• Like
Efstafjev
Upcoming SlideShare
Loading in...5
×
Uploaded on

 

  • Full Name Full Name Comment goes here.
    Are you sure you want to
    Your message goes here
    Be the first to comment
    Be the first to like this
No Downloads

Views

Total Views
777
On Slideshare
0
From Embeds
0
Number of Embeds
2

Actions

Shares
Downloads
0
Comments
0
Likes
0

Embeds 0

No embeds

Report content

Flagged as inappropriate Flag as inappropriate
Flag as inappropriate

Select your reason for flagging this presentation as inappropriate.

Cancel
    No notes for slide

Transcript

  • 1. Михаил Евстафьев В ДВУХ ШАГАХ ОТ РАЯ (Роман) Не скоро совершается суд над худыми делами; от этого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло. Екклесиаст, глава 1. Напрасно вкруг себя печальный взор он водит: Ум ищет божества, а сердце не находит… Во храм ли вышнего с толпой он молча входит, Там умножает лишь тоску души своей… А.С.Пушкин «Безверие» 1817 г.…С головой завернувшись в одеяло, Саид Мохаммад дрожал на снегу, трогалзакоченевшими пальцами обмороженные ноги, скулил как щенок.Прошло несколько дней после того, как он покинул разрушенныйбомбардировкой кишлак. Удивительно, что он до сих пор жив, что не замерзпрошлой ночью. Особо морозная выдалась ночь. Значит так угодно Аллаху!Потрескавшимися губами он зашептал: «Во имя Аллаха милостивого имилосердного!»Прав оказался «Панджшерский лев», мудрый Ахмад Шах Масуд, нельзяверить шурави. Обещали русские уйти насовсем из Афганистана. Ахмад Шахдорогу на север открыл, пожалуйста, «буру бахай!» Убирайтесь восвояси!Моджахеды ни единого выстрела не произведут! Ни одного неверного нетронут. Зачем же тогда русские обрушили напоследок на бедный Афганистанбомбы и снаряды? Зачем столько людей за зря убили?
  • 2. И Саид попал под авиа налет, не пошел с отрядом, в родной кишлакнаправился, семью проведать. Уже показались огоньки керосиновых ламп.Два огонька. Один, что левее, точно светил из окна их дома. Второй огонек –соседский. В других семьях на лампы и на керосин денег не тратили.Без сознания пролежал он всю ночь. И хорошо, что не очнулся раньше.Иначе услышал бы доносящиеся из под развалин жилищ истошные стоны, асреди них – голосок младшей сестренки, придавленной глиной и камнями.Когда он пришел в себя, в ушах шумело, будто рядом протекала бурлящаягорная река, и вода, морозная, горная вода хрустела, звенела, и людскиеголоса, слабенькие совсем, угасающие, сквозь шум реки не проникали.Контуженый и слегка чумной, пребывал он наедине с горами и текущими,как та кажущаяся река, облаками, не ведая о том, что произошло с кишлаком.К вечеру стоны прекратились. Хоронить никого надобности не было. Русскиевсех похоронили. Заживо. Шатаясь, обошел Саид кишлак, превращенный водно большое кладбище, и сперва все же надеялся хоть кого-нибудь отыскатьживым, раскопать, вытащить. Тщетно. Он вспоминал, где, какой и чей домстоял, и долго сидел у того места, где жила его семья, и плакал у догорающихголовешек, рядом с которыми, островками, растаял снег.Оставаться в уничтоженном кишлаке дольше не имело смысла.Саид поднял мерзлую лепешку, откусил, пожевал, припрятал на потом,прихрамывая, спустился по протоптанной в снегу тропинке к дороге.Обернулся. Когда он уходил отсюда в первый раз, перед домами, лесенкойпостроенными на склоне, стояли люди, а на плоских крышах – детишки, ивсе тогда смотрели ему вслед, провожая в дальнюю дорогу, на войну.Его никто не придет искать. Никто о нем даже не вспомнит. Да и кто жповерит, что после такой страшной бомбежки люди в кишлаке выживут?Горы и скалы Афганистана, те не всегда выдерживают, крошатся,осыпаются, вздрагивают от сброшенных неверными бомб! Куда уж тампростым смертным! И кто подумает, что Саид Мохаммада удар дальнейавиации настигнет при подходе к кишлаку, что взрывной волной отброситпарнишку почти на двадцать метров, и что шлепнется он в сугроб, миновавострые камни.Калашников с полным магазином, слава Аллаху, цел. Но выстрелить в себяСаид не решался. Надеялся на чудо.Надеялся повстречать моджахедов, добраться до какого-нибудь кишлака,или, на худой конец, выйти на шурави, и принять бой, и расквитаться засемью. Но где они теперь, эти русские? Ноги совсем не слушались, Саидчасто падал, полз по снегу.
  • 3. Так и замерзнет он в горах, так и сгинет весь их род, неотомщенный. Что заглупая смерть? Почему не погиб он в последнем бою, почему сразу не попалв рай? Саид Мохаммад – настоящий мусульманин, он чтит Коран, он пять разв день совершает намаз, он воюет против неверных, и знает, что моджахедунечего боятся, что священная война – джихад – прямая дорога в рай. Таквсегда говорил Али, старший брат.Али вернулся из Пакистана совсем другим человеком. Не нищим, забитымдеревенским пареньком в калошах, а возмужавшим, в кожаных ботинках нашнурках, в новых одеждах, с автоматом, с пачкой афгани, с лазуритовымичетками в руках. Какие это были четки! Казалось, полированный каменьвпитал всю синеву и глубину афганского неба. Али отгрызал по кусочкусахар, запивал чаем, и, перебирая четки, рассказывал про Пакистан, проджихад, про Ахмад Шаха Масуда, про кровавый режим в Кабуле, проненавистных шурави, решивших поработить Афганистан.Со временем Али возглавил целый отряд, его уважали, побаивались. Многохлопот доставил неверным Али, прежде чем погиб, многих русских солдат натот свет отправил. Погиб Али как настоящий герой, в бою. Улизнул он отрусских, вывел отряд из окружения, и успел еще вдогонку русским послатьпривет от Аллаха, отрезал отходящую группу, потрепал, как следует. Всехбы вырезал, не приди русским подмога. Али стал мучеником, и, значит, сразупопал на небеса, душа его легко и безболезненно, не то что у остальныхлюдей, оторвалась от тела и улетела, и теперь он там, выше свинцового неба,там, где всегда тепло, и никогда не идет снег, где изобилие фруктов, гдемного цветов, где все пьют вино и любят красивых женщин. В раю позволеномусульманину все то, что запретно при жизни. И Саид Мохаммад последуетза Али, он не доживет до своего пятнадцатого дня рождения.Война – это хорошо. Что была бы за жизнь без войны? Кроме родногокишлака ничего бы не увидел он, работал бы целыми днями, голодал, болел.Война принесла много горя Афганистану, и война же сделала Саидамоджахедом, воином Аллаха! Но теперь все в прошлом.…Автомат сильно отдавал в плечо. Разве удержишь его детскими руками!Нелегко соперничать со взрослыми. Пули не достигали цели, в пыль ныряли.Позор! Обидно! До слез обидно. Над ним посмеются. Неужели он и в этотраз никого не убьет? Вон же они, русские солдаты, так близко! Больше неотстреливаются. Патроны кончились. Удирают из кишлака. Моджахедыстреляют четко, с разных сторон. Одного уложили, второго. Третьего сейчасубьют и тогда все, закончится веселье. Надо спешить! Саид Мохаммад нашелупор, взял третьего шурави на мушку, выстрелил, и подранил в левую ногу.Наконец-то! Да, именно его пуля догнала солдата. Сомнений нет!
  • 4. Солдат упал, оглянулся, поднялся, заковылял дальше. По команде Алимоджахеды огонь прекратили, оставили солдата Саиду Мохаммаду. Твоядобыча! Далеко не уйдет. Кончай его! Поднялись из укрытий моджахеды вполный рост, визжат от восторга, как дети. Отчего не веселье, по бегущемучеловеку пострелять! Неверного убить – святое дело!«В спину целься, – посоветовал брат. – Попал! Молодец!» Все равно чтоплетью по спине убегающего хлестнули. Следующий выстрел заставилсолдата прижать к телу правую руку, обожгла пуля. На вылет, видимо,прошла. Еще и еще целился Саид Мохаммад, еще и еще раз стрелял, живучийпопался шурави, никак не хотел умирать. Упал, поднялся, пошел.Сразила очередная пуля солдата, пополз, пригвоздили, корчится. Решающийвыстрел, и все кончено, замер солдат. «Пойдем!» Саид Мохаммад засверкалсчастливыми глазами, гордо повесил автомат на плечо, послушно последовалза братом. Солдат лежал на животе. Из ноздрей текла кровь. Лицо, икурчавые черные волосы, и смуглую кожу, и гимнастерку с пятнами кровиприпорошила пыль.«Хорошо стрелял», – похвалил брат, поднимая автомат убитого. СаидМохаммад поймал поощрительные взгляды других моджахедов. «Отрежьему палец, – брат протянул большой нож. – Твой первый шурави».Саид Мохаммад обошел мертвого, присел над головой солдата, нагнулся,приподнял левую руку, расправил пальцы, выбрал указательный, удобнейвсего будет резать, приложил нож к середине, надавил, лишь надрезал кожу.Острие ножа ушло в землю. Не хватило силенок. Саид Мохаммад надавилсильней, косточка хрустнула…На перевал опустился туман, поднялась метель. Шапочку из верблюжьейшерсти, и одеяло покрыл снег. Снежинки лежали на густых черных бровях идлинных ресницах и едва наметившихся усиках. Через час другой его занесетснегом, и не останется сил противостоять холоду. Он больше не встанет, оночень скоро совсем замерзнет, и заснет, и перестанет думать и надеяться наспасение, он и так уже больше не вспоминает ни семью, ни старшего брата.Нет, Али всегда будет рядом, Али дождется его, и возьмет за руку, и поведетв рай. Он всегда следовал за старшим братом.С завываниями снежной бури теперь соперничал пугающий гул. Ужас сковалСаид Мохаммада сильнее, чем мороз и снег. Вертолет! Неужели русскиеприлетели, чтобы добить тех, кто остался в живых после бомбежки? Неужтознают о нем, что жив еще он? Откуда? Почему шурави так ненавидятафганцев? Зачем вообще пришли они в Афганистан? За что столько летубивают и пытают мусульман? В плен он не сдастся, он знает, что делаютрусские с пленными!
