!» В этом, кстати, 2003 году, совсем редко с ним встречались,мнилась мне какая-то недоговорённость, неловкость… А в следующем году, при какой-то внезапно образовавшейсявстрече, поговорили по душам – стало легче. Последняя же с ним встреча в краевом кардиоцентре (когдапроезжаю мимо этого здания, тянет всякий раз посмотреть наокна на третьем этаже) – там, в палате, мы говорили. Исхудавший, с перебинтованными ногами, но весёлый, тот изсолнечного апреля, человек… Обнялись. На тумбочке шахматы, соседи по палате – либоспят, либо читают газетки. Заговорили. Об операции серьёзно сказал: «Настраивался,волновался, а перед самой операцией, не поверишь, Серёжа,стал спокойным: как будет, так и будет…» Но шутил после этого, зачитывал смешные места из перепи-ски Виктора Петровича Астафьева с Валентином ЯковлевичемКурбатовым – двух дорогих ему людей. Эту книгу «Крест бес-конечный» он и мне успел помочь достать. Я ему свою толькочто вышедшую книжку «Напиши мне письмо…» в пакет с ябло-ками и апельсинами засунул. Потом, 7 января 2005-го, когда я по телефону поздравил егос Рождеством, он скажет несколько тёплых слов об этой книж-ке. Согласится, «если конечно позовёшь, не забудешь», сказать оней на творческом вечере, который я (зачем?) запланировал, где-нибудь, на начало марта. И ведь, эгоист, не думал я тогда, что для 15
  16. 16. человека после такой операции сложнейшей полнейший покой,минимум на полгода требуется… А тогда в палате, его навестив, поговорив так покойно, такхорошо, понимая, что надобно и честь знать, засобирался навыход, а Владимир Мефодьевич, невзирая на мои протесты,пошёл меня провожать. В трико и тёплой байковой клетчатойрубашке, шаркая шлепанцами, шёл осторожно по длинному,типично-мрачному больничному коридору, но и тут шутил:«Там на воле, привет синичкам и сорокам передавай…» Спустились на лифте, прошли весь, залитый каким-то за-чудившим в середине декабря солнцем, холл на первом этаже.«Всё, всё, Владимир Мефодьевич, сквозняк…», но ведь вышелв тамбур стеклянный и успел напомнить: «Танюшу и дочекпоздравь с Рождеством от меня…» Спустившись с крыльца, яоглянулся. Он стоял в тамбуре и смотрел вприщур и улыбался.Таким и запомнился. «Судьбы наши меняют не исторические переломы, не пере-стройки или войны, а встречи с людьми», – сказал, однажды,один мой сверстник, известный московский писатель. Я согла-шусь с ним. 16
  17. 17. Елена Безрукова Вдох В том пространстве, в котором живет для меня ВладимирМефодьевич, стоит густая, неслыханная тишина. Запах ело-вый, а ели – непременно черно-зеленые, потому что время – косну. Идешь по этому лесу – ни веточка не дрогнет, воздух стоитторжественный, важный, наполняющий лес, будто чашу до са-мых краев, и идти по тропе нужно неспешно, протяжно – какво сне, чтоб, не дай бог, не всколыхнуть это огромное царство –такое, будто лес готовится к таинственному празднику, ожидаяего, как ребенок – со всею верою в счастье. Здесь нет ничегочужого. Вы можете представить пространство, где нет ничегочужого? – Это бывает только в определенных состояниях чело-веческой жизни. Здесь – так. Здесь поселился дух, привнесен-ный сюда Башуновым, в свете которого все едино, все мирно,все полно спокойствия и бытийной любви. Голос Для меня всегда принципиально: как поэт говорит, как чита-ет стихи. Бывает, что автор говорит и читает стихи совершеннов разном эмоциональном диапазоне, словно это – два разныхчеловека. Это «два разных человека», применительно к творче-ским личностям, всегда не давало мне покоя и в более широкомсмысле – в смысле соотношения между поэтом и человеком – вчеловеке, соотношением творческого и собственно человече-ского. Сколько разочарований: заворожившись поэзией, знако-мишься с автором – жалкое ощущение провала, обмана: разве Безрукова Елена Евгеньевна родилась в Барнауле. Окончила юридический фа-культет Алтайского госуниверситета. Работает заместителем начальника управленияпо культуре и архивному делу администрации Алтайского края. Автор поэтическихсборников «После таянья льда», «Набросок» (обе книги редактировал В.М. Башунов)и других. Член Союза писателей России.
