Белый альбом

536 views
492 views

Published on

Published in: Education
0 Comments
0 Likes
Statistics
Notes
  • Be the first to comment

  • Be the first to like this

No Downloads
Views
Total views
536
On SlideShare
0
From Embeds
0
Number of Embeds
2
Actions
Shares
0
Downloads
4
Comments
0
Likes
0
Embeds 0
No embeds

No notes for slide

Белый альбом

  1. 1. ИН М ЁН Н НИ МЁ ИН М ЁН Н НИ МЁ ИН М ЕН Белый альбом ЁН
  2. 2. без которых кошка перестает быть кошкой
  3. 3. Оглавление привычный мир благосклонно принял меня в свои объятия мы рождены, чтобы сделать звезды ярче, моря глубже, горы выше и мир будет блаженно жмуриться и довольно урчать Давайте кричать друг на друга! опять осталось совсем немного бросаю камешки полной жменею нельзя обесценивать слово камнем легче жить, чем собакой с душой человека и шаг державный звучит побачимо и в солнечных зайцах и в громе весеннем Типа, типа – оппа! эхом звенел в барабанных перепонках Вдруг откроют? дотянись до солнца кончиками пальцев нежно-зеленая и благоухающая, перетекала плавными широкими прямо не останавливаясь без которых кошка перестает быть кошкой брызнула, окропила бумагу ярко-красными осенними листьями у каждой бронзовой лошади есть право сказать самое главное припадаешь к холодной, освежающей, студеной влаге контакты
  4. 4. Сбой привычный мир благосклонно принял меня в свои объятия Проснулся. Что-то странное почувствовал. Кем-то не тем себя почувствовал. Мне не семнадцать лет, я не работаю портовым грузчиком в Лиме. Или работаю? Что это за комната? Кровать, шторы… ¿Qué es… Я заснул на причале, на остывающих в вечернем солнце тюках. Где мои туфли?! Босой! De puta madre. Ladrones! Maricon de mierda! Стоп! На мгновение в лицо пахнуло океанской сыростью. Блеснули черные лакированные туфли на жилистых загорелых ногах, мелькнули вытертые до белизны джинсы. В уши ударил такой привычный, родной шум просыпающегося Каллао. Ужас оказался обоюдоострым. Ужас человека, ощутившего, что его – двое. Всегда было двое. Достаточно сделать шаг, и ты там. Но страх убивал жажду чуда – познавать непознанное не хоте- лось. Не сейчас. «Лишь бы не перепутать», – билась мысль где- то на грани. Руки вцепились в край кровати, вминая простынь, до треска материи. Теперь я есть я. А вторая моя половина есть вторая моя поло- вина. Будильник надрывается. Не думать. Выключить, щелкнуть пультом телевизора, в ванную, по пути поставить чайник на плиту. Как-нибудь потом. Сегодня – встреча в одиннадцать. Не забыть дописать и отправить письмо. Не вспоминать. Надо обя- зательно уточнить у Ольги, сколько человек уже зарегистриро- валось. Привычный мир благосклонно принял меня в свои объятия. Белый альбом С уважением, Мёнин.
  5. 5. Неслучайная встреча мы рождены, чтобы сделать звезды ярче, моря глубже, горы выше На перекрестке дороги встретились двое. – Наша встреча не случайна. – Разумеется. Здесь не бывает случайных встреч. – Давно хотел спросить: зачем мы здесь? – Мы рождены, чтобы сделать звезды ярче, моря глубже, горы ......выше. – Сколько же нам жить? – Пока не добьемся поставленной цели. – Это грустно. – Мы пришли сюда не за счастьем. – Нас очень мало. – Не так уж и мало. И два хороших человека, попрощавшись, пошли каждый своим путем. С верой в жизнь, Мёнин. Белый альбом
  6. 6. Тот, кто может изменить мир. и мир будет блаженно жмуриться и довольно урчать Тот, кто изменяет мир. (παραμύθι για ά) В кафе было накурено. Волны сизоватого дыма недвижимо ви- сели в воздухе. Слезились глаза, в горле першило. Она сидела напротив, курила и говорила. Непрерывно. Я слушал урывками, но слова повторялись и повторялись. Невозможно не услышать. – … еще можно аналитическую фирму свою открыть. Деньги нужны. Но деньги найдем. Знаю, у кого можно занять. Знакомая открыла. Из Украины человек приехал. И уже поднялась. – Не мое это… – А что твое? Можешь? Значит – твое. Хорошо. Есть же и дру- гие варианты. Я же говорила. С ипотекой придется подождать. Дядя Коля обещал помочь. Но не сейчас. – А когда-то ты танцевала босая под дождем. В центре города прыгала по лужам, а прохожие шарахались от нас во все сто- роны. – Мне уже двадцать пять. Мне уже не по лужам прыгать, а о семье и детях надо думать. Имей в виду: с тобой или без тебя, а семья у меня будет. В самое ближайшее время. Взрослей, Мак- сим. Взрослей. – А надо? – Так. Вызывай такси. Мне пора. А на улице меня сбили. Сбили, обобнимали, обцеловали, обслюнявили и чуть не заду- шили захлестнувшимся вокруг шеи красным вязаным шарфом. Белый альбом – Алёна!? – Удивлен :-D Удивляйся, удивляйся – это полезно!