  • 5. …Несколько лет назад точно также от надвигающегося вертолетного грохотаСаид Мохаммад вдавил голову в плечи, сощурился, затрясся. Издалека тевертушки напоминали стаю черных птиц, крикливых, страшных,беспощадных к моджахедам. Он приготовился бежать, чтобы спастись,скрыться, зарыться, исчезнуть. Али удержал за руку, и они спрятались впересохшем арыке, и, украдкой поглядывали на заполонившие небовертушки, и видели в бинокль, как сели за кишлаком шурави, и как выбежалисолдаты, и заняли оборону.Главного среди шурави, высокого, грузного, немолодого генерала впятнистой форме, походившей на зелено-коричневые узоры на вертолетах,встречали старейшины. Они кланялись, будто он царь и бог, и лебезилиперед ним, и, после переговоров, выдали трупы убитых советников, а заоднои повинных в гибели советников моджахедов. Вышло все точь-в-точь, какпредсказал Али. А что им оставалось делать? Шурави грозили нанести порайону бомбоштурмовой удар.«Смотри», – кивнул брат, и произнес слово, от которого всякого моджахедапередергивало: «спецназ». Саид впился в бинокль. Солдаты как солдаты.Ничего необычного. Те же автоматы, те же русые волосы. Отчего ж тогда такбоятся и ненавидят моджахеды этот самый «спецназ»?Пока ждали генерала, одному из пленных моджахедов развязали руки,положили перед ним заряженный автомат.– Бери, сволочь!Они с братом лежали слишком далеко, чтобы слышать, что говорилспецназовец, да и не поняли бы чужую речь, даже если и находились быближе. Видели только перекошенный рот офицера. Поджарый, в кроссовках,бежевых брюках, и бежевой же куртке с закатанными рукавами, с наколками,он отступил назад, указывая на автомат.– У меня только нож. И тот нарисованный, – спецназовец напряг руку,показывая вытатуированную финку. – Бери! – он пододвинул ногой автоматближе к пленнику. – Ссышь?Сидевший на корточках афганец не сводил глаз с Калашникова. Последнийшанс, ему дали, шанс отыграться! Исподлобья косился моджахед на шурави,и скалил неровные желтые зубы, и когда офицер отвернулся, естественно так,будто и забыл про предложенное пленнику оружие, вроде отвлекся наоблетавший район вертолет, пленник решился. Но спецназ не столь глуп,чтобы позволить бестолковому афганскому крестьянину перехитрить себя!Офицер удовлетворенно хмыкнул, когда стоявший наготове за спиной уафганца солдат грохнул рыпнувшегося пленного по голове прикладом.
  • 6. – Хотел убежать, душара? – офицер ринулся к поднимающемуся пленнику,нокаутировал.– Отставить!– Попытка к бегству, товарищ майор, – оправдался спецназовец статуировками перед старшим по званию офицером в темных очках.– Вылетаем!Замесили горячий воздух лопасти, одна за другой отрывались машины, ипотянулись стайкой прочь, и тогда, спрятавшиеся Саид Мохаммад и Алипривстали, отряхнулись, и,не сговариваясь, вздрогнули, когда от летевшегочуть правее вертолета вдруг отделилась фигурка человека, и камнем полетелавниз…Совсем рядом с Саид Мохаммадом кружила вертокрылая машина,угрожающе рядом. Он скинул одеяло и щелкнул предохранителем. «НетБога, кроме Аллаха, и Мохаммад – его пророк!» Вот оно, ниспосланное снебес испытание! Шанс отомстить за брата, за родных, за себя. Гул нарастал.Ему казалось, что все дрожит, как при землетрясении. Вертолет явно сбился скурса, потерялся, рыскал в сумерках, кружил. Вертолет явно хотел спастись,так же как и Саид Мохаммад. Вертолет летел к нему, над ним, справа от него,слева. Только бы он подлетел ближе! Саид Мохаммад молил Аллаханаправить русский вертолет прямо на него! Тогда он умрет не один, не зря!Он готов к бою! У него есть верный друг – Калашников. Он отомстит забрата! Саид Мохаммад приложил застывший, словно крючок, палец к курку,чуть приподнялся, и, когда совсем близко померещилось что-то темное, итемное пятно стало наползать на него, будто собравшееся проглотитьнесчастную, замерзающую на снегу жертву чудовище, и за стекляннымколпаком кабины смутно вырисовалось лицо летчика, вздрогнул отавтоматной очереди, и закричал: «Аллах акбар!», радуясь предсмертнойпобеде над русскими…Глава первая ДЕСАНТУРАВозникали самолеты из ничего. Просто набухали крошечными белымикапельками на небе, и скользили вниз, точно слезы косого дождя по стеклу; иот того, наверно, что спешили самолеты эти к земле, боясь быть подбитыминевидимым, но вездесущим врагом, теряли они второпях яркие шашки,которые, как бенгальские огни, вспыхивали, искрились и вскоре сгорали,оставляя над Кабулом недолгую память из дымных белых шлейфов.Солдаты, что возились с техникой в парке, и те, что по пояс раздетые, либо втельняшках, подставлялись раннему, но уже теплому солнышку, покачистили оружие, и те, что маршировали на плацу, и те, что мыли технику в
  • 7. парке, посматривали то и дело вверх, ожидая увидеть эти грузныетранспортные самолеты, прозванные «скотовозами»; ждали, как ждутпароход с материка, на котором, известно, что плыть не придется, уж вовсяком случае не в этот раз, так хоть увидеть издалека, как причаливает, дапомечтать вдоволь.Появление с началом дня Ил-76-х давно стало привычным делом. Почти излюбого советского гарнизона можно было следить за полетами воздушныхпосредников между Союзом и Афганом, и если по той или иной причинеборта отменялись, делалось грустно и печально от мысли, что, быть может,там, на Родине, забыли о направленном когда-то в Афганистан«ограниченном контингенте».Старослужащие, глядя на парящие самолеты, предвкушали неотвратимонадвигавшийся «дембель» и млели от дембельских грез. Отслужившиеполсрока солдатики тяжело вздыхали, им оставалось лишь надеяться навесточку из дома. У молодых бойцов еще свежи были воспоминания о полетев брюхе подобного транспортника, и то жуткое ощущение катастрофы, когдасамолет, набитый людьми, словно скотом безмозглым, людьми, уставшимипосле ночного подъема и неопределенно долгого ожидания, и таможни, играницы, и задремавшими в полете, спустя час с небольшим после взлета, нис того ни с сего устремлялся с высоты семь с лишним тысяч метров вниз,точно проваливаясь в воздушную яму или будто уже подбитыйнеприятельской ракетой, каким-нибудь там «стингером». На самом же деле,отстреливая десятки тепловых ловушек, он, как в штопоре, в несколькодлиннющих витков заходил на посадку.Пока самолет рулил по бетонке к месту стоянки, рампа открывалась, впускаянепривычный афганский горный воздух и горный же пейзаж, чужой ипотому тревожный.С этого момента запускались для каждого из сходящих по рампе часы,которые отстукивали отмеренный судьбой срок в Афгане, а для некоторыхпоследние месяцы жизни.Впервые прилетевшие солдаты и офицеры, прапорщики, среди которыхмелькали и женщины-служащие, выглядели и вели себя скованно,неуверенно и с плохо скрываемым любопытством и одновременнобеспокойством, напряжением озирались, щурились от яркого горного солнца;тех же, кто возвращался из отпусков, командировок, после лечения отличитьбыло просто: они знали, куда и зачем вернулись, в каком направлениинадлежит им идти с бетонной полосы аэродрома. Они возвращались вставшие знакомыми края, домой.Солдатики прибывали на кабульский аэродром одинаково стриженные,одинаково растерянные, одинаково бесправные. В одинаковых формах,
  • 8. обезличенные этой одинаковостью: в длинных, часто не по росту шинелях,тяжелых, неудобных, сапогах-«говнодавах», с однотипными вещмешками, –похожие издалека один на другого; солдатиков привозили, словнобоеприпасы: ровненькие, если не присматриваться ближе, солдатики-патрончики, – расходный материал, различный, впрочем, по росту-калибру.Мало кто в масштабах великого и могучего Советского Союза воспринималжизнь сходящих по рампе транспортных самолетов солдат, прапорщиков,лейтенантов, старших лейтенантов, капитанов всерьез. Так себе, ерундовыечеловечки, коих в стране осталось еще бесчисленное множество.Наштамповала их страна, тысячи и тысячи, и еще наштампуют.Солдатики были безликими по прилету в Кабул, как и тысячи другихзабритых на два года парней, которых вырвали из привычной жизни, чтобынаучить страдать, терпеть и выживать, пока Родина не сочтет, что достаточнозаплачено ей за заботу и счастливое детство, и не подберет взаменследующих, подросших к этому времени юношей.***– Летают, товарищ старший лейтенант. Два борта сели, – доложил дежурныйпо роте безнадежно затосковавшему от бесконечного ожидания заменщикаофицеру. Одетый по форме, лежал он на кровати, наблюдал, как по потолкуползет муха, и недовольно произнес в ответ:– Толку-то что с этого, Титов?– Не могу знать, товарищ старший лейтенант…– Я говорю, что толку, что летают?– Вы же сами просили докладывать, если борта будут садиться… Я идокладываю…– Что за борзость в голосе? Не понял, бля! Конь педальный! – Офицерповернул голову. – Ты с кем разговариваешь?! Свободен, Титов! Дверьзакрой!– Что?– Дверь закрой! Чтоб больше меня не тревожили! Стоять, тело! Меня будитьтолько в двух случаях: при появлении заменщика, и в случае выводаСоветских войск из ДРА! Понял?– Так точно!