  18. 18. этот человек мог ЭТО написать? И производное отсюда подо-зрение: насколько же подлинно написанное, если личность ока-зывается не столь чарующа и масштабна? С Башуновым, какоесчастье, никогда не было этих метаний. Он был вровень самомусебе, вложенному в него таланту, он состоял с этим талантом вкаких-то осторожных и почтительных отношениях, принимаяна себя нелегкую заботу о том, что ему приходится своим серд-цем, своим умом, своей жизнью нести. Может быть, отсюда– его тихая, не обременяющая себя привлечением чьего-либовнимания, речь, предельно точная интонация. Мерно, никудане торопясь, естественно, точно камушки перекатывает река,он звучал в диапазоне, презиравшем крикливость и безликостьодновременно. Почему? Вспоминаю, кишащие призывным вы-ражением эмоций, различные окололитературные бомонды,СМИ, сайты, где агрессивная прослойка творческой братии вовсе века призывает к тому, что только броское, скандальное,орущее может «цеплять» и быть замеченным. Думаю, этот мири мир, откуда родом Владимир Башунов, соотносятся, пример-но, как дискотечный шум в прокуренном клубе и тонкий звукфлейты на пустынной террасе где-то в безлюдном местечке:первое гулко и тупо бухает по голове, второе входит в человекаглубоко и незаметно – как дыхание. Ладони «Отдел поэзии закрыт на ремонт». Не знаю, кто приляпалэту надпись на торец его стола в редакции журнала «Алтай»,где Владимир Мефодьевич служил редактором отдела поэзии.Кроме прямого ироничного подтекста «отстаньте!» из этойнадписи грустно выглядывало сомнение – о поэзии, давно ибезнадежно нуждающейся в ремонте. В этом отделе поэзии, умещавшемся в один стол, был длянас целый мир. Хорошо жить в мире, имеющем абсолюты. Незнаешь, забыл ли, что такое хорошо, а что такое плохо – есть,где спросить, на кого оглянуться. На Башунова можно былооглянуться. И сейчас можно (как говорится, и Пушкин до сихпор стоит и смотрит из-за твоего плеча, чего ты там пишешь…), 18
  19. 19. только вот сможешь ли ты расслышать и правильно понять – чтоскажут тебе в ответ? Редактировал мою книгу. (Редактировал две мои книги – пер-вую и вторую, но события вокруг первой не помню – наверное,от стандартного стыда за свои ранние стихи.) Принесла руко-пись с названием, из-за которого волнуюсь (хотела назвать такпервую – «Набросок», не одобрили, а чувствую – должно бытьэто название – больше никак). Говорю ему об этом. А он так спо-койно соглашается. Показываю найденный мною эпиграф к кни-ге – можно ли, допускается ли, мне кажется он очень уместными важен для меня. Не возражает и против этого. Многое былоименно так. Он удивительно бережно, неагрессивно, уважитель-но к молодому автору работал с рукописью, давая тебе огромноеправо жить, чувствовать себя и свои тексты самому. Говорил мне часто: пиши. Отвечаю: не от меня зависит, мол,как снизойдет и т.д. А он мне: леность это все, человек можетвходить в этот поток или, по крайней мере, быть возле него. Яудивилась тогда. А вот теперь понимаю, что это он говорил обособой духовной сосредоточенности, которой обладал сам. Осостояниях, к которым некоторые отдельные люди просто при-ходят за счет многолетних занятий духовными практиками, су-ществуют в таком особом мировоззренческом пространстве,которое сродни этим практикам – потому что дисциплинируюти бичуют дух и приводят человека к природе, к Богу, к самомусебе. Общение с ним (уверена, что это может сказать чуть ли некаждый, знакомый с Башуновым) было совершенно особым: он,словно сразу брал тебя за руку, выводя из толпы, и разговаривалтолько с тобой, он говорил не с твоей оболочкой – с центромвнутри тебя, не с твоим притворством – с твоей сутью, просто,прямо, тихо, легко. Находишься в его поле – словно ладони уогня греешь, с почтением и осторожностью – к огню, но с не-избывной тягой. И от тепла этого начинает казаться, что твойрассудочный взгляд на мир плавится, затуманивается, и ты начи-наешь постигать мир иным чувством – тем, которым постигаюткрасоту. 19