  7. 7. – А как ты здесь? и мир будет блаженно жмуриться и довольно урчать – Пролетала мимо, увидела тебя. Дай, думаю, обниму старого знакомого :-)) – А... Как ты? Где сейчас работаешь? Она внимательно посмотрела на меня, изучающе и тревожно. – Мне пора. Мы еще встретимся. Отшатнулась, отпрыгнула, полоснула длинным шарфом по гла- зам. «Вот зараза», – подумал я сквозь слезы. Когда проморгался, Алёна была уже далеко. Вдруг остановилась. Повернулась и, ни мало не смущаясь, громко крикнула, перекрывая завывание про- спекта: – Не забывай, кто ты есть! :-P Сорвалась с места. Истончилась. Исчезла. Кто я есть? Работа, карьера, дом, семья, дети. Неудачник? Не то. Успех сопутствует мне во всем. Муза моя утверждает. Жен- щина меня спасет, женщина меня погубит. Как-то так поется. Не то. Не то. Вспомни. Что-то забыл, потерял. Стрекот кузнечиков и свежесть от ночной реки. Там дальше лес и огни светлячков. И хрустальный звон. В доме, кто-то задел стол, наверное. Дорога, уходящая вдаль. Первый шаг. Как такое вообще можно забыть?! Я тот, кто видит настоящий мир. Тот, кто может почесать этому миру брюшко, как большому добродушному коту. И мир будет блаженно жмуриться и довольно урчать. Нас таких мало. Очень мало. Но мы есть. А вы, вы, вот вы! Вы не видите и не можете. Вы соткали реальность, свою, из проводов, бумаги, бетона, лож- ных целей, амбиций, пропахших жженым кофе и паленой пласт- массой. И выдали ее за настоящую! И меня убедили. Почти. Как вы жалки! Я тот, кто может изменить мир. Тот, кто изменяет мир. В этом истинная цель. В этом. И мне не надо заботиться ни о хлебе, ни об одежде, ни о доме. Жизнь заботится обо мне и за- Белый альбом щищает. Потому что я забочусь о жизни! Мне подвластны и звезды, и небо, и море, и ветер – все, что действительно важно!
  8. 8. Это уже не мысли. Это крик. Кричу, грожу кулаком в перепление и мир будет блаженно жмуриться и довольно урчать стекла и бетона, нависшее над людьми. Толпа огибает меня по широкой дуге. Неловко отворачивается, старательно не заме- чает, боится. Вижу тебя, как наяву, Мёнин. Белый альбом
  9. 9. Крик Давайте кричать друг на друга! Давайте кричать друг на друга! Выйду на балкон и заору во все горло. ААААААААААААААААААА!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! Просто так. Накипело. Рвется наружу. Разрывает на части. Го- ловой об стену бился – не помогает. Только обои в кровь испач- кал. А вот так, чтобы на весь двор… Но у меня нет балкона. Обоев, кстати, тоже нет. И даже пальцы о клавиатуру не сбил. Не сбил. – С ума сходишь? – Что, так заметно? Я же тихонечко, про себя. – Музыку тише сделай. На весь дом орет. Мёнин: 0_o Белый альбом
  10. 10. Полуночная осень опять осталось совсем немного Метель бьет в окно. Выстрел! Не слышно дыхания, упало сердце, задумался. Верно! Зачем лишнее? Напишем. Поставим точку. Строчку! бьет ветер пулеметной лентой. Прокашлялись взвизги жестью карниза. Опять осталось совсем немного. Вышло время. Опали листья. Давно. С наступившей весной, Мёнин. Белый альбом
  11. 11. Бросая камешки бросаю камешки полной жменею Я бросаю камешки. Набираю полную жменю прибрежной мор- ской гальки и подбрасываю высоко вверх. Они падают. Всегда падают. Полосатый ударился о накатанный черный и докатился до того, оранжевого, похожего на глаз птицы. Это у нас – минус тридцать пять в Архангельске. Минус пятнадцать в Торонто. И плюс пять в Мальмё. Вот такие парадоксы. Не спрашивайте меня, откуда знаю. Ничего не знаю. Просто бросаю камешки и делаю погоду. По всему миру. Вы думаете, снег выпадает, ветер дует, дожди льют просто так? Наивные. Дело в камешках. Если они пе- рестанут падать – все остановится. А то, что остановилось – долго не проживет. Вот. Еще раз. Кусочек сланца. А мы немного сжульничаем, отодвинем чуть-чуть. В Роки Форд выпадут дожди. В правильное время. Правильные дожди. Роки Форд – такой ма- ленький городок на три тысячи жителей. Там лучшие в штате (да и во всей стране) дыни. Горожане думают, что благодаря хоро- шей селекции и уходу. Нет. Просто я люблю дыни. Это моя гор- дость. У всех есть свои слабости. Не смейтесь! Еще раз. Полной жменею. Красно-коричневый лег на «куриное счастье», а рядом упал стеклянный изумрудик – обкатанный волной осколок бу- тылки. Плохо. Осколки бутылок вызывают цунами и тайфуны. Жаль. Но люди сами виноваты. Странные. Жалуются, что океан к ним с каждым годом относится все хуже. Не могут понять оче- видного. Не мусори! Отвлекся. Не мое дело людей учить. Я про- сто бросаю камешки. Полной жменею. С надеждой в лучшее, Мёнин. Белый альбом
  12. 12. текст №5 нельзя обесценивать слово Настоящее творчество – это всегда боль. Мучение. Вопль, ко- торый невозможно сдержать. Как многие забыли об этом! За- были. Писать нужно не потому, что хочется денег или славы жаждется, а потому что не можешь не писать. Иначе разорвет на куски, кровавыми ошметками окропишь собой землю. Только по- тому. Только потому. Никак иначе нельзя. Нельзя. Нельзя обес- ценивать слово. С добрым днем, Мёнин. Белый альбом