  • 9. – Пошел на …!Здоровяк дежурный, по силе и росту превосходящий офицера неоднократно,тут же покорно изогнулся, будто лакей, которого обругал ворчливый барин,попятился из комнаты. Знакомый с взрывным нравом старшего лейтенанта, ибудучи за срок службы, как и остальные солдаты, не единожды битый попечени и почкам, когда попадался под горячую руку или без причин вовсе,он предпочел не выпячивать излишнюю преддембельскую развязность, ивышел, тихонечко прикрыв дверь, после чего распрямил плечи и, какоборотень, тут же превратился в беспощадного деда, сурового властелинаказармы.Вымещая злость за только что пережитое унижение, за обидные слова,которые пронеслись по всей казарме и долетели до молодых бойцов изнаряда, Титов пнул ногой нерасторопного рядового Мышковского,орудовавшего шваброй:– Гондон штопанный! Ты когда, блядь, должен был закончить уборку?!Загремело опрокинутое ведро. Мутная вода растеклась по фанерному полуказармы.– Я тебя, Мышара, сортир языком заставлю вылизывать! Чмо болотное! –громко, так чтоб все слышали, закричал он.– Младший сержант Титов! – прервал разбушевавшегося деда командирскийголос.– Ты что, салабон, не понял? – продолжал, несмотря на окрик, Титов: – Упал,отжался! Десять раз! В темпе! В темпе! Предупреждаю, Мышара, – придавилон голову солдата ботинком, чуть тише добавил: – Сгною!– Титов! – повторно послышался окрик командира.– Что такое ВДВ, Мышара?! – выдавливал Титов ответ ботинком.– ВДВ – это воздушно-десантные войска…– ВДВ – это щит Родины, салага! А ты даже для заклепки на этом щите негодишься!От испуга Мышковский продолжал лежать на полу. Ботинки всемогущегодеда удалялись к бытовке.– Младший сержант Титов по вашему приказанию прибыл! – развязнымтоном доложил дежурный, заходя в бытовую комнату и обращаясь к почти
  • 10. уже налысо остриженной голове лейтенанта Шарагина. Скрестив ноги, оннеподвижно восседал на тумбочке. Плечи его покрывала простыня сказенным штампом министерства обороны – фиолетовой звездой. Рядом наполке лежала форма с красной повязкой ответственного по роте.Лейтенант Шарагин пристально изучал в небольшом треснувшем с одногокрая зеркальце свой новый облик. В зеркале отражались серо-голубые глаза,выбритый подбородок со свежим порезом от бритвы, правильной формы нос,густые усы, соскабливаемые опасной бритвой последние островкирастительности на голове, от чего белая кожа на черепе, резкоконтрастировавшая с красным горным загаром лица, как бы натянулась,словно на барабане.Именно таким хотел видеть себя Шарагин – бритым наголо.Природа, работая над лицом лейтенанта, явно схалтурила малость, придавему черты скупые, стандартные, лишенные какой бы то ни былоиндивидуальности, эдакую русскую многотиражность.Не отрываясь от собственного отражения, Шарагин театрально выдержалпаузу, прежде чем спросил бойца, как бы невзначай:– Что там старший лейтенант Чистяков?Дежурный стоял у него за спиной, подпирая косяк двери и крутил на пальцеключи на цепочке:– Товарищ старший лейтенант приказал не будить.– Кажись, заканчиваем, – сказал сержант, выполнявший ответственнуюфункцию цирюльника.– Такой талант пропадает, – подсмеивался над приятелем Титов. – Вместотого, чтобы полтора года жопу под пули подставлять, лучше бы в полкупарикмахером работал, а Панас?– Шел бы ты на хер, Тит! Извиняюсь, конечно, тварыш лейтенант, загрубость неуставную, но с Титом только так можно, иначе за.бёт-замучает,как Пол Пот Кампучию. Х-х-ха-ха-ха!…– Вы не отвлекайтесь, товарищ сержант, – обрезал лейтенант Шарагин. –Внимательней надо быть, когда бреете командира!В отличие от младшего сержанта Титова, большого и тупого балбеса, всержанте Панасюке находил он зачатки человечности, и даже за срок службыне все они завяли. Панасюк был родом с Алтая, тощий, как белорусский
  • 11. крестьянин, длинный, как флагшток, жилистый и выносливый. Панасюклюбил хохмить, заядло курил, дохал от курения, матерился через слово, акогда смеялся, то под глазами и на лбу выступали не по возрасту ранние иглубокие морщины. Говорил он обычно с каким-то протяжным ксендзовскимакцентом: «Шо вы волнуетесь, тварыш лейтенант? Поручите это дело мне –все будет чики-чики».– Ночью продсклад кто-то обчистил, – Шарагин поймал в зеркальцебегающие глаза младшего сержанта Титова. – Не дай Бог кто-то из нашейроты замешан, контужу на месте!– Ночью все дрыхли, товарищ лейтенант, – клятвенно заверил Титов.Сержант Панасюк подтвердил, что, мол, не из их роты, вытер взводному шеювафельным полотенцем:– Готово.Панасюка лейтенант Шарагин выделял еще и потому, что сержант,заправлявший бойцами круто, никогда не позволял себе измываться надсобратьями по роте, не превращал службу подчиненных в рабство, и, самоеглавное, сдерживал в меру сил других дедушек.…особенно таких олухов, как Титов…подумал Шарагин.«Воспитательные» приемы, как например «прописка», когда лупилиновичков в роте по голым жопам дерматиновыми шлепанцами, так что наследующий день они и присесть в столовой не могли, поглаживали черезформу синячные ягодицы, проводились в строжайшей секретности. Входилоэто в негласный солдатский ритуал, и командиры, при всем желании, неуследили бы, не остановили бы. Потому-то и Шарагин не переживал поэтому поводу. Не в силах был один взводный прервать сложившуюся за годытрадицию взаимоотношений молодой-чиж-черпак-дедушка. Ничего непопишешь, ничего не изменишь.Беспричинная импульсивная жестокость, злость и одновременно детскаянаивность, сентиментальность, неожиданная доброта, жалость, благородство,сострадание с легкостью переходящее к ненависти, впрочем, ненавистискоро забывающейся, – все это каким-то загадочным образом испокон вековсоседствовали в офицерах и солдатах русской армии, да и, пожалуй, почти влюбом русском мужике.– Бляди! – вдруг крикнул на всю казарму старший лейтенант Чистяков.
  • 12. Этот регулярно повторяющийся в течение последних недель крикофицерской души, которая хотела домой, был адресован всем сразу: и армии,и Афганистану, и солдатам из наряда.Младший сержант Титов предусмотрительно покинул бытовую комнату испрятался в каптерке. Знал Титов, что если Чистяков вышел из комнаты вдурном расположении духа, лучше на глаза старлею не попадаться.– Побрился? Молодец! – выпалил Чистяков, проведя рукой по гладкомучерепу приятеля.– Ну как? – наслаждался бритым видом Шарагин.– Нормально, мы это проходили. Пошел на … отсюда! – заорал он назаглянувшего в бытовку бойца из наряда. – Видеть не могу эти рожи! Незавидую тебе! Дембеля у нас, конечно, у-у-у-х – орлы! А уедут, с кем будешьвоевать? Прав я, а, Панасюк? – старлей вдруг обратился к сержанту, и безвсякой причины, просто для профилактики, как называл это сам, резковсадил ему кулак в живот.Панасюк согнулся пополам, выронил опасную бритву, широко раскрыв отболи рот:– …эт…эт…это вы правильно подметили про орлов, тварыш старшийлейтенант, – после минутной паузы и затмения в голове, восстановивдыхание, с кривой улыбкой на лице ответил тронутый комплиментомсержант.Тишину казармы надломила ворвавшаяся солдатская масса, котораязаполняла помещение топотом, матом, гоготаньем, и угрозами:– Куда ты ложишь автомат, мудазвон!– Чё встал на пороге, проходи!– …а, чаво, автомат…– Мой возьми, положи тоже, я умываться пошел…– Сюда ложь, ка-зел! Сколько учить вас опездалов!– Сыч! Ты как мою койку заправил?!–…– Молчишь?