  20. 20. Сердце В редакции журнала «Алтай» всегда была зима. Ну, можетбыть, случались и другие времена года, но мне почему-то всег-да помнилось – будто за окнами шел снег. Когда идет снег, наш,сибирский, - большой, пушистый, хочется сказать «огромный»,земля замолкает и стоит тихонько-тихонько, как будто умолк-шие люди – когда протяжная русская песня звучит. Вот и здесь– была зима, потому что в редакции журнала «Алтай» жилапоэзия. Башунов носил собой, своим присутствием, своими ду-мами (про него хорошо говорить «думами», а не «мыслями»)большой поэтический мир, величественный – где проплыва-ют явления Пушкина и Басе. Для меня Владимир Мефодьевичбыл очень органичен миру, где существуют явления Пушкинаи Басе, именно так. Потому что это бытийные фигуры, утверж-дающие жизнь, позволяющие всему живому – быть, цвести,переживать радость своего цветения, бытия, увядания. Мне очень помнится у Басе: «Все листья сорвали сборщицы. Откуда им знать, что для чайных деревьев Они – словно ветер осени». Что происходило с ним, с Владимиром Мефодьевичем? Гру-бые жернова рационального, неравновесного, подчас пошлова-того окружающего мира для тонкой натуры, дрязги окололите-ратурного мира, любовь, ненависть, непосильная боль (потомучто она же – любовь) за близких, быт, работа, вечнонеперево-дящиеся дураки, творчество – боже ж ты мой!, Господь – про-ступающий все сильнее и сильнее из его поздних строк, мир,лишенный смысла, мир, наполненный божественной красотой,вся эта нескончаемая круговерть… - что истончило и оконча-тельно перерезало нить, связывающую его с миром? Все листьясорвали сборщицы. Откуда им знать, что для чайных деревьевони – словно ветер осени… 20
  21. 21. Выдох Я нашла в своем дневнике 2005 года короткую запись. 12 января 2005 года. «Я была сегодня в упадке, вдруг мне позвонил Башунов (поподборке Берязеву) и несколькими словами вернул меня из не-бытия. – Башунов, перенесший вот-вот операцию и до сих порнаходящийся на грани жизни и смерти. Он сказал, что оченьспокойно готовился к операции, так как понял, что к серьез-ным вещам надо относиться серьезно и спокойно. Я говорю,мне бы так, а то я – серьезно, но неспокойно. А он мне отвеча-ет – оставайся такой, какая есть…» 21 февраля 2005 года его не стало. Что происходит с нами, когда человек – просто, незатей-ливо, незаметно, легко, с полувзгляда, полуслова, одного про-стого присутствия рядом – прорастает в твой внутренний миртакими корнями, которые остаются в нем навсегда? У меня давно не осталось сомнений в том, что мир наш ижизнь наша – малая толика чего-то огромного, состоящего изразных проявлений и пластов бытия. Почему в меня с годамивсе сильней врастает это чувство – не начитанное знание, аименно чувство? Может быть, потому что дорогие мне люди,уходящие за этот особенный горизонт, отделяющий нашужизнь от всего остального, разматывают за собой ариаднинынити, и, рано или поздно, они попросту сплетутся в одно еди-ное полотно. Владимир Мефодьевич, иногда я слышу, как оставленнаяВами ниточка звенит на ветру… 21
  22. 22. Станислав Вторушин В минуту откровения мудрый и много повидавший на сво-ем веку Виктор Петрович Астафьев с пронзительной горечьюпроизнес: – У нас, в России, поэтов признают только после их смерти. Эту горечь ему, по всей видимости, навеяла судьба НиколаяРубцова, которого он близко знал, живя в Вологде. Талантов всегда не хватает, многие из них увядают, так ине успев расцвесть, а тем, что расцветают, приходится проди-раться сквозь такие мучительные заслоны зависти, равноду-шия, мстительного злорадства и ярой ненависти бездарностей,что, когда они достигают признания, сил для творчества ужене остается. Какие потери несет от этого Россия, никто не под-считал, да если бы и взялся подсчитать, вряд ли это удалось бысделать. Попробуйте оценить то, что могли дать миру Пушкин,Лермонтов, Есенин, тот же Рубцов, проживи каждый из ниххотя бы на двадцать-тридцать лет дольше. Какие духовные со-кровища могли оставить они нам, насколько богаче стали бынаша культура и мы с вами. Не хочу ставить в один ряд с Пушкиным или ЕсенинымВладимира Башунова, это было бы просто не корректно, да ижизнь он прожил совсем другую, но то, что он был большимрусским поэтом, не вызывает сомнений. Настоящая поэзия – всегда открытие. Поэт вряд ли объяс-нит, почему вдруг ему в голову пришли строчки, читая которыеу людей замирает душа, но у меня всегда возникает ощущение,что перед тем как написать их, надо пообщаться с Богом. Такоеощущение возникло, когда я услышал последние стихи Влади-мира Башунова. Он их читал учителям русского языка и лите- Вторушин Станислав Васильевич родился 9 мая 1938 года в Новосибирске. Выросна Алтае. Окончил Алтайский политехнический институт и отделение журналистикиВысшей Партийной школы при ЦК КПСС. Долгие годы был собкором газеты «Прав-да». Автор многих книг прозы. Член Союза писателей России.