  13. 13. Сказка о волках и собаках, волшебниках и любви камнем легче жить, чем собакой с душой человека (für Tat) Жила-была прекрасная волшебница. Прекрасная не только лицом, но и душой. Однажды полюбил ее волшебник. Тоже очень красивый, но властный и жестокий. Вырвал сердце из своей груди и предложил его избраннице. Та отказала: «Больше меня любишь ты власть. Мало осталось места в сердце твоем. Мне тесно в нем будет». Сильно разгневался колдун за такой ответ и поклялся, что ни с кем кроме него союз волшебницы не принесет плодов – все дети ее будут убиты, не успев вырасти и коснуться земли. Клятву свою сдержал. Как и всякое существо, познавшее истинную природу силы, он полностью находился под властью данного некогда слова. Долго жила волшебница на свете, вечно юная и прекрасная, но брак ни с одним из смертных не оставлял следа на земле – все отпрыски умирали, не успев сделать и шага. Сила ее, подпитываемая горем и страданиями, росла. Приду- мала она, как обойти проклятие. Только что рожденных детей своих стала волшебница превращать в щенят. Щенята росли кра- сивыми, сильными, здоровыми, не подвластные злому колдов- ству. Но глаза уже взрослых псов светились человеческой тоской. Будучи собаками с рождения, чувствуя себя людьми, не могли понять этого чувства и страшно мучились. Так продолжалось многие века. Уже дюжина бессмертных псов, с человеческими душами успели появиться на свет, когда колдунья родила близ- нецов – мальчика и девочку. Простерла над новорожденными руку, произнесла заклинание превращения – вместо скулящих щенят устремили на мать холодный немигающий взгляд волчата. Волчата росли не по дням, а по часам. Такими же сильными, как братья и сестры, но в отличие от собак, близнецы умели переки- дываться в людей. Заклинала их мать быть осторожными и пре- вращаться только ночью, чтобы злой колдун не узнал. Дети не Белый альбом слушали, потому как любили солнце и быть людьми им очень нравилось. Только вечерами становились волками и рассказы- вали псам с человеческими душами и глазами, каково это – быть
  14. 14. человеком. Но случилось то, о чем и предупреждала волшебница камнем легче жить, чем собакой с душой человека – колдун все узнал. Однажды близнецы-волки охотились в лесу. Брат выследил оленя и погнал его прямо на прячущуюся за де- ревом сестру. Молодая волчица прыгнула на зверя, сбила с ног. Вдруг с небес на нее кинулся огромный коршун и унес ввысь так стремительно, что даже быстроногий брат-волк не успел догнать. Вернулся он к матери понурый, обо всем поведал. Та сразу же догадалась, что не коршун то был, а злой колдун. Стала у ветра спрашивать, у облаков, у звезд, у месяца, где ее дочь. Но те мол- чали, боясь гнева колдуна. Даже бесстрашный ястреб, пролетав- ший мимо и все видевший, отказался говорить. Тогда позвала она своих детей-псов и сказала: «На двенадцать частей света бегите. Найдите сестру и возвращайтесь с вестями. Но сами в бой не вступайте. Только волк сможет его победить». Много лет прошло, много столетий минуло. Ждали мать и сын вестей – ни один из псов не возвращался. Уже сам хотел волк отправиться на поиски, когда прибежал один из братьев – самый маленький песик. Поведал, что нашел замок колдуна на краю тридевятых земель. Огромными воротами вход закрыт, но протиснулся песик между створками и в самом большом зале, под потолком увидел серебряную клетку. В ней и томится волчица. Рядом на троне сидит колдун, с клетки той взгляда не сводит, ни на секунду не отлучается. Сказала тогда волшебница волку: «Бери рог своего отца-охотника и труби в него. Сзывай братьев и сестер. Вместе идите в сражение. Тогда есть у вас шанс победить». Затрубил в рог сын волшебницы и охотника – тот час же сбежались братья его и сестры. Отправились они все к неприступному замку. Долго длился путь: через леса дремучие, реки могучие, горы великие, равнины бескрайние. Добрались до замка. Разбежался волк, уда- рился грудью в ворота и сорвал створки с петель. Ворвался в самый большой зал. Увидел серебряную клетку, с томящейся в ней волчицей, и колдуна на троне. «Отпусти мою сестру, – зары- чал волк, превращаясь в человека. – А не то худо будет». Ничего Белый альбом не сказал колдун, только рукой взмахнул – все собаки с челове- ческими душами в камень превратились. «Теперь я вас обоих уничтожу, – подумал он. – Все по моему будет». Только пригото-
  15. 15. вился испепелить брата с сестрой, как горлица в окно влетела и камнем легче жить, чем собакой с душой человека в волшебницу превратилась. «Зачем?» – спросила она. «Нена- вижу тебя», – хотел ответить колдун. Но не смог. Потому как все ему было подвластно под солнцем, только лгать права не имел. «Потому что люблю тебя», – произнес, наконец. «Разве так любят?!» – вскричала его избранница. «Что же делать мне? – спросил колдун. – Не могут они по земле ходить. Ибо слово мое сильнее, чем я». Улыбнулась волшебница и даровала волчатам своим крылья. Стали они под небом летать, земли не касаясь. Начали волшебники жизнь новую в любви и согласии. Просторно в сердце у колдуна оказалось, когда вся ненависть оттуда вышла. А собаки так камнями и остались на веки вечные. Камнем легче жить, чем собакой с душой человека. С моего сна записано верно, Мёнин. Белый альбом
  16. 16. Пьяный пророк и шаг державный звучит Проснись! – орет беззубым ртом. Лицом бьет снег и, поднимаясь, вопит: – Все пропито! и звон колоколов, и красный стяг, и шаг державный звучит как всхлип чахоточный. (дорогой жизнь идет) … встает и падает, ползет, мычит, орет… Со спокойной ночью, Мёнин. Белый альбом
  17. 17. побачимо побачимо Не нужно бояться своих мыслей. Вообще не нужно ничего бо- яться. Будь тем, кем суждено быть, кем родился и, если будет угодно Богу, кем умрешь. Лучшее и большее, чего может до- биться человек своей жизнью – постучаться в ворота смерти своим исполненным предназначением. Я вошел в жизнь никем, держа свиток с предначертанием, с Божественным приказом, вводными на дальнейшее действие. «Вскрыть по прибытии» – написано на нем. Но младенец не умеет читать. Ничего страш- ного. Главное, не умереть безграмотным. - Parlez-vous français? - Трохи кажу. С легким утром, Мёнин. Белый альбом