  • 13. – Я сейчас заново…– Оборзел, бача! Понюхай чем пахнет. Смертью твоей пахнет…–…– Рота, смирна! – заорал дневальный на тумбочке, отдавая честь входящему вказарму ротному. – Дежурный по роте на выход!– Вольно, – прошел мимо долговязый капитан Моргульцев, шмыгая носом: –На улице плюс тридцать, а я, бляха-муха, простыл!– Воль-на! – повторил громко слова капитана дневальный.– Кондеры во всем виноваты, товарищ капитан! – вставил старшийпрапорщик Пашков. Он шел следом.– Причем здесь кондеры, старшина?! – сморкался в платок ротный.– От кондера сдохнуть можно. Воспаление легких – как нечего делать! Чегосмешного? Ничего смешного! Кондер все легкие выстудить может.– Без кондера скорее сдохнешь! – противостоял прапорщику Чистяков.– Господи! – Моргульцев уставился на бритую голову взводного. – ЯвлениеТараса Бульбы народу! Не иначе.– Якши Монтана! – всплеснул руками Пашков.Шарагин смутился, почесал в затылке, прикрыл голый череп кепкой, повсей строгости доложил:– Товарищ капитан! За время вашего отсутствия происшествий не было!– Засранцы! Бляха-муха!– Ты чего такой смурной? – решил разрядить обстановку Чистяков.– Раз в году, – огрызнулся ротный, и выдал одну из многочисленных своихзаготовок: – организму требуется встряска. В этот день я не пью…– Не обращай внимание, – Чистяков подмигнул Шарагину. – Он в штабе был.Наверняка, Богданов на него накричал.Пересказывать своими словами материал политзанятий старший лейтенантНемилов не умел. Скучно и нудно читал он подчеркнутые карандашом
  • 14. отрывки из брошюр, из журнала «Коммунист вооруженных сил», и охотноотвлекался от темы, если, скажем, замечал, что недостает у кого-нибудькомсомольского значка. Рассчитывать на то, что бойцы что-то запомнят изуслышанного на политзанятиях было б наивно, а потому Немилов заставлялотдельные строчки писать под диктовку. Если нагрянет проверка, у каждогобойца тетрадочка с конспектами.– Записываем! Демократическая Республика Афганистан.– Знакомое название, – хихикнул ефрейтор Прохоров. – Где-то я его ужеслышал.– Нечего паясничать! Истории страны пребывания не знаете. Итак!Официальные языки – пушту и дари. Население – … миллионов. Кто егознает, какое у них теперь население?! Ничего не записывайте. Теперьнемного истории. Диктую! Попытки Англии подчинить Афганистан в 19 векеокончились провалом. Благодаря поддержке Советской России, очереднаяангло-афганская война в мае-июне 1919 года закончилась победойАфганистана. В 1919 году…– В каком году?– Для глухих тетерь повторяю: в 1919 году была провозглашенанезависимость Афганистана. Так, это вам не обязательно… – Немиловперелистнул страницу. – Вот: СССР и Афганистан на протяжениидлительного исторического периода связывают дружеские отношения. ПослеАпрельской революции 1978 года они стали отношениями братства иреволюционной солидарности. Основываясь на Договоре о дружбе,добрососедстве и сотрудничестве, правительство ДРА неоднокартнообращалось к СССР с просьбой о военной помощи. Правительство СССРрешило удовлетворить просьбу и направило в Афганистан «Ограниченныйконтингент советских войск» для защиты молодой республики отпосягательств мирового империализма и внутренних реакционных сил.Новый абзац! Истинными друзьями афганского народа проявили себясоветские воины, с честью выполняющие свой интернациональный долг натерритории ДРА. Новый абзац! Апрельская революция – поворотный этап вразвитии Афганистана, результат многовековой борьбы афганского народа засвободу и независимость, против отсталости, нищеты, бесправия иугнетения, за социальную справедливость. Панасюк, почему не пишешь?Сержант составлял письмо домой, но после первых двух предложений: «Каку вас дела?» и «У меня все хорошо», мысли закончились, и он уставился нацитату Ленина на стене о том, что революция лишь тогда что-нибудь стоит,если умеет защититься. «Это и ежу понятно!» – подумал Панасюк, и скосилвзгляд на «иконостас» с членами Политбюро. Ленинская комната, она длятого и существовала в каждом подразделении, чтобы, как в церкви, на стенах
  • 15. почитаемые ангелы-партийцы красовались вместе со «святой троицей» –Марксом, Энгельсом и Лениным, да чтоб приходил сюда солдат и времясвободное проводил – в шахматы играл, письмо домой писал, телепередачисмотрел, и чтоб под присмотром вождей мирового пролетариата все этопроисходило.– Панасюк!– Думаю, товарищ старший лейтенант.– А я тебя сюда, Панасюк, не думать посадил! Ты должен слушать изаписывать!– Так точно! – Что-то впорхнуло в голову сержанту, он разродился двумястрочками: «У нас очень тепло. Скоро лето».– Опыт показывает, – читал Немилов. – Это не записывайте! Опытпоказывает, что афганские граждане часто обращаются к советским воинам спросьбой рассказать о Советском Союзе, образе жизни советских людей,истории революционной борьбы в СССР. Сычев! Я тебе, кажется, ясносказал: не надо это записывать. Слушать надо!Рядовой Сычев лишь зашуганно втянул голову в плечи.– Меня ни разу не спрашивали, – вновь развязно подал голос Прохоров.– Спросят, Прохоров, спросят!– А откуда я узнаю, что им надо, если не понимаю по-ихнему?– Поймешь! Через переводчика… – Немилов прервался. Нечего на идиотскиевопросы отвечать. Время тянут. – Вы всегда должны быть готовыми к беседес афганскими товарищами.– Их тавось, стрелять надо. Духи они все! – вырвалось у Панасюка. – Чего сними беседовать-то?!– Отставить! Пишем дальше. Без советской помощи силы империализма ивнутренней контрреволюции задушили бы Апрельскую революцию.В стеклянную дверь постучался младший сержант Титов:– Товарищ старший лейтенант, разрешите?– Что тебе?– Надо два человека на кухню.
  • 16. – Забирай, только быстро.– Продолжаем… – Немилов открыл «Памятку советскому воину-интернационалисту». Пишите! По характеру афганцы доверчивы,восприимчивы к информации, тонко чувствуют добро и зло. – По комнатепрокатилась волна смеха. – Отставить! Особенно ценят афганцы почтение кдетям, женщинам, старикам. Так, вот это очень важно! Находясь в ДРА,соблюдай привычные для советского человека нравственные нормы, порядкии законы, будь терпимым к нравам и обычаям афганцев! Записываем!Записываем!!! Всегда проявляй доброжелательность, гуманность,справедливость и благородство по отношению к трудящимся Афганистана.Писали солдаты медленно, с ошибками, пропуская целые предложения.Дедушки вообще не писали, только вид делали.– Чириков, чтоб к утру моя тетрадка была заполнена, – ефрейтор Прохороврасчерчивал поле для игры в морской бой.– Пока писать не надо. Я скажу, когда писать! Вы все должны умело, наконкретных примерах пропагандировать благородные поступки советскихвоинов по отношению к местному населению. Кто знает такие примеры?Никто не знает! Отлично! Газеты надо читать! Зачем в Ленинской комнатеподшивки лежат? Чтобы вы, кретины безмозглые, читали, а не шашкипальцами щелкали! К следующему занятию чтобы каждый знал по двапримера. Буду спрашивать!– Кто ест мясо, часто болеет насморком, – изрек, хитро прищурившись,прапорщик Пашков. – Ночью от мяса у мужчины кое-что начинаетшевелиться, приподнимается одеяло, ноги оголяются, а кондер на полнуюмощность морозит – отсюда и насморк.Шарагин добродушно рассмеялся.Старший лейтенант Чистяков сгреб в охапку валявшийся в шкафу вофицерской комнате купол парашюта, запрятал в сумку. В это время дняповадился он греться на солнце, нашел укромное местечко за модулями, чтобне мозолить глаза начальству.– Выходи строиться! – загорланил, ровно петух в деревне, дневальный.– Слушай сюда, петушиная харя! – Чистяков стащил солдатика с тумбочки,сжал рукой шею: – Ты чего мне в ухо орешь?! Я на заслуженном отдыхе.Понял? Меня не тревожить по пустякам. Если что серьезное, лейтенантШарагин знает, где найти.Глава вторая ЗАРАЗА