  23. 23. ратуры, собравшимся на одно из педагогических совещаний вБарнауле. Башунов был одет по-домашнему, в теплой клетчатой ру-башке (он не любил пиджаки и галстуки), на сцену вышел сбольшой кружкой чая в руках, что вовсе придавало ему домаш-ний вид. Некоторые учителя с удивлением смотрели на него.Кое-кто начал переговариваться с соседями, обмениваясь пер-выми впечатлениями о поэте. Но едва он произнес начальныестрочки, весь зал напряженно затих. А Башунов продолжал чи-тать, не повышая голоса, со своей неповторимой картавинкой,и никто уже не видел и не слышал никого, кроме него. Опустишься в сон, как в глубокую воду, и там, в глубине, пройдешь по любимому сердцем народу – друзьям и родне. По тем, с кем уже не увидишься въяве ни нынче, ни впредь. Ах, кто не мечтал не в болезни, а в славе легко умереть. Но что перед жизнью пустые мечтанья! Как огненный смерч приносит с собою испуг и страданье, так ранняя смерть. И я не хочу никакого загада – не стоит гроша, ведь муку чужого предсмертного взгляда узнала душа. И я не хочу, точно птица, попасться в силки, как в беду. И в день поминальный, девятый по Пасхе, я вновь к вам приду. И вновь я услышу, как дышат могилы, пресилив тиски, остатком еще не растраченной силы, любви и тоски. И вновь я увижу, как светел и тонок 23
  24. 24. небесный оклад. И женщина плачет. И прячет ребенок взрослеющий взгляд. Поэт закончил читать, а зал еще несколько мгновений по-трясенно молчал, переживая услышанное. Потом взорвалсяаплодисментами и снова тут же затих, напряженно ожидая,когда Башунов продолжит чтение. После того памятного дня я много раз перечитывал этостихотворение, и оно не переставало поражать меня. Не пере-стает и до сих пор. Я не говорю о последних двух строчках:«И женщина плачет. И прячет ребенок / взрослеющий взгляд»,которые заключают в себе глубочайший духовный и фило-софский смысл, но откуда он взял и девятый день по Пасхе, иуслышал как дышат могилы? Скажите мне, что Башунов этовыдумал сам, что когда он сидел за письменным столом его ненавестил Господь, и я вам не поверю. Как не поверят все те, ктопо-настоящему любит и умеет ценить поэзию. Впрочем, он сампризнался в том, что вдохновение всегда приходит свыше: И сжечь еще тетрадь. Еще тетрадь раскрыть. Легко было начать, да нелегко забыть. Твердили дома: «Брось, а то ни спать, ни есть». Хотел – не удалось. Откуда шло – бог весть. В насмешку ли, во зло, во счастье ли – как знать? Цвело, кипело, жгло, а не давалось взять. Зато, когда звезда стояла меж дерев, издалека тогда мне слышался напев. Зато я знал в руке живого слова дрожь. 24
  25. 25. И голос вдалеке был так на мой похож. Вот этот голос вдалеке и есть тот самый голос божий, кото-рый помогает писать настоящие стихи. И только тот, кому даноуслышать его, становится поэтом. Люди быстро узнают цену материальному. Оценка духов-ного происходит труднее и требует больше времени. Духовноедоступно не каждому, поэтому и цена его намного выше. Мно-го ли на земле народов, которые дали миру литературу, подоб-ную русской? Мы сами еще не до конца осознали ее значение,не поняли, какое богатство оставили нам наши писатели. И,самое главное, до сих пор не сумели воспользоваться этим бо-гатством в полной мере. Башунов никогда не был эстрадным поэтом, в его стихи надовчитываться, а не воспринимать их на слух, иначе можно неуловить всей глубины мироощущения, тончайших движенийдуши. Но настоящая поэзия тем и хороша, что ее воспринима-ешь и с эстрады, и раскрывая поэтическую книгу. И каждыйраз открываешь для себя в, казалось бы, уже давно знакомыхстрочках что-то новое. Такова тайна поэзии, ее не проходящаяпритягательная сила. Такова тайна слова. В уже приведенном стихотворении – «И женщина плачет.И прячет ребенок / взрослеющий взгляд» – вся поэтическая ифилософская нагрузка лежит всего на одном слове - «взрос-леющий». Оно отражает состояние человека и объясняет сутьвозникшей ситуации. Любое другое слово испортило бы сти-хотворение, читатель запнулся бы об него, как о случайно ока-завшийся на дороге кирпич. Но тем и отличается талант отбездарности, что его строчки вызывают восторг, удивление,неожиданное открытие, ощущение подаренной тебе радости,а не досады. Не зря Маяковский, ворча и утирая градом катя-щийся с лица пот, заметил однажды: «Изводишь единого словаради тысячи тонн словесной руды». Такова цена настоящегопоэтического слова. Однажды ко мне пришел уже довольно немолодой человек столстой пачкой отпечатанных на компьютере стихов и положил 25