  18. 18. Белая лошадь (сказка для Вики) и в солнечных зайцах и в громе весеннем В метро. Подъехал, остановился с противным подзвизгом поезд. Двери раскрылись. Пахнуло раскаленной резиной, дымя- щейся, подлипшей массой, кислым потом и еще чем-то духовито- приторным, очень человеческим. Толпа внесла Вику. «Сейчас туфли оттопчут, – пронеслось в голове. – Сумочка, сумочку ото- рвете! Суукии…» Прижало к пружинящей стенке. Худшее позади. Тронулись. Мерно, постепенно ускоряясь. «Взвиии, взвии, взви, вииииии» – звук доносился откуда-то сверху, что-то пластиковое терлось друг от друга, противно, как два бруска пенопласта, все громче и громче, на одной визгливой протяжной ноте. Кожа покрылась мелкими противными мурашками. Вика крепко зажмурилась. Втя- нула носом воздух и тут же пожалела об этом. Вонь перегара и гнилых зубов сбивала с ног. Отвернула голову. Потянуло крепким ароматом дешевых, но обильно орошенных на немытое тело духов. «Сейчас умру, – обреченно подумала девушка. – Прямо здесь. Сразу же начну разлагаться. Но этого никто не заметить». Двери раскрылись. В вагон ворвался спертый ветер подземки. Тело механически, без участия хозяйки начало пробираться к вы- ходу. Потом вверх по эскалатору – на волю. Виктория осмотре- лась. «Удачно вышла. Время есть. Можно и прогуляться», – решила она. Яблочный сад цвел. Бледно-розовой солнечной прелестью. На кончиках веток янтарем искрились капельки смолы. Пахло зем- лей, свежескошенной травой и почему-то горько-сладким кашта- новым медом. Вика аккуратно шла по грунтовой дорожке, размокшей после дождя, перешагивала лужицы, стараясь не за- мызгать носки туфель. Подобная скачущая прогулка быстро ей надоела, и она свернула с тропинки – на пружинящий, насыщен- Белый альбом ной влагой газон. Ноги сразу же промокли, но это не пугало – вы- сохнет. Не спеша направилась вглубь сада. Разглядывая цветы и деревья. С наслаждением вдыхая прозрачный, родниковый
  19. 19. воздух. Осторожно дотронулась до карамельной капельки смолы. и в солнечных зайцах и в громе весеннем Взвизгнула коротко и пронзительно. Ветка дрогнула и обдала ее чистым, но обжигающе холодным ливнем. Мокрая и злая, поти- рая слипшиеся пальцы, устремилась она к метро. Вдруг замерла. Из-за дерева, почти не различимая на фоне яблочного цвета стояла лошадь. Ослепительно-белая. Внимательно смотрела на девушку. – Привет, – задумчиво протянула Виктория. – Ты откуда такая? Лошадь неопределенно мотнула гривой. – Решила прогуляться, как и я? Лошадь кивнула. – Погода сегодня просто чудесная! Лошадь кивнула вполне определенно. – Ты меня понимаешь! – рассмеялась Вика. – Жаль, не гово- ришь. Лошадь выразительно посмотрела, всем своим видом показы- вая, что говорить-то она умеет. Но было бы с кем и о чем. – Так говори! Лошадь покачала головой. – Ладно. Что-то я задержалась. Не понятно, чья ты? Масть, явно, белорожденная. Впервые такую вижу. Подков нет. На баб- ках какие-то потертости... От ногавок, что ли? Посмотрим клеймо. Повернись-ка. Лошадь недовольно всхрапнула от такой фамильярности. От- прянула назад. – Не балуй! – строго сказала Вика и привычно потянулась к ло- шадиной шее. Белый альбом И тут же была откинута назад. Лошадь заржала. Громко. Пронзительно. Встала на дыбы. Рух- нула вниз. Ударила копытами дерн.
  20. 20. И рассыпалась, разбилась хрустальной вазой о бетон. Брыз- и в солнечных зайцах и в громе весеннем нула россыпью стеклянно-водяного бисера. Девушка обмерла, отпрянувшая, как под порывом ветра, за- стывшая. Моргнула. На месте лошади весело кружился рой нежных бледно-розовых лепестков. Тихо шелестел. Нет. Пел. По-детски чисто, звонко, но совсем не пронзительно, мелодично: «Мы там, где искрится, живет и трепещет. На бархате розы, в глотке родниковой воды. И в ветреных вздохах. И в смехе не- жданном. Мы мысли о доме, об утре, тумане, росе в переломах зари. И в солнечных зайцах. И в громе весеннем. На пальцах ре- бенка, в изломе улыбке – всегда вечно юны, омыты, изящны, чисты. Как пение птицы, как хвойная свежесть...» Пение оборвалось. Лепестки замерли на мгновение. И начали медленно опускаться. Вика села прямо на траву, совершенно не боясь испачкать ко- стюм, прислонилась к стволу яблони, и с облегчением, лишенная привычной тяжести на душе, расплакалась. Рассказал Мёнин. Белый альбом
  21. 21. История иллюзий Типа, типа – оппа! Вот так. Типа, типа – оппа! Агу. Угу. Никто не забыт, ничто не забыто. Как много забыто… Все эти герои древности, повелители вселенных, сокрушители мира – все мнили себя достойными вечности. И все получили вечность как награду. Растворились. Сгинули. Где ты мудрый Брут, убивающий тирана и разорванный жесто- косердной толпой? Где не знающий страха Алларих, пожертво- вавший Риму честь, славу и такую малость как жизнь? Навечно проклятый Римом за этот дар. Проклятие сгнило, как и уста его произнесшие. Где златоречивый Квинтилиан, речи которого ци- тировали во всех забытых богами городах Империи? Этим руко- писям не суждено сгореть, музы бросают жребий, чтобы прикоснуться к его руке – восхищались все. Где рукописи? Сго- рели. Сгинули вместе с поклонниками и завистниками. Где кости Атиллы? Обиженного столь изощренно и подло, что любая месть покажется преступно мягкой? Ужо тебе. Презренный гунн. Какая подлость! – все знать!! И быть обреченным на безмол- вие!!! – Агу. Агу. Агушечки. Скажи агу. – Типа, типа – оппа! Оппа! Скажи «папа». Папа! – Мама! «Мама» скажи. АААААААААААААААА!!! Презираю. Белый альбом Мёнин: :-P
  22. 22. эпилог эхом звенел в барабанных перепонках Проехала машина. Обдала брызгами. Серый, грязноватый туман обволакивает улицу. Хочется курить. Очень хочется. Во рту вязкая, как силикатный клей слюна, и глаза слезятся. Хочется курить. Он: Это ты. Она: Да. Это я. Он: Почему ты так близко? Нам запрещено быть рядом и ка- саться друг друга. Она: А мы и не можем. Мы далеко. Очень далеко. А все окру- жающее нас – всего лишь иллюзия. Мы спим. Он: Разве так бывает? Тебя ведь нет больше. Ты не можешь спать. Ты умерла. Она: Ты тоже. Но пока не знаешь об этом. Мы спим. Ты спишь. И я сплю. Просыпайся!!! Хлопнула в ладоши. Вскрикнул. Вскочил. Ударился об пол. Уже сидел на ковре, прислонившись к холодной спинке кровати, уже стучали в стены, недовольные, разбуженные соседи, а звук – резкий, оглушительный – эхом звенел в барабанных перепон- ках. С уютным вечером, Мёнин. Белый альбом