  • 17. С наступлением жары рота села на струю. Дристали и денно и нощно.Дорожку, ведущую от казармы в отхожее место, казалось, утрамбовали дотвердости асфальта. Каждые полчаса, а то и чаще из модуля несся очереднойбоец. Чижи, черпаки и дедушки уравнялись в беде, и соседствовали друг сдругом на очке.Не хватало газет. Пропала подшивка «Красной Звезды» из Ленинскойкомнаты. Немилов жутко ругался, называл похитителей диверсантами,грозился особым отделом, на всякий случай унес и спрятал подшивку«Правды». Замполит слыл чистюлей, мыл руки раз семнадцать с половинойза день, ни до чего не дотрагивался, тонкие, бледные губы его слегкаподрагивали при виде изнемогающих от поноса солдат, лицо выражалобрезгливость к проникшим в роту болезням, ровный пробор, чистые ногти ибезукоризненно белые подворотнички выдавали его открытое презрение ксолдатне и отдельным не особо чистоплотным офицерам полка.Цветущие, здоровые, загорелые парни, пораженные амебиазом или ещекакой местной гадостью, быстро скисали, зеленели, становились вялыми иосунувшимися. Худели на глазах, обезвоженные болезнью.Подъем-сортир-физзарядка-сортир-завтрак-сортир-развод-сортир-политзанятия-сортир-чистка оружия-сортир-обед-сортир-наряд-сортир-ужин-сортир-отбой-сортир – и так – сутки напролет, – всех или почти всех словноцепью привязали к отхожему месту, и не отходили заболевшие дальшебезопасного расстояния, которое позволяло быстрее пули душманскойстремительно добежать до спасительного заведения.Солдатня забыла про все на свете, и не радовалась ничему. Деды, и тенастолько мучались от кровавого поноса, что плюнули на молодежь; не всилах были деды заниматься воспитанием салаг. Младший сержант Титов,любивший баловаться гирями, качая дембельские бицепсы и трицепсы, инаводчик-оператор, ефрейтор Прохоров – задира и скандалист, и сержантПанасюк угрюмо коротали дни в курилке, потому что от курилки было ближебежать на очко. И все же сесть на струю считалось лучше, чем пожелтеть изагреметь в госпиталь с гепатитом.Из офицеров роты зараза миновала Чистякова и Моргульцева. Женька уверенбыл, что боженька бережет его, и на боевых и от болезней, потому что двагода носит он в кармане образок. Образок тот запрятала ему в чемодан передотъездом мать. Женька обнаружил иконку в пути, выбрасывать не стал,припрятал получше, ближе к документам, и через таможню, через границупровез незамечено. Немилов однажды Женьку подловил с иконкой,пристыдил, но докладывать куда-либо струхнул. Один раз, правда, боженька,присматривавший за Женькой, маху дал, не углядел: одной ложкой сземляком-особистом варенье домашнее Чистяков поел. Сперва особист
  • 18. полковой пожелтел, у него гепатит уже набирал силу, а спустя неделюпоследовал в «заразку», в инфекционный госпиталь, и Женька. На самомделе, конечно, Чистяков был тот еще безбожник, и господа и маму егопоносил неоднократно, оставалось лишь удивляться, почему не завяли до сихпор у членов святого семейства уши, и не обрушилась на гвардии старшеголейтенанта кара небесная.Ротный, капитан Моргульцев, причислял себя к законченным атеистам. Вцеркви отродясь не бывал, и в чудеса не верил. Спасался чесноком. Передобедом съедал целую головку. Женька был не прочь чеснокомподстраховаться, да вот только вечерами тогда на товаро-закупочную базу непойдешь. А Женька таскался туда при первом удобном случае служащихСоветской Армии женского пола развлекать. Под гитару пел. Амурызакрутил напоследок. Клялся, что влюбился по-настоящему, но из-за нее,ненаглядной красавицы, не останется. Вздыхал перед сном: «Блондинка… Неза чеки, а за настоящую любовь со мной …»Кто первый занес в роту инфекцию выяснить не удалось.– Как венерический клубок —.уй распутаешь! – капитан Моргульцев ходилсумрачный, кричал на скисших «слонов», обзывал симулянтами.Руки у любого командира опустятся в такой ситуации. Разве это рота? Развеэто десантники? Кормили солдатню таблетками, в госпиталь некоторыхотправили.Прицепилась странная кликуха «слоны» к солдатской массе давно инеспроста. От занятий по химической защите пошла, еще до войны в Афгане.Кричал офицер: «Газы!», и бойцы судорожно выдергивали из перекинутыхчерез плечо зеленых сумок противогазы, цепляли на бритые и небритыеголовы: глаза вылуплялись сквозь стекло, стекла запотевали, а от носатянулся к лежащему в сумке фильтру длинный шланг-хобот. Анекдот сразувдогонку появился, про командира N-ской части, будто малолетняякапризная дочка просит, чтобы папа слоников показал, чтоб побегали онипод окном, иначе спать отказывается, и есть отказывается, и ножками топает.Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало. И папа отдает приказ: «Рота,подъем! Газы! Бегом марш!» И бегают «слоники», взмыленные, задыхаясь ипрокляная все на свете, пока не раздается команда: «отбой!»То ли в столовке подцепили эту дрянь афганскую, то ли воды кто попилнекипяченой, то ли сожрал кто-нибудь фрукт немытый из города. Либозалетела зараза из кишлака ближайшего, перенеслась с мухами, в облакепыли, которая подолгу висела в воздухе, стоило хоть одной машине проехатьпо дороге.
  • 19. Полк давно отгородился от афганцев и всего, что с ними связано.Отгородился колючей проволокой, минными полями, растяжками,сигнальными ракетами, пулеметными гнездами, окопами, брустверами,наблюдательными вышками, броней танков, минометными иартиллерийскими позициями. Зорко следили, чтобы враг или какой афганециз ближайшего кишлака не подошел близко, часовые. Но враг не шел, ненападал на полк. Вместо врага приходили дизентерия, гепатит, амебиаз,брюшной тиф.– Иди возьми веревку и повесься! – шутил над страдающим поносомстаршим прапорщиком Пашковым ротный. – Хоть умрешь, как настоящиймужчина, а не как засранец!Пашков заболел в первую очередь, и какое-то время подозрение ротного палона старшину как на источник инфекции, но затем выяснилось, что троесолдат из последнего призыва уже несколько дней, как сели на струю.Рядовые Мышковский, Сычев и Чириков молчали первые дни по глупостисолдатской и по незнанию местных болезней.Начиная с Ферганы, вдалбливали в пустые рабоче-крестьянские головыэлементарные истины личной гигиены, но толку от подобных разъясненийбыло, как правило, мало. Только переболев тифом, гепатитом или амебиазом,мог уяснить для себя неотесанный солдат, что руки моются с мылом, и неединожды, что вода пьется кипяченая, и что если нет таковой, надо терпеть,что ложкой соседа пользоваться нельзя, что котелок после приема пищимыть надо до блеска, что если муха афганская влетела в столовую и села натвою мизерную, желтую, растаявшую порцию масла, надо семьдесят четырераза подумать, чем это может обернуться, прежде чем запихивать ее в пасть,что нельзя жрать все подряд, даже если очень-очень голоден. А молодой боецвсегда голоден. Он зарится на фрукты и овощи, разложенные в афганскихдуканах, он готов поднять из лужи и, обтерев рукавом, проглотить неспелыйпомидор, он нажрется дармовым арбузом, он ринется к горному ручью, еслиприпрет жажда.Ефрейтор Прохоров заприметил у сортира рядового Чирикова, позвал:– Эй! «Бухенвальдский крепыш!» Ко мне!– Чего? – поникшим голосом спросил Чириков.– Не чаво, а доложить по форме!– Товарищ ефрейтор, рядовой Чириков по вашему приказанию явился.– Иди купи «Си-Си».
  • 20. – А деньги?– Что, своих нет?! Че смотришь?! Потом рассчитаемся, – неудавшийсяростом, но юркий от природы Прохоров встал в стойку каратэ, ребромладони ударил Чирикова по шее. Чириков ойкнул и засеменил к магазину.Младший сержант Титов прыснул со смеху:– Тоже мне Брус Ли!– Кабы не болезнь, я б тебе показал спарринг!– Уже показал, – махнул рукой Титов. – Ты пока ноги будешь задирать,каратист.уев, я тебя так по чайнику двину, что мало не покажется.Из сортира появились Мышковский и Сычев. В роте первого прозвали«целина», где-то в казахских степях зачали его родители, пока поднимали этусамую целину. Надорвались, видать, от непомерных усилий, на целине же изакопали мать, а отец попивать стал, так что и «сиротой» бывало звалиМышковского, но после кличка «Мышара» прижилась. Второго же,веснушчатого и лопоухого, прозвали «Одессой», под славным черноморскимгородом родился Сычев.– Мышара! Одесса! Ко мне! Что-то вы часто на очко бегаете, – очень любилэто дело Прохоров – молодых травить. Чирикова он приемами каратэдоводил, Сычева же не трогал, от природы крепок был Сычев, против неготолько Титову выступать, такой же детина. На словах же поиздеватьсяможно. – Чего вы там делаете? Газеты читаете?– А что на очке делают? – заерепенился Сычев.– Дрочите?!– Нет, – солдатики смутились.– Не жди по-люции в ночи! – воинственно произнес Прохоров. – Как дальше?– Дрочи, дрочи, дрочи! – в два голоса покорно ответили дедушкеМышковский и Сычев.– Свободны! – оборвал воспитательные уроки Прохор – из модуля трусцойбежал старший прапорщик Пашков.Как любой прапорщик, Пашков думал, что он всех хитрей. Хитрость егопрапорюжья заключалась в том, что он категорически отказывался отнаучных методов лечения. Набегавшись в сортир, и сообразив, что микробпросто так сам по себе не сгинет, что зацепился микроб этот за стенки