  26. 26. их передо мной, предвосхищая одобрение. В написанных имстрочках было все: и рифма, и ритм, и соблюдены все грамма-тические правила. Не было одного – поэзии. И когда я прямосказал ему об этом, он совершенно искренне спросил: – А как можно научиться писать стихи? Я ответил: – Никак! Поэзия – это не ремесло, – это дар божий. Он или есть, илиего нет. Дар можно совершенствовать, развивать, и тогда онбудет расти и расцветать как бережно лелеемое растение. Илизасохнет, если на него не обращать внимания. Но если дара нет,то и лелеять нечего. И жалеть потом тоже будет не о чем. За-датки настоящего поэта видны сразу. Даже если его стихи ещенаивны и по-детски несовершенны. Впервые я встретил Башунова теплым августовским вече-ром в барнаульском городском саду. Это было начало шести-десятых – время взрыва общественного интереса к поэзии. Яуже печатал стихи в краевых газетах и альманахе «Алтай», вАлтайском книжном издательстве лежала рукопись моей пер-вой книжки. Дирекция городского сада пригласила меня вы-ступить на летней эстраде. Народу собралось много, слушалис интересом, часто аплодировали. А когда закончилось высту-пление, милая девушка, ведущая вечер, спросила, обращаясь кслушателям: – А, может быть, и среди вас есть поэты? Мы и вас послу-шаем с интересом. У меня сразу пропало настроение. После таких слов наэстраду обычно поднимаются графоманы, которые всегда ока-зываются среди зрителей, их невозможно остановить, но ислушать нет сил. Я увидел, как с одной из скамеек поднялсяхуденький русоволосый мальчик, застенчиво вышел на сценуи торопливо, иногда сбиваясь от волнения, начал читать своистихи. И чем дольше он читал, тем больше росло мое удивле-ние. На сцену вышел не мальчик, а настоящий поэт, его стихибыли чистыми, свежими и настолько искренними, что невольнозавораживали. Это был Владимир Башунов, три недели назадприехавший из таежного алтайского села Турочак в краевую 26
  27. 27. столицу поступать в Барнаульский педагогический институт.Читал он негромким голосом, с заметной картавинкой, как быстесняясь своей речи. Но какие стихи исторгал этот негромкийголос! Вершится таинство в природе. Уже незримая рука в лесу, на речке, в огороде всего коснулася слегка. И на неприбранной поляне на целый день решаю я остаться в пестром балагане, в гостях у синего ручья. Здесь обостренней ощущенья, свободней помыслы и речь. Здесь птичьим посвистом и пеньем нельзя надменно пренебречь. Здесь ничего б не помешало присесть к пеньку и начертать: «Уж небо осенью дышало…» Когда бы знать, как продолжать! Большинство начинающих поэтов в первых своих стихахстараются подражать великим. В этом нет ничего предосуди-тельного, каждый из них проходит таким образом школу уче-ничества. Башунов никому не подражал, он сразу выбрал себев учителя самого Пушкина. И остался верен этому выбору доконца своих дней. Из городского сада мы шли вдвоем, Башунов вызвался меняпровожать. Мы говорили о современных поэтах, читали наи-зусть понравившиеся стихи, любовались тихим и спокойнымвечерним городом. Он рассказывал о селе Турочак, о сопках,покрытых густой хвойной тайгой, о речке Лебедь, в которойводятся хариус и таймени. Рассказывал красочно, с подробно-стями, вспоминая истории, случавшиеся когда-то с людьми вэтих местах. И вдруг неожиданно сказал, что в педагогический 27