  23. 23. Дядя Паша Вдруг откроют? Дядя Паша, которому по возрасту больше подошло бы – дед, убирал снег. В чистом поле, зажатом между окружной дорогой, лесом и речкой. Расчищал вытянутую прямоугольную площадку, не очень большую, но и не маленькую. Работа спорилась: из-под жилета, перешитого из старой фуфайки, валил пар, скрипела де- ревянная рукоять совковой лопаты, хрустел, ломающийся наст. Дед остановился, с хрустом воткнул совок в снег. Снял рука- вицы, запихнул в боковые карманы и потянул из-за пазухи пачку «Примы», одноразовую зажигалку. Дрожащими от усталости ру- ками (семьдесят пять – возраст, как ни крути) прикурил. Жадно затянулся, выдохнул плотное облако едкого дыма и уставился на заснеженное поле, упирающееся в размытый частокол леса. Дядя Паша чудаком не слыл, наоборот, считался человеком крутого нрава, малопьющим, серьезным и рассудительным. Од- нако небольшая странность за ним водилась. Вот так, в чистом поле встретить его можно было довольно часто: зимой – расчи- щающим и старательно трамбующим снег, летом – косящим траву, засыпающим образовавшиеся по весне вымоины. Проку от такого труда было никакого, так как на земле дед отродясь ничего не сеял, не сажал, не выкапывал и не жал. Большую часть жизни Павел Валерьевич проработал в аэропорту – в неболь- шом, провинциальном, на дюжину «кукурузников» аэропорту. Но с аэровокзалом, отдельным буфетом, диспетчерской вышкой и башней метеорологов. Потом аэродром закрыли, самолеты ис- чезли, вокзал, вышку и башню снесли, а землю раздали горожа- нам под картошку. До наших дней дожили лишь покосившаяся будка буфета, по необъяснимым причинам не востребованная населением на стройматериалы, и взлетная полоса, которую дядя Паша оставил себе. Да на нее никто особо и не претендо- Белый альбом вал, так как утрамбована была до крайности и пропитана всяче- ской химической гадостью. Уже двадцать лет этой полосы не касались шасси самолетов, но благодаря стараниям дяди Паши
  24. 24. выглядела она так же, как в злосчастный день закрытия, если не Вдруг откроют? лучше. На вопрос «зачем?», сформулированный любопытствующими в той или иной, но чаще матерной форме, после долгих, на пол сигареты размышлений следовал ответ: – Ну, это… Вдруг откроют? А полоса-то вот она. Как новенькая... С пожеланием найти и не терять, Мёнин. Белый альбом
  25. 25. Скажи мне, Учитель... дотянись до солнца кончиками пальцев За каменными глыбами стен будущее в предсказуемости своей соперничало с ясность прошлого. Жизнь и музыка подчинялись Закону и в уверенной неторопливости плавно перетекали друг в друга. Слуги гармонии, любви и чести. Ищущие славы, сгинувшие вместе с тщеславием своим. Кровь стекала по лезвию и тягуче, нехотя и тяжело капала на землю. Казалось, меч не хотел расставаться с законной добычей. Королевская лилия на клинке отливала красным. Жадно пила и не могла напиться. Закованная в железо рука держала рукоять твердо, но с каждой секундой пелена холода подбиралась все ближе к сердцу, тело немело, мир погружался в сумрак… Кружились в медленном танце люди в тяжелых бархатных платьях, дрожало пламя свечей, мелькали тени. Шорох тысячи ног, танцующих на растрескавшемся полу древние танцы. Лица ушедших людей, голос, эхом шепчущий в пещерах памяти. Мрак и ветер, уносящий пепел прошлого. Лица, лица, голоса. Блеск стали, смех давно ушедших, отсвет свечей, отражаемый мириа- дами зеркал, отполированным золотом. Сладкостуденая вода родника животворящей влагой напитала иссушенную душу путника. – Скажи мне, Учитель: можно ли без потери для чести меч об- нажить против заведомо слабее тебя? Ведь не моя то вина, что путь слабейшего с моим путем пересекся. Так ли зазорно нить жизни его оборвать, коли имел он несчастие, неосторожность мне на глаза попасться? Судьбы то промыслы, а не воля моя. – Все предрешено в этом мире. Но помнить тебе следует вот что. Нет потери для чести и славы потерпеть поражение от силь- нейшего. А если же благодаря выучке своей и благосклонности Белый альбом проведения ты победишь, то слава твоя возрастет чрезмерно, и почет людской сыщешь. Борясь же с тем, кто заведомо слабее тебя, в надежде вкусить легкой победы, ты можешь добиться ис-
  26. 26. комого, но водянист вкус будет пиррова вина: ни в силе не при- дотянись до солнца кончиками пальцев растешь, ни в доблести. Да и люди осудят, а нет ничего опаснее народной молвы. Сплетни подобны яду, но, в отличие от послед- него – убивают наверняка. Также помнить следует о непредска- зуемости судьбы: случись так, что проиграешь ты, не будет тебе ни побед больше, ни жизни. И порази ты великана потом, Го- лиафу подобного, скажут все, что не больше зайца великан тот был, а по крепости духа, так заяц во сто крат превосходнее. Разве можно подвига ожидать от того, кто руку на слабейшего поднял, да и поражение от него потерпел? Прими совет мой, ры- царь: лишь с сильными в бой вступай, а слабых не трогай. Сла- бых обижать – нет ничего опаснее для людей чести. – Скажи мне, Учитель: во всем ли смысл есть и цель, во всех ли проявлениях жизни проведение сущность свою проявляет? «Во всем – говоришь ты уверенно. – И даже полет бабочки над цветами благоухающими лавине горной, вулкану, буйству стихий водной и воздушной по силе своей и значению подобен». Но пре- красно существо