  • 21. кишечника, либо в желудке засел, Пашков раздобыл трехлитровую банкуспирта, заперся в каптерке, и не показывал носу три дня. Нажираясь допоросячьего визга, Пашков ужасно громко храпел, присвистывая ипохрюкивая.Старшину не беспокоили, иногда лишь стучались и предлагали чайку.Правда, солдаты из наряда утверждали, и лейтенант Шарагин личнозасвидетельствовал, что по ночам, когда все спали, старшина выходил изкаптерки и, как тень отца Гамлета, блуждал по казарме, направляясь всортир. Он никого не узнавал и не замечал, на человеческую речь нереагировал, и даже отдаленно не напоминал того настоящего старшегопрапорщика Пашкова, что держал солдатню в ежовых рукавицах.Все сочувствовали старшине, кроме командира роты. Моргульцев знал его послужбе в Союзе, и потому, когда лейтенант Шарагин, сам мучавшийсяамебиазом, в очередной раз заметил вслух, что, мол, жаль старика Пашкова –совсем загибается прапор, изживет его со света болезнь, и что пора бы и вгоспиталь отвезти, не удержался и выпалил:– Окстись! Какая, на.уй, болезнь! Запой у него очередной! Ровно раз вквартал бывает у Пашкова.А потом, уже успокоившись, добавил:– Впрочем, бляха-муха, у некоторых прапорщиков намного чаще случается,как месячные у бабы…Моргульцев старшину не трогал. Он знал, что Пашков скоро отойдет иизлечится сам. Как зверь раненый уходит в лес, прячется от всех, так иПашков ушел от людей в каптерку, закрылся и лечился, то ли от поноса, толи от тоски.На третий день в каптерке раздался взрыв. Взрыв был не то чтобы оченьсильный, похож он был на взрыв запала, но вся рота перепугалась, чтостарший прапорщик Пашков от беспробудного пьянства тронулся рассудкоми решил покончить не только с засевшей в желудке заразой, не только сохватившей его загадочную душу тоской, но и с собой тоже.Дверь взломали. В дыму обнаружили старшего прапорщика в состояниибелой горячки и пустую трехлитровую банку.Пашков полулежал-полусидел на наваленных кучей солдатских вещмешках ишинелях, шевелил усами и вращал безумными зрачками, указывая нанебольшую трещину в полу, откуда, твердил он, ползут скорпионы, фалангии змеи, и вроде как он часть этих гадов уничтожил, когда метнул туда запал
  • 22. от гранаты. На всякий случай он держал наготове пистолет Макарова,которым собирался отстреливаться от «тварей ползучих».– Пистолет отобрать, старшину препроводить в комнату,.издец, вылечилсяпрапорщик! – заключил Моргульцев.Диковинным образом спирт возымел успех и помог старшине избавиться иот афганской заразы и от тоски, и не далее как через неделю безуспешнодоказывал Пашков ротному, что вовсе не хандрил, что взаправду болен был,и еще намекнул с некоторым злорадством в голосе, что если, не дай-то Бог,командира постигнет подобная напасть, и сядет он, товарищ капитан, наструю, то пусть знает, что прапорщик Пашков не жлоб, что он поможет,подскажет, где и почем достать трехлитровую банку спирта. Меньшая дозане убьет микроб, настаивал старшина как большой специалист в этом деле.В отличие от Пашкова, лейтенант Шарагин мучился дольше, усердствуя не впитие спирта, а в регулярном приеме таблеток. Будучи человекомобразованным, убежден был он, что заразу эту алкоголем не сломить, неубить до конца. Он поднялся в очередной раз среди ночи и, потный отболезни, сонный, заторопился на улицу.Стараясь дышать через раз, при тусклом свете маленькой лампочкипросматривал огрызок «Красной Звезды», затем тщательно скомкал его,чтобы размягчить жесткую бумагу.Центральные советские издания и окружную газету «Фрунзевец» читали вполку часто, и не только тужась на очке. Читали о событиях в мире капитала,в стране победившего социализма, о парт и комсомольских съездах, смеялисьнад авторами афганских репортажей. Но скажи кто чужой недоброе словопротив газетных историй об Афгане, встали бы как один на защиту, иклялись бы, что истинная правда написана об интернациональной помощи, ио том, как, например, подорвался бронетранспортер, потому что, лейтенантпожалел урожай афганских дехкан, вспомнив родной колхоз и родные поля,и тяжелый труд крестьянский и что сам когда-то механизатором собиралсястать, но пошел в военное училище, потому что есть такая профессия –родину защищать; вспомнил об этом лейтенант и потому поехал по дорогеосновной, а душманы ее заминировали, конечно же…Да и вообще, если разобраться, негоже критиковать Советскую армию:любой рассказ, любая галиматья газетная, любой подвиг, выдуманный илиприукрашенный, – укрепляет дух военных людей.…пусть живут небылицы в газетах… пусть не забывают люди, что идетвойна…думал Шарагин.
  • 23. …надо делать вид, что напридуманное в газетах – правда…приезжают корреспонденты в командировки, чтобы прославиться…как этот, например, как его там? Лобанов… писака!.. насочинил, тожемне… себя прославил и нас зато, десантников, попутно…Ночь, наряженная в колючие острые звезды, высилась над полком. Тихоспалось десантникам, если не считать гудящую на краю полка ДЭСку –дизельную электростанцию, к шуму которой давно все привыкли.Шарагин остановился, чтобы очистить легкие после тяжелого въедливогозапаха дерьма, закурил, любуясь шелковой луной и рассыпанным звезднымбисером. Ныло внутри от болезни, весь будто ссохся он, точно выжали его,как половую тряпку, обессилел совсем, слабость наваливалась дикая.Время от времени вверх уходили трассера – кто-то из часовых баловался,заскучав на позициях.…как исстрадавшиеся души людей, которым надоела война, вырываютсятрассера и летят безмолвно ввысь, чтобы впиться в небо над Кабулом, внадежде убежать из этого города и из этой страны…Показалось также, будто…звезды далекие – это разбросанные по вселенной осколки разбитых душ;мерцающие в лунном свете, еще на что-то надеющиеся…Вернувшись в модуль, он почти час ворочался, скрипя пружинами. А когдадрема начала запутывать мысли о семье и уводить в сон, на улице, почтипрямо под окном раздался выстрел, и звонко вскрикнуло разбитое окно.Женька Чистяков сорвался с койки и упал на пол еще до того, как пуля,пробив стекло, застряла в стене.Догадавшись, что стреляли свои, что больше выстрелов не последует, какбыл в сатиновых трусах, нацепив кроссовки, Женька побежал на улицу.– Бляди! – кричал он на ходу. – Смерти моей хотят!К тому времени, как на улицу вышел Шарагин и другие офицеры, и накрыльце казармы столпилась разбуженная выстрелом солдатня, Женькауспел основательно набить морду часовому.
  • 24. Самоубийца-неудачник не защищался от ударов. В каске и бронежилете,солдат растерянно, сбивчиво доказывал отдельными словами в паузах междуударами, что как-то само собою у него все получилось, что не собирался онвовсе стреляться, что споткнулся. Врал, изворачивался, оправдывался.…руку, наверняка, собрался прострелить, да испугался…Невнятные мысли отражались на худощавом, забитом армейскимипорядками лице солдата.– Да по мне лучше бы ты тавось, застрелился! – продолжал бить солдатаЧистяков. – Только по-тихому и вдали от модулей! А ты, блядь, решил подмоим окном!…затравили его деды… или служить в Афгане не хочет…подумал Шарагин и зевнул.…как бы Мышковского не довели до греха… отвечать-то мне…пронеслось в голове.Часовой походил на рядового Мышковского и внешне, и тем вызвал уШарагина двойное чувство – жалость и раздражение. Нескладный был боец,замедленный в мыслях, судя по разговору, и в движениях неуклюж.Каска свалилась с головы солдата, и удивительно смешно торчали уши бойца– как два куска расколотой пополам тарелки, которые взяли да приклеили кголове.Форму молодой боец так и не научился носить, да и не могла она сидетьнормально на таком несуразном туловище.…злость в человеке берет начало от желания отомстить… чем слабееоказывается человек, тем сильнее задавливают его, а когда наступаетчеред обиженного верховодить, он вымещает все на новеньких – этозамкнутый круг……надо спать идти… пусть другие разбираются… в конце концов он не изнашей роты…– Пойдем спать, Женька, – предложил Шарагин, когда они выкурили посигарете.– Какой теперь, к чертовой матери, сон?