  28. 28. институт он поступил на факультет физкультуры. Меня это на-столько удивило, что я остановился. – Я люблю физкультуру, – сказал Башунов. – Буду трене-ром. Я и сейчас убежден, что в своем селе он не имел ни малей-шего представления о том, что такое профессиональный спорт.И занимался он в Турочаке не спортом, а именно физкультурой.Да и физические данные у него были совсем не спортивные.Но главное – он писал хорошие стихи. Я сразу вспомнил, чтоу ответственного секретаря Алтайской краевой писательскойорганизации Александра Григорьевича Баздырева жена былафилологом. И не просто филологом, а доцентом кафедры рус-ской литературы Барнаульского педагогического института.Того самого, в который только что поступил Башунов. И я ска-зал ему: – Володя, перепиши как можно больше своих стихов и зав-тра мы вместе с тобой покажем их Баздыреву. Александр Григорьевич был человеком не очень большоголитературного таланта, но хорошо исполнял свои обязанностиответственного секретаря. Не шелохнувшись, он почти целыйчас слушал стихи Башунова. Потом взял исписанные от рукилистки, некоторые пробежал глазами. И сказал, растягивая сло-ва: – Я обязательно отберу кое-что из них и напечатаю в альма-нахе «Алтай». «Алтай» в то время был печатным органом краевой писа-тельской организации. Баздырев открыл папку, чтобы поло-жить туда стихи Башунова, но я сказал: – Александр Григорьевич, у Башунова беда. Он поступилв педагогический институт, но перепутал факультеты. Вместофилологического оказался на физкультурном. Баздырев, подняв брови, с удивлением посмотрел на Башу-нова. Тому пришлось рассказать историю своего поступления.После чего Александр Григорьевич положил стихи в другуюпапку и сказал: – Покажу их вечером жене. Она постарается что-нибудьпридумать. 28
  29. 29. Вскоре после начала занятий в институте Башунова переве-ли на филологический факультет. О физкультурном он ни разуне вспоминал до самой смерти. Может, с кем-то и говорил наэту тему, но со мной – никогда. Первая книжка его стихов «Поляна» вышла уже без меня. Яв это время уехал из Барнаула и вернулся многие годы спустя.По мере возможности старался следить за его творчеством, ра-довался, встречая подборки его стихов в московских журналах.Чувствовалось, что Башунов заметно возмужал в поэзии, у негопоявилось свое мироощущение, свой четкий и ясный голос. Снова встретились мы на изломе девяностых. Страна бур-лила. Толпы людей, опьяненные демократией, собирались намитинги, некоторые алтайские писатели демонстративно от-рекались от членства в коммунистической партии (а большин-ство из них состояли в ней, и партия щедро оплачивала эточленство, издавая их книги огромными тиражами). Башуноврезко отличался от всех этих возбужденных людей. На митингине ходил, политических заявлений не делал, но не отодвинулсяи в тень, которая уже накрывала многих, до этого известныхдеятелей литературы. Он начал издавать свою газету «Прямаяречь». Без всякого преувеличения, это была одна из лучших га-зет того времени. Она, словно свеча, притягивала к себе, рас-сказывая о самом сокровенном в жизни народа. О его корнях,вере, о великих предках и гуманистических идеалах, о том, длячего человек появляется на свет, и ради чего он должен жить.Находилось в ней место и для литературы, но литературы вы-сокой, по-настоящему русской, зовущей душу к горним верши-нам. Для многих людей каждое ее появление было настоящимсобытием, они находили в ней утешение. Но, встретив меня,Башунов первым делом спросил: – Какие мои книжки ты читал? – Не только не читал, но ни одной не видел, – ответил я. Через неделю Башунов принес несколько своих книжек.Было видно, что он дорожил моим мнением и хотел знать его.На одной из них он написал: «Станиславу Вторушину – моемупервому наставнику со спасибом за доброе напутствие». Я от- 29