это, гармонией рождено, а, значит, и по Закону живет, и Закон в нем отражается. Легка загадка эта, и в ком веры хоть с горчичное зерно есть разгадает ее, и ни на миг тень со- мнения лицо не омрачит. Но не все явления мира столь ясны и прекрасны. И взять хотя бы из того же разряда тварей, что и ба- бочка, существо, но мерзопакостное и никчемное – комара – в воздухе передвигается он скачками хаотичными, вид имеет мел- кий и отвратительный, звенит изматывающе и пошло. Крови жаждет он и в жажде своей ненасытен. Жизнь свою никчемную кровью благородных питает и даже рыцарей порой беспокоит, изводит – тех, кто за оскорбления любое стократно обидчику воз- дают, часто неотомщенными они оказываются и покой теряют. Ответь мне, Учитель: какая польза от твари подобной, какой толк предначертанному в проявлении таком? – Загадка эта не сложнее предыдущей, рыцарь. А как бы и не Белый альбом легче. «Крови комар жаждет, – говоришь ты. – И ничего кроме крови не видит». Истинно говоришь. Но разве не в этом ли вели- чайшая цель – найти предназначение свое и следовать ему, са-
  27. 27. мозабвенно, отрекаясь от всего, отринув благополучие свое и дотянись до солнца кончиками пальцев даже жизнь? Чист комар: природу свою осознает и природе этой соразмерен. Идет к цели через самоотречение, предначертан- ному следуя. Не в этом ли цель и благороднейших из созданий? По форме комар отличен, но по сущности тождественен силь- нейшим мира. – Учитель, неужели тварь ничтожнейшая от благороднейших столь мало отлична? Не ересь ли это, учитель?! – Не так уж и многим она отличается, рыцарь. Каплями крови комар вес цели своей мерит. А рыцарский меч пока кадь крови не выпьет, рыцарским мечом не считается. И до той поры хо- зяину его за праздничным столом равным среди великих не си- деть. – Учитель? Будучи поверженным на землю, дотянись до солнца кончиками пальцев. Записал Мёнин. Белый альбом
  28. 28. Как я считал овец нежно-зеленая и благоухающая, перетекала плавными широкими Не спалось. В поезде мне всегда не спиться. А в тот раз как-то особенно плохо лежалось, муторно, крутился. Очень хотелось заснуть. Решил опять воспользоваться хорошо известным всем средством – посчитать овец. Надеясь, что в этот раз все полу- чится. Сначала овцы, пушистые такие, неопределенного окраса, пры- гали бойко, просто замечательно. Проносились над покосив- шимся вербовым плетнем, как облака. Убаюкивали. Навевали долгожданный сон. Вдруг, абсолютно некстати, вспомнилось, что прыгают они совершенно несчитанные. А полагается считать. «Ну, раз положено, – сонно подумалось мне. – Одииин». Чер- ный с белыми подпалинами барашек, переминаясь с копыта на копыто, приготовился прыгнуть. Замер. Посмотрел задумчиво на небо. Застыл. «Один, я сказал», – сказал я. Барашек ожил, уста- вился на меня выпуклым, почти человеческим глазом. И юркнул за плетень, спрятался. «Прыгай, скотина, – прошипел я. – Выле- зай и прыгай». Из-за плетня показалась голова с небольшими рожками, обиженно шмыгнула розовым в черную крапинку носом. Потом нехотя, понуро вышло и все остальное. Заняло исходную позицию для прыжка. Подобралось, напружинилось… Барашек скорбно выдохнул. Медленно, крадущися пошел ко мне, по-со- бачьи виляя куцым хвостом, преданно вперив взор, всем своим видом говоря: «Такой высокий забор – непреодолимая преграда для такого маленького барашка. А тут еще прошлым летом, как назло, копытце подвернул. Прыгать мне никак нельзя. Лучше здесь на травке попасусь». И улыбнулся, обнажив крупные белые зубы и красный, как у овчарки язык. «Ладно, – великодушно решил я. – Не прыгай. Есть кому». И, чтобы убедится в наличии овец, посмотрел налево. Белый альбом Овцы беспорядочно толпились в узком, но невероятно длинном загоне, уходящем в горизонт извилистой тонкой нитью. Жалобно блеяли, испугано озираясь, бестолково толкались друг о друга.
  29. 29. Их почему-то стало жалко. Ближайшая к плетню овца приготови- нежно-зеленая и благоухающая, перетекала плавными широкими лась прыгнуть. Я проследил предполагаемую траекторию и об- наружил, что она уходит в никуда. Овцы прыгали в пустоту, не в пропасть, а именно в пустоту. Из непонятного, душного, перена- селенного бытия уходили в небытие. Стало еще жальче. Послушные моей воли стены загона рухнули. Парнокопытные разбрелись по мутной, поросшей редкой пожухлой травой рав- нине, придавленной низким грозовым небом, огрызающимся бес- шумными всполохами молний. «Странно, – подумалось. – Почему пришло в голову заняться счетом в таком мрачном месте, совсем не подходящем для нормального сна?» Поразмыслив не- много, я перенес нас всех на меловые просторы старушки Анг- лии. Огромная равнина, нежно-зеленая и благоухающая, перете- кала плавными широкими холмами от горизонта до горизонта. По ярко-голубому, почти ультрамариновому небу неспешно ше- ствовали пушистые величавые облака, укрывали легкой тенью землю. Солнце светило ярко, но глаз не резало и не пекло. Я лег в траву и, наблюдая за ходом облаков, вдыхая кисло-сладкий дух овечьей шерсти, под хруст, мерно пережевываемых сочных стеб- лей, наконец-то, заснул. Мёнин: :-D Белый альбом