  • 25. Он прекрасно понимал Чистякова. Таким резким и вспыльчивым сделал егоАфган.…неизвестно еще, каким я буду под конец…Чистяков протрубил в Афгане двадцать три месяца, а сейчас, вдобавок,восемь недель маялся в ожидании замены.В столовку Чистяков ходить перестал. Питался консервами, хлебом, чаем.Подкармливали его от случая к случаю благодарные за песни и вниманиебарышни с товаро-закупочной базы и особенно загадочная блондинка,которую никто ни разу не видел, но которая, по рассказам, в Женьке души нечаяла.– Она думала, что я жениться собрался, – делился с товарищами Чистяков.– Куда ж тебе? У тебя семья, – рассудил Шарагин.– Вот именно. Я ей так и сказал, если б не семья, увез бы на край света!– А она что? – прислушался Пашков.– Она, блядь, вся в слезах…– Плохая примета, – предостерегал Моргульцев. – Скоро на боевые поедем, абабы на войне удачу не приносят…Весь следующий день Чистяков пролежал на кровати. Он и в город ехатьотказался, когда подвернулась возможность, лежал и молчал.– Где старший лейтенант Чистяков? – обвел взглядом подчиненных ротный.– Их благородие отдыхают-с… – Пашков подкрутил пышные усы.– Понятно, лег на сохранение… – капитану подобное состояние было хорошоизвестно. В таком настроении пребывали перед заменой многие. БереженогоБог бережет. Если начинался обстрел, самые смелые и отважныевоеннослужащие, ничуть не смущаясь, торопились в убежище. Комухотелось по глупости погибнуть в последние перед отъездом домой дни?– Блядь! Где он? – подвывал Чистяков. – Где его бога-душу-мать носит?!– Отпуск отгуливает, – подливал масло в огонь Пашков. – Иль в Ташкентепьянствует. Пиво сосет…– Вот увидите, – твердил ротный. – Сейчас Чистяков кроет заменщика матом,а появится тот в полку – будет с него пылинки сдувать. Знаем, проходили…
  • 26. На ужин Чистяков не пошел. Он шмякнул изо всех сил об пол консервнуюбанку:– …чтоб микроб внутри сдох!Приговорив купленную у гражданских ноль-семьдесят-пять, сидел Женька застолом, курил, выпуская из ноздрей дым, и доверительно сетовал на жизньплававшим в банке килькам, и под конец, излив душу, произнес:– …стоит корова на мосту и ссыт в реку, вот так же человек – живет иумирает…Когда же пришел Шарагин, пьяный Женька заметил:– Слышь, ты всякую.уйню любишь записывать. Парадокс русской души:скоммуниздить ящик водки, продать его, а деньги пропить.– Отстань, – Шарагин вытянулся на кровати, полежал, подумал, решилнаписать несколько строк домой. – Какое сегодня число, Женька?– Сорок четвертое апреля.– Такого в природе не бывает.– Бывает.– В апреле, – пояснил Шарагин, который ни накануне, ни в течениенынешнего дня не выпил ни капли, – тридцать дней.– Я должен был замениться в апреле. И пока я, блядь, не заменюсь, апрельмесяц не кончится!Пусть и хандрил Чистяков, и пил горькую, и отлынивал от нарядов икраткосрочных выездов из части, на боевые собрался первым, и взводнастроил соответствующим образом. Настроил на войну.– Всех пропоносило, теперь за дело! – подгонял он «слонов». – И чтоб я,блядь, ни от кого больше не слышал про болезни! – крыл он направо иналево.Женька предвкушал войну, риск, азарт боя, и весь светился. На боевыхпогибнуть офицеру не страшно, страшно, а вернее обидно, по глупости пулюили осколок заработать.Солдатам приходилось несладко. Дембеля жаждали домой не меньше,полтора года без увольнительной, без отпуска пропахали, но лишены были
  • 27. права выбирать, проявлять недовольство, как офицеры. Чистяков ко всемподряд придирался, щупал кулаком печень у «слонов»:– Удар по печени заменяет кружку пива!Загорелся Чистяков ехать на войну, ходил чумной, про заменщика забыл,чистил автомат, вещи укладывал, нож точил.– Ох, и не завидую я духам… – качал головой прапорщик Пашков. – Откудау него вдруг столько энергии взялось? – Старшина проверял, как закрепилина башне бронемашины станковый пулемет. – Ты что такой не веселый,Шарагин?– Сон плохой приснился…Глава третья ПАНАСЮКСлужба армейская состоит из дисциплины, из самодурства, из унижений, изнарядов, из приема пищи, из переваривания пищи, из сна и ожидания –ожидания приказа, ожидания отпуска, ожидания возвращения домой,ожидания конца власти дураков и подлецов, ожидания решений судьбы. Аесли армия воюющая, служба подразумевает и ожидание смерти: во имяисполнения приказа, во имя интересов Родины, либо просто потому, что наэтот день, на этот час выпал такой-то номер, конкретный номер, ТВОЙномер. Ведь кого-то же надо было отдать на растерзание…Такой выбор судьбы впоследствии чаще всего называют героизмом и доконца выполненным долгом, реже непрухой, и те, кто был рядом со смертью,придумывают чуть позже оправдания данному решению судьбы, хотя всемведь ясно изначально отчего, за что, и как это происходит, но скрывают другот друга люди, привязанные к армии, что им просто-напросто повезло, что вэтой лотерее войны участь погибнуть в очередной раз миновала их; и лишь вмыслях, а чаще всего подспудно, не до конца осознанно возносят они хвалутой руке, что не выбросила ИХ номер…На расстеленной меж горами равнине укрылись не присягнувшие новойвласти своенравные афганские племена. Войска заняли господствующиевысоты, нависли над кишлаками, над лесистой местностью – «зеленкой»,затаившейся, как хищный, загнанный зверь. Войска растянулись на многиекилометры, окопались, ждали приказ на прочесывание. Войска знали, чтоодержат верх, что «зеленка» покорится им, но также знали, что за этопридется заплатить.Те, кто задумали сражение и готовились отдать приказ, уже подсчитали, вочто обойдется операция, потому что война – это наука, а наука любитточность и расчеты. Война не прощает слабость, войне не знакома жалость, и
  • 28. потому люди, принимающие решения воевать, никогда не руководствуютсяэтими чувствами. Они намеренно отдаляют себя от эпицентра сражений,чтобы не видеть солдат, которых отправляют на бойню, чтобы не смотретьим в глаза, они только посылают воинам напутствия, сулят награды и звания.Они знают, что после победы количество потерь не станет определяющим,потому что погибшие автоматически сделаются героями, а искалеченных,раненых вырвут из сражающихся рядов, отделят от живых, и отправят вспециально придуманные для этой цели госпиталя и медсанбаты, чтобы несмущали они видом своим сослуживцев и вступающие в бой свежиеподкрепления.Взвод Шарагина скоро врос в придорожную горку, обжил ее, превратив вбольшое гнездовье. Как и вся рота, и весь батальон, и все задействованные наэту боевую операцию части, взвод день за днем ждал приказ, а пока ждал –дрых в тени растянутых откосом тентов, под бронемашинами, мечтал о доме,и видел дом в послеобеденных и ночных снах, жрал сухпаи и гадил вокругпозиций.Лейтенант Шарагин боялся, что расслабуха, затянись она еще на парочкудней, всех погубит, но мало что мог предпринять в данных условиях и лишьнадеялся на скорый приказ выступать.…нас обступили горы… когда солнце уходит, и темнеет, игоры переодеваются в фиолетово-серый цвет, и надежурство заступают первые звезды, солнце некотороевремя освещает обратную сторону гор, и от этогокажется, что там еще день, и они выглядят плоскими… какбудто исполин какой вырезал из картона поникших воиновдревних, и всадников усталых, и вершины и рельеф весь –ничто иное, как их склоненные от усталости головы, ипокатые плечи, и спины устроившихся на привал, и конскиеморды… он склеил все вырезанное вместе, расставил, какгигантские декорации, придав, тем самым, некий уют спящейдолине… долине, которую мы скоро завоюем…
  • 29. Тоску и накатившееся лирическое настроение дополнил налетевшийветер-«афганец», сухой, горячий, назойливый и густой, задувший на целыйдень.Освирепел «афганец», будто осерчал за что-то на весь взвод разом, и на всевойска, что пришли в долину. Гнал и гнал он по воздуху мириады песчинок,скребся по брезенту, стегал по лицу, забрасывал пылью и песком сжавшихсяза камнями, в окопах часовых, которые мечтали о скорой смене.Но смена никогда не приходила в положенный час. Безразличные к тяготаммолодых дедушки дрыхли, черпаки, которым следовало заступать, тянуливремя, урезая собственные смены.Ветер приплясывал, хороводил по долине, непроглядным пыльным туманомзастилал небо и горы. Разгуливал на просторе «афганец», напористый,капризный, беспощадный, словно чувствовал свое превосходство ибезнаказанность.…как же там было сказано? ох, как правильно там былонаписано!..Мучался Шарагин, надеясь вспомнить кусочек из Екклесиаста, вычитанныйкогда-то, еще перед военным училищем:«Идет ветер к югу, и переходит к северу,кружится, кружится на ходу своем, ивозвращается ветер на круги свои…»…точь-в-точь про «афганец» писалось… вернусь домой, надоперечитать…В полку терпеть «афганец» было легче, но тоска наваливалась не меньшая, ивсегда тянуло домой, а поскольку дом был далеко, тянуло напиться.Поднятый «афганцем» песок просачивался всюду, во все щели, во все дырки,люди сплевывали, вычищали из глаз и носов; песок застревал в волосах,сыпался за шиворот. Предчувствие беды таилось в ветре.Покуролесив вдоволь, ушел-таки «афганец» где-то под вечер. Нет, невыдохся он, не от того смолк ветер. Просто, видать, наскучило ему резвитьсяв этих краях, и, завернув на прощанье пару смерчей, отправился он дальшепродолжать разгул на просторах иных и досаждать нежданностью людямновым.