  30. 30. крыл книжку и не смог закрыть ее, пока не дочитал последнеестихотворение. Сначала окно голубеет, лицо обдает холодком. Сначала потянет, повеет росою и молоком. И дальние крыши проступят. И кроны деревьев взойдут. И горькие сроки наступят. И светлые сроки придут. Обрывками сна и тумана играя меж розовых туч, на утренние поляны опустится утренний луч. И свет разольется над миром. И день возвестит о себе. И люди оставят квартиры и выйдут навстречу судьбе. Печалясь, отчаясь, робея, надеясь… Но я не о том. Сначала окно голубеет, а все остальное – потом. Сколько света, радости в этом стихотворении, с какой лег-костью оно написано. Такую легкость ощущаешь – когда стихипишутся на одном дыхании. Когда строчки возникают сами со-бой, а рука овладела настоящим мастерством. Вроде все про-сто, а вдумаешься и увидишь за этой простотой и глубокуюфилософскую мысль, и спрессованный жизненный опыт, и вы-сочайшее профессиональное мастерство. К сожалению, долго тянуть свое замечательное детище –газету «Прямая речь» Башунову не удалось. Денег на нее небыло, а у тех, кто имел, выпросить оказалось не по силам.Опьяненные упавшим под ноги счастьем, они были заняты пе-ределом собственности, открытием в банках счетов, тусовками 30
  31. 31. в среде себе подобных, на которых не только не надо было сты-диться своего неожиданного богатства, но, наоборот, всемернокичиться им. До культуры ли было этим людям, до поэта ли,озабоченного судьбой Отечества? А Башунову надо было жить,кормить семью и постараться не сойти с ума от наступившихперемен. Никогда не забуду одну из встреч с ним в те страшные дни.Я зашел в холодный, всегда казавшийся мне темным и неуют-ным, Дом писателя. Дом был пуст, как огромный производ-ственный цех, из которого вынесли все оборудование и по полукоторого, уже ничего не боясь, начали бегать крысы. В комнатеза большим столом одиноко сидел Башунов, одетый в расстег-нутое зимнее пальто с поднятым воротником. Поскольку он си-дел спиной к двери, из-за воротника выглядывала только егопоредевшая макушка. На столе, всегда заваленном рукописямии свежими книгами, не было ни одного листка. На нем стоялипочатая бутылка водки, пустой стакан и бутылка лимонада. Башунов был мрачен и молчалив. Увидев меня, он несколь-ко мгновений сидел, опустив голову. Потом, кивнув, произнес: – Если хочешь, наливай. Я отказался. Мы посидели за столом друг против друга не-сколько минут, не проронив ни слова. Я чувствовал, что Башу-нов не хочет говорить потому, что и без слов все было ясно. Яничем не мог утешить его, он не мог утешить меня. Я встал имолча вышел. Он проводил меня отстраненным взглядом и тихоповернулся к столу. У меня до боли сжалось сердце. Именно вэту минуту я понял всю трагедию русских писателей, оказав-шихся после революции заграницей и вдруг осознавших, чтоони никому не нужны. Теперь писатели стали никому не нуж-ны на своей родине. А жить все равно было надо. В мучительных поисках за-работка Башунов стал наниматься писать то историю района,то историю какого-нибудь предприятия. Но удивительное дело.Даже эти, казалось бы, халтурные вещи, получались у него не-обыкновенно интересными. Он и здесь не мог опустить талантдо уровня халтуры. Тогда же начала происходить и переоценкамногого из того, что было раньше. 31
  32. 32. Вот и ягода с печалинкой, с холодинкою вода. Гуси к берегу причалили, разбрелись в лугах стада. Бор листом и хвоей выстелен, в соснах вспышки янтаря. Это я стою под выстрелом золотого сентября. Это синий свет колышется. Это воздух говорит. Как далеко выстрел слышится! Как лицо мое горит! Как мучительно, несвязанно проступает между строк все, что всуе было сказано и чему приходит срок. Не знаю, как бы он пережил эти годы, если бы не познако-мился со священником Михаилом Капрановым. Отец Михаилбыл одним из самых замечательных людей, живших в то времяв Барнауле. Не могу сказать, что он сделал Башунова право-славным, к вере каждый приходит по-своему, но он очень по-мог Башунову. В первую очередь тем, что не дал угаснуть верев лучшие времена. Отец Михаил переехал в Барнаул из Красноярска, служа водной из церквей которого не только познакомился, но и под-ружился с Виктором Петровичем Астафьевым. Знаком был сним и Башунов, но настоящая дружба между двумя писателяминачалась после приезда в Барнаул отца Михаила. На Алтае жилфронтовой друг Астафьева Петр Герасимович Николаенко.