  30. 30. Обыденность прямо, не останавливаясь Он ощутил это по дороге домой. Только вышел из метро, моросил мелкий мерзкий дождь, и по мокрому скользкому, как шкура кита, асфальту побежал. Минут пять до остановки, потом пятнадцать минут на автобусе (№66, водитель толстый, всем недовольный, в кожаной советской куртке) и полчаса до дома через парк. По лестнице, открыть дверь ключом, разуться и забежать на кухню – поставить чайник и кастрюлю с водой на плиту, в прихожую – закрыть дверь, в зал – раздеться, на кухню – забросить пельмени в кипяток, ошпарить заварку, в ванную – умыться… Очнулся. Перед изогнутой временем оградой парка в длинных, вытяну- тых, как ручьи, лужах мутно отражались фонари. «А если не вхо- дить? – подумал он, семеня вдоль луж. – А если остановиться? А если повернуть назад, пройти под мостом и зайти в дом с чер- ного входа? Или вернуться к метро и доехать до Вадима...» По- думал, и от собственной смелости потемнело в глазах: «Точно, до Вадима. Купить пива, немного – завтра на работу – посидим, выпьем чуть-чуть, молодость вспомним, переночую у него, а зав- тра в пять встану и успею как раз. Нужно остановиться и повер- нуть». Ноги не останавливались. Слева и справа с завидной регулярностью мелькали деревья, парк уже кончался, а ноги от- казывались слушать хозяина, жили собственной жизнью – менять маршрут, такой родной и привычный, в их планы не входило. «Это же смешно», – даже усмехнулся вслух. Звук получился жалкий, испуганный. «Так, просто остановиться. Остановись!» – приказал себе твердо, однако сильно сомневаясь в успехе. Не получилось. До дома оставалось минут десять, но мысль о без- опасных стенах жилища не успокаивала, а наоборот внушала об- реченность. Откуда-то из глубин поднималась неотвратимая Белый альбом волна страха, ледяная, липнущая к телу, так липнет к влажной ладони раскаленная на морозе сталь. Паника. Разум заметался в теле, силясь понять и найти выход. Тело, такое родное и зна-
  31. 31. комое, привычное, известное до последнего дупла в зубе вдруг прямо, не останавливаясь превратилось в чужое и непреступное. «Остановиться, прежде всего, остановиться», – судорожно, как молитву повторял он про себя. В подъезде лампочка не горела, и в пыльном мраке, с лестнич- ной клетки, пропахшей гнилыми овощами мусоропровода, замоч- ная скважина была смутно различима. Но рука четким, многократно отработанным движением воткнула ключ и пригото- вилась повернуть его на два с половиной оборота, с глухим щелч- ком. «Это конец, – пронеслось в голове. – Сейчас. Остановись! Остановись!! Остановись!!!» Рука замерла. Он замер. Время остановилось. Утро. Солнце робко пробилась сквозь паутину стекла. Очнулся. С удивлением посмотрел на побелевшие от напряжения пальцы, судорожно вцепившиеся в ключ, разжал с трудом. Осмотрелся. Изумленно усмехнулся и, развернувшись, пошел к лестнице, вниз, к выходу. Потом вышел под мост, к переезду, потом вдоль железнодорожного полотна – прямо. Не останавливаясь. С наилучшими пожеланиями, Мёнин. Белый альбом
  32. 32. Кошка-как-она-есть без которых кошка перестает быть кошкой Наблюдал за Муркой целый день. Я раньше ее тоже не игно- рировал. Ни в коем случае. Когда игнорируешь кошку, она начи- нает мявчить очень отвратно. Визжащее-дребезжаще. Кажется, что кто-то открывает старую рассохшуюся дверь на несмазанных давно проржавевших петлях. Не игнорировал, но особо и не при- сматривался никогда. Достаточно было осознания, что она где- то рядом. А тут захотелось понять. Ощутить, что же делает кошку кошкой. Наблюдал за Муркой целый день, ходил по пятам и даже пы- тался копировать. Безрезультатно. Двигается она постоянно, реа- гирует на малейший шорох, тень, свет и еще на что-то такое мной не ощутимое. Даже когда сидит на одном месте – совершает мно- жество мелких движений, очень быстрых, даже резких, но и уди- вительно плавных при этом. Человек так не может. У человека кружится голова и начинается нервный тик. Наблюдал за Муркой целый день. Изучал разрез глаз, пере- ходы и изгибы, форму ушей и морды. Пытался запомнить и по- нять. Безрезультатно. Наступила ночь. Закрыв глаза, я отчетливо видел перед собой кошку. Неподвижную. Замершую. В профиль – как на египетских барельефах. Вдруг пришло осознание. Необходимо стереть все лишние линии. Оставить только те, без которых кошка перестает быть кошкой. Их оказалось семь. – Что это? – Кошка. – Ты уверен? – Да, разумеется. – Не то, что кажется, а то, что она есть? Белый альбом – Не знаю. Но это точно кошка. Мёнин: :-))
  33. 33. Отражение брызнула, окропила бумагу ярко-красными осенними листьями В чернильно-черной глади пруда все отражалось, как в зеркале. Под ногами шумел осенний лес, из глубины, медленно планирую, приближались темно-серые листья и прилипали к своим красно- оранжевым двойникам. Тишина и безмолвия. Звенящая, шумя- щая остатками листвы тишина. Детский смех. Когда-то здесь можно было услышать звонкий детский смех. Девичье ярко-синее, жизнерадостное платье мель- кало между морщинистыми стволами столетних кленов под их неодобрительное, хмурое ворчание. У девочки было пони. Ма- ленький и лохматый. С большими грустными глазами. Она нико- гда не ездила на нем верхом, а таскала его с собой всюду как щенка на поводке. Иногда девочка подходила к чернильному пруду, склонялась над водой и заворожено всматривалась в глубину. Если пригля- деться, можно увидеть илистое дно, нити водорослей и снующих рыбок, незаметных, с темными спинками, но с блестящими боч- ками, иногда вспыхивающих серебристыми блестками. А если посмотреть по-другому, то вода становилась непроницаемой и превращалась в зеркало, в котором четко и без искажений отра- жались пшеничные всклокоченные волосы и бледное веснушча- тое лицо. А еще можно так посмотреть, что и дно, и рыбки, и лицо, и лес, и небо – все становилось явным, хорошо видимым и невероятно едиными. От этого кружилась голова, и делалось очень грустно, но и очень радостно. В этом была загадка. Непо- нятность. Пони задумчиво хрустел сочными стеблями прибрежной травы, фыркал и всем своим печально-забавным видом показывал, что полностью разделяет чувства маленькой хозяйки. Белый альбом Сначала исчез пони. Потом исчезла девочка, так и не сообщив миру своего имени. Потом высохли и рассыпались в древесную пыль деревья. Укрылся травою пруд.