Приезжая в Барнаул, чтобы встретиться с ним, Виктор Петро-вич всегда останавливался на квартире отца Михаила, где егождали как самого родного человека. Так же встречали там иБашунова. Такая уж атмосфера была в семье Капрановых. Вместе с отцом Михаилом Башунов не раз приезжал к Вик-тору Петровичу в его родную Овсянку. Вместе они поехали ина похороны писателя. Но по дороге их машина попала в ава- 32
  33. 33. рию, отцу Михаилу пришлось вернуться в Барнаул, а Башунов,несмотря ни на что, добрался до Красноярска. После возвра-щения с похорон он написал удивительные по своей искрен-ности и нежности воспоминания о писателе. Свое прощальноеслово. «Виктор Петрович нежно любил поэзию, – писал Башунов,– тонко ее чувствовал, отдавал ей первенство перед прозой,знал поэтов Запада и Востока, а уж своих, кровных, рассейских– и говорить нечего. В первое мое быванье в Овсянке, лет пятнадцать примерноназад, когда никто не мешал разговору вдвоем – говорил, ко-нечно, Виктор Петрович, а я, и так-то не любивший говорить,тут вовсе «звука не ронял» – только бы наслушаться досыта!.. Удивительно, что почему-то вспомнили посреди деревен-ского раннего лета японцев стародавних, китайскую пейзаж-ную лирику почему-то, и, осмелев, я прочитал несколько ми-ниатюр Басе, которого любил изо всех отдельно, – хокку пять,может, шесть, что зацепились, чудом удержались в моей дыря-вой памяти…Читая, не зрением увидел – кожей услышал, какзаволновался Виктор Петрович, откликнувшись на Басе. И все бежит, кружит мой сон По выжженным лугам… Можно, частью, привыкнуть к расставаниям насовсем – такмного выжжено дорогих полян и лугов за минувшее страшноедесятилетие, так часто случались расставания. Но невозможнопривыкнуть к этой острой тайне – мгновенному переходу чело-века из живого общения в область воспоминания». После смерти Астафьева Башунов надолго замкнулся в себе,многим даже казалось, что он не хочет ни с кем общаться. Столько думок в голове теснится, столько в сердце плачется тревог, что едва метнешься за порог, то одно желание – напиться! То есть впасть в классический порок. То есть выпасть, 33
  34. 34. пусть хоть на мгновенье размягчаясь сердцем и умом, из постылого оцепененья жизни, опрокинутой вверх дном. Я сие желанье пересилю в этот раз, в другой и третий раз… Матерь Божья, Оберег России, или отвернулась Ты от нас? И без материнского догляда все пошло рывком да кувырком. Тянет ниоткуда сквозняком. А душа, взыскуя, ищет лада и бредет по углям босиком. У меня часто возникало ощущение, что Башунов, несмотряна огромный круг знакомых и большое число друзей, всю своюжизнь оставался одиноким. Да он и сам не скрывал этого, го-воря: «Поэт одинок вдвойне, втройне. Чем ярче и сильнее дар,тем больше в нем одиночества, тем глуше и непреодолимейстена разделяющая». После смерти Виктора Петровича этоодиночество стало проглядываться еще отчетливее. Он надол-го исчезал, по месяцу и более не появляясь на людях. И вдругпринес одну из самых удивительных своих вещей – «Этюды оПушкине». Пушкин для нас такая же, если не большая тайна, чем «Джо-конда» Леонардо да Винчи. Сколько столетий искусствоведы иученые пытаются разгадать ее улыбку, сколько заверений мыслышим, что она наконец-то разгадана, но стоит еще раз бро-сить взгляд на портрет самой знаменитой в мире итальянки, инеповторимая женская улыбка снова становится тайной. То жеи с Пушкиным. «Меня всю жизнь со школы преследовали мечтания о Пуш-кине, – писал однажды Башунов своему другу ВалентинуКурбатову. – Хоть бы на кинопленке его живого вполглаза по-смотреть, но ведь и этой ерунды тогда не было. Многих бы инте-ресно посмотреть, только Пушкина – особенно и всегда». Помню, как совершенно неожиданно очутились мы вместе с 34

×