  34. 34. Все. брызнула, окропила бумагу ярко-красными осенними листьями Будто ничего и не было. Да и что было? Листок скользил по кухонной клетчатой клеенке. Егор нава- лился на стол, грудью придерживая непослушную бумагу, и ри- совал, схватившись за карандаш двумя руками, высунув язык от напряжения. Сначала из белоснежной пустоты появилась лошадка. Потом – девочка. Потом – пруд в обрамлении частокола камышей. Пер- вые два персонажа выглядели идеально и очень напоминали де- вочку и лошадь. А вот идеально круглый пруд походил и на колобок, и на мяч, и на апельсин, а то и на солнце – на все, что угодно, но не на самого себя. Егор злился. Усердно грыз карандаш. Скривился в отвращении. Карандаш оказался старым, химическим, следовательно, очень горьким на вкус. Егор рассердился еще больше и из всех сил во- ткнул покусанный грифель в центр ненавистного круга. Синее от слюны и чернил пятно расплылось по бумаге. Автор остался доволен. Ведь всем известно, что вода синяя. Теперь ни с чем не спутаешь. Хочется нарисовать дерево. Но ка- рандаш безнадежно затупился. Достал из тумбочки нож. Чиркнул. Кровь брызнула, окропила бумагу ярко-красными осенними листьями. В ожидании лета, Мёнин. Белый альбом
  35. 35. Я был нужен бронзовой лошади у каждой бронзовой лошади есть право сказать самое главное – Я был нужен бронзовой лошади, был нужен бронзовой ло- шади, – повторял он бесконечно. Брел по улице, шептал еле слышно. Мимо проносились люди. Суетливо и привычно. *** Он приходил сюда каждый день. Утром. В безвременье начи- нающегося дня. Камни мостовой отражали серое небо. Все еще неработающий фонтан зиял в непроницаемой глубине мзги. Шел дождь. Моро- сил, питал влагой легкие и воздух. Обволакивал прозрачной пе- леной глаза. Из этой шипящей водяной мглы, в пенящих струях восставала лошадь. Фыркала, била копытом, брызгая дождевой моросью, мокро и зелено лоснилась бронзовой шкурой. Каждый день он здоровался с лошадью. Сначала про себя, потом вслух. Лошадь насторожено косила зеленым глазом и более ни как не реагировала, не выказывала интереса. Она не терпела панибратства и относилась к этому непонятному, ненуж- ному ей человеку с большим подозрением. Но капля точит ка- мень, а бронза не долговечнее гранита. Тем более что капель у вечно пасмурного утра было в избытке. Однажды бронзовое сердце лошади дрогнуло. Она кивнула. Еле заметно. Но он заметил. – Привет, – сказал он. – Привет, – подумала она и ужаснулась своему безрассудству. – Ты говоришь? – спросил он. – Но в тот день так и не дождался ответа. Не дождался и на следующий день, и следующий за ним – ло- Белый альбом шадь затаилась в испуге. Лошадям вообще запрещено говорить, а лошадям, отлитым в бронзе в особенности. На этом и держится наш мир. Если брон-
  36. 36. зовые лошади начнут разговаривать – мир рухнет. Она это пре- у каждой бронзовой лошади есть право сказать самое главное красно понимала. Но он был настойчив. А одиночество с каждым днем все прон- зительнее. Пелена дождя уже не скрывала слез. Лошадь пла- кала. Расплавленные капли металла текли из глаз, шипели и срывались черной окалиной в кипящий водяной водоворот. «Мир устоит, – подумала она однажды. – Что может сделать ему одна не самая большая лошадь? Одни не самый большой человек? Мир их столько видел. И ничего. Не рухнул. Но что ска- зать ему? Если и нарушать запрет, то ни один звук не должен быть потрачен впустую. «Доброе утро!» – банально. Как дела? И что он ответит? Не так уж важны эти дела. Я тут стою, а Вы как поживаете? Смешно и глупо. Что же сказать? Главное. Только самое главное. Придумала». – Привет, – сказал он в несчетный раз. – Вы мне нужны, – ответила лошадь. Мир не рухнул. Не раскололся. Устоял. Но город вздрогнул. Загудел голосом удивленной толпы. Замахал обличающими за- головками передовиц. Лошадь раскололась. На мельчайшие брызги. Опала песком, закружилась в кипящем водовороте. Пропала. Сгинула. И в этом не было ничего удивительного. Ведь у каждой бронзовой лошади есть право сказать самое главное. Но только три слова. Сказать и исчезнуть. С мыслями о %usename%, Мёнин. Белый альбом
  37. 37. Неожиданная встреча у лесного ручья припадаешь к холодной, освежающей, студеной влаге Инструкция по применению: сон употреблять перед засы- панием, запивая остывшим крепким черным чаем. У меня есть черный чай. Был бы зеленый – ассоциации были бы другие. И сон получился бы другой. Но чай черный. Черный. Это лес. Дремучий бор. Древнерусская сказка. Дебри. Перепле- тение веток, полумрак. Ноги вязнут в буровато-зеленом мхе. Запах болотных трав и терпкой хвои. Реальность размыта. Уханье филина. Осторожный шорох веток. И отголосок, лишь предчувствие плеска воды. Лесной ручей. Увиденное то покры- вается рябью. То обретает яркость, запах и звук. То исчезает. Хрустнула ветка. Вздрогнул. С каждой волной чувствуешь все ощутимее, явственнее. Осторожно пробираешься сквозь буерак. Бор полон жизни. Скрытной, неведомой. Спиной, нервной дро- жью ощущаешь ее дыхание, взгляд. Идешь в самую чащу. В сон. В сон реальнее, чем сама жизнь. Пригибаешься, подлезаешь под рухнувший от старости, неохватный ствол сосны. Уворачива- ешься от паутины, прочной как леска. Пробираешься сквозь кусты ежевики. Плеск воды – все явственнее. В лицо дышит сы- ростью. Слышен слюдяной треск стрекоз, кваканья лягушек. Уби- раешь от лица ветку, отряхиваешь налипшие листья. Стоишь прямо на берегу лесного ручья. Неспешного. С прозрачно-корич- неватой водой. Жарко. Душно. Хочется пить. Припадаешь к хо- лодной, освежающей, студеной влаге. Она пахнет терпким черным чаем. Делаешь первый глоток – самый нетерпеливый, жадный – вкусный, как ароматный крепкий чай со льдом. Пьешь захлебом, будто после долгого бега в душный полдень. Вдруг слышишь шорох за спиной. Резко оборачиваешься. Поскальзываешься на склизкой береговой глине. Белый альбом Падаешь. Промаргиваешься, пытаешься подняться.
  38. 38. Испуганно смотришь в кусты ежевики. припадаешь к холодной, освежающей, студеной влаге Узнавание. Удивление. Радость. – Не ожидал увидеть тебя здесь и сейчас. Какой судьбой? С чистым сердцем, Мёнин. Белый альбом

×