  • 30. Установилось полное затишье, высыпали звезды, холодные и далекие, а наутро возобновило истязания солнце. Солдаты, обычно говорливые и шумные,смолкли.Шарагин в очередной раз обошел позиции. Двое солдат сопели в тени тента;один из них – Саватеев – во сне сгонял с лица муху, морщился, почесывалщеки, а когда поскреб машинально в затылке, потревоженные вшиперескочили на голову приятелю.…побрею, всех наголо побрею!..Видел Шарагин, как разгуливает в одних сатиновых трусах, закатанных,чтобы походили они на плавки, младший сержант Титов, почесывая рукой впаху, а на бушлатах устроился сержант Панасюк с красной от загара рожей.Тут же рядом одетый по форме рядовой Сычев давил гнойные прыщи наспине у дедушки Советской Армии Прохорова.…мерзость…По особым, неписаным законам раздеваться имели право только дедушки. Впринципе, и дедушки не имели права это делать, но любой здравомыслящийкомандир не замечал подобную вольность, если она ограничиваласьразумными пределами. Дедушки знали, что делали, знали, что с любымкомандиром можно подерзить, и если не заступать за рамки, если не хамитьсверх меры, не доводить его вызывающим поведением, до конфликта дело недойдет. Надо только очень четко знать, когда остановиться. Шарагинпокосился на раздетых до трусов Панасюка, Титова и Прохорова, второй разобвел взглядом, когда шел по нужде, а когда возвращался, дедушкиодевались. Поняли намек взводного. Привели себя в порядок, и пошли гонятьмолодых, потому что больше занятий для них в этот день не нашлось.Скоро перенял Панасюк у взводного отдельные манеры и выражения.Копируя взводного, обращался он к чижам и черпакам на «Вы», однако счувством дедовского верховодства; на боевых погонял сослуживцев,повторяя опять же заимствованную у нового командира фразу: «Солдатсначала идет столько, сколько может, а потом еще столько, сколько нужно».За упрямство и упорство получил Панасюк соответствующее прозвище«горный тормоз коммунизма». На боевой машине десанта стоит такназываемый горный тормоз с защелкой, поставил – двигатель реветь будет, амашина с места не сдвинется. Из-за этого же самого упрямства потерял он впервые месяцы службы передний зуб.От раскаленного солнца и безделья люди на горке кисли, делались вялыми иглупыми. Камни жгли – ни присесть, ни прислониться. При такой жаре улюбого человека мысли летят вразброс. Даже в тени человек ворочается, как
  • 31. в бреду, выпотевая все соки, просыпается очумевший от духоты, со слюнямина губах, с чугунно-квадратной головой, весь липкий от пота, задуренныймаразмами сновидений.…Во сне Шарагина шатало, и хотя мыслил он трезво, цельно, координацияполностью нарушилась: все выбегали строиться, а Олег мычал что-то,пьяный безуспешно натягивал носки, которые были почему-то на дваразмера меньше и пятка от этого не налезала; он прыгал на одной босой ноге,не удерживал равновесие и заваливался назад, хорошо еще, что койка стоялаза спиной, не ударился… потом фиксировал Олег сквозь тончайшую, кактюль на окне, пелену сна отдаленные голоса солдатни: «сдрейфил, салабон!..обхезался, чадо, когда обстрел начался!.. что, разве не так?.. „, „всего в пятиметрах.бнул эрэс, и, прикинь, ни один осколок не попал в нас… „, „я, блябуду, сразу троих духов положил“, «лучше уж я в чужое дерьмо вляпаюсь,чем на тот склон пойду, у нас уже был один такой мудак, в натуре,отправился грифилечек выдавливать в поле… жопу его нашли метров задвадцать, хэ-хэ-хэ… «, «помнишь прапорщика Косякевича, помнишь, как онкорчился, это самое, ну, зажали нас тогда духи в ущелье, и из ДШК каквъ.бали! Косякевич и словил пулю в живот… санинструктор перевязывалего, но мы-то знали, что старшине п.здец!“, «…смерть, в натуре, она всегдабабахает неожиданно…“; а еще слышал сквозь сон Олег, как сетуют солдатына наряды, на паек хреновый, что «вечно приходится за свои чеки хавкудокупать“, проклинала солдатня последними словами и неуемное афганскоесолнце.В конце концов не выдержал Шарагин эту монотонную и тупую болтовню,мешавшую ему спать, и коротким «за.бали!» оборвал разговоры солдат,после чего выпил воды из фляги и отвернулся в надежде заснуть, чтобыскоротать время до ужина.На смену одним голосам приходили другие, и отвлекали звуки эти от сна, даи не хотел Шарагин спать, мысли различные пробегали в голове еголейтенантской.…по сути своей, солдатня – это сброд, это оборванцы,отрыжка нашего общества, это… черт, как быстро одичала,очумела на воле, на выезде солдатня!.. пустячные, идиотскиемысли в голове почти каждого, от этого и чушь словеснаявысыпает из каждой пасти… но если наш боец настолько тупи бестолков, что же говорить о «соляре»?.. у мотострелков
  • 32. вообще одни дебилы служат!..– Чистяк, в натуре, муха не.блась! – как бы в подтверждение мыслейШарагина крикнул восторженно кто-то из солдат.– Шиза косит наши ряды! – завопил другой.…оболтусы великовозрастные… идиоты!..Жизни проходимцев, типа Прохорова, разгильдяев и жлобов, типа Титова,затравленных салабонов, типа Мышковского, Сычева и Чирикова, хохмачей,вроде Панасюка, и прочих характерных и нехарактерных личностей и неличностей последнего и промежуточных призывов, принадлежали Шарагину,вернее сказать, он приписан был к этому сборищу характеров, называемомувзводом, и благодаря ему делался взвод боеспособным, и обязан был онежечасно, ежеминутно, ежесекундно думать о взводе, о людях, переживать иволноваться, нервничать, принимать решения, от которых зависело, вернутсясолдаты из Афгана домой или нет.Можно было до бесконечности ругать этих призванных с разных уголковстраны Советов на действительную военную службу пацанов,…«слонов» безмозглых…но Шарагин ругал их сейчас про себя, так же, как порой ругал и вслух, запровинности и за мелочи, на которые солдаты плевали, но которые запростоприводят человека на войне к гибели, ругал, и, в то же время подспудносимпатизировал каждому в отдельности, грустил, когда оттрубив два года,покидали его взвод окрепшие парни, будь то в Союзе или здесь, в Афгане.Ценил Шарагин то необъяснимое и уникальное явление природы, что зоветсясоветский, русский солдат.…откуда берутся у советского солдата порой полное равнодушие ксмерти, храбрость безграничная, отчаянная отвага?… у афганскоговояки совсем не так, попробуй сказать ему, что надо ехать изКабула в Кандагар, он же ни за какие деньги не поедет,каждый из них, из афганойдов, только за собственную шкурудрожит, а мы охраняем их покой, мы за них всю грязнуюработу делаем, мы пашем тут, как папа Карло… потому чтоони все трусы, а наши пацаны рвутся в бой…
  • 33. что это – романтика? да нет, насмотрелись они, и почему-тоопять лезут… дурость? не дураки они, чтобы так простожизнью разбрасываться… долг? нет, это для газет, пустыеслова… безрассудство русское? отчасти… не понять этоникому… также как не понять никому загадку русской души,не разгадать… огромная, глубокая, необъятная, как нашастрана… неуправляемая, непредсказуемая… только врусской душе, столь противоречивой, уживаютсяодновременно какая-то небывалая широта, искренность,открытость, сентиментальность, подлость, подхалимство,низость, покорность рабская, самоотверженная любовь кближнему и неуважение полнейшее к человеческой жизни…особенно для тех, кто наверху, человеческая жизнь теряетвсякую ценность, особенно в Москве, для тех гадов, которыепротирают штаны в штабах… они не разбирают нас поименам и фамилиям, а лишь по батальонам, полкам,дивизиям считают людей……хватит, Шарагин, философствовать, делом надо заниматься,войной, а не рассуждать… с чего это я начал? ах, ну да – обезмерной храбрости советского солдата…Как бы не уводил себя с философского лада Шарагин, все возвращалсяобратно в раздумья. Перевернулся на другой бок, и стал разглядывать бронюБМП, облазившую зеленую краску, прилипшую, высохшую грязь, толстыйслой пыли, такой же в точности, как и у него в легких.
  • 34. Люди советские в Афгане давились пылью, захлебывались, и отхаркивали ееиз себя вместе с вязкой, нездоровой, как гнойной, желтой слюной.Неожиданно для себя он подумал, что упоенье войной, романтика сраженийначинают накапливаться в людях с детства, когда обрушиваются на ребенкакипы книг о войне, мозги едва успевают переваривать героические фильмы,где солдат – непременно победитель, где убивать врага – здорово.…носятся с ясельного возраста по улице карапузы сдеревянными автоматами: пах-пах, ты убит!.. нам никто,никогда не рассказывал, что такое настоящая война, ни водной книжке никто не написал, что война по природе своей –вещь наигнуснейшая… Великую Отечественную войнуидеализировали, создали из нее фетиш… да, мы победили,но чего нам это стоило!.. я от деда многое узнал… но об этомни в книгах, ни в газетах никогда не напишут!.. и выходит, чтожертва в десятки миллионов жизней обоснована, и вместотого, чтобы осуждать того, кто допустил такие чудовищныежертвы, осуждать людей, которым было наплевать, тридцатьили сорок миллионов будет потеряно ради победы, мызанимаемся популяризацией подвигов, готовим следующеепоколение к самопожертвованию… мое поколение хорошоподготовили, поэтому мы и здесь, поэтому наш советскийсолдат и показывает в Афгане чудеса героизма…Пропитавшись надуманными, сладкими, поверхностными и неправдивымиобразами войны, мальчишки с деревянными игрушечными автоматаминачинают рваться в бой, мечтают попасть на войну, все равно на какую.…и, к сожалению, большинство из них так и не расстаются с
  • 35. этими детскими иллюзиями, взрослея… стоп! отставить!тогда выходит, что мы не умеем жить без надрыва, безпроявлений героизма, нам всегда нужен враг, которогонепременно надо уничтожить… получается, что все мы, всястрана, только и ждала очередную войну, вроде Афгана?..Стоило солнцу приспуститься с зенита, как солдатня, затихшая было накакое-то время, ожила, продирая сонные глаза, зевая, выползла из нор, авместе с ожившей солдатней вновь зарождались подколы, смех, ругань,окрики.Накануне, при выдвижении роты к будущим позициям, бойцы схулиганилималость, добыли дополнительный паек, и весь первый день, покаокапывались и прятались от «афганца «, скрывали от командира.На узкой горной дороге, боевые машины пехоты врезались в стадо коз.Пастухи, один взрослый, подозрительным еще показался Шарагину, крепкий,…точно «душара»… в тылу у нас останется, гад…а второй – мальчонка, гнали животных навстречу. Афганцы перепугались,что подавят шурави коз, засуетились, забегали. Шарагин остановилбээмпэшки. И вот в этот самый момент шустрый и наглый оператор-наводчик на головной бронемашине, ефрейтор Прохоров, открыл сзадидесантный люк и схватил козленка.Шарагин в тот момент ничего и не заметил, только обернулся, услышав какстукнул, закрываясь, тяжелый люк, и подивился, что одна коза подбежала иначала бить рогами по броне.…глупое животное… чем ей наша бээмпэ не понравилась?..Просидел козленок в машине, грызя втихаря мешок с картошкой.Наполовину слопал, чуть было к тротиловым шашкам, которые держали длярытья окопов, не подобрался. За пожиранием дефицитной картошки изастукали козленочка Прохоров с Панасюком, выволокли, матеря, из БМПпод восторженные вопли бойцов.Жалкое, напуганное животное шарахалось в кольце ног и отбрасываемыхлюдьми теней, пока здоровяк Титов не повалил его наземь, подмял и неприрезал штык-ножом.
  • 36. На всех, естественно, свежего мяса не хватило. Молодым пришлосьдовольствоваться перловой кашей, но и ее уплетали вечно голодные чижарырезво, с чавканьем и отрыжкой, шустро уминали, вылизывая и ложки, икотелки, торопились набить пузо харчами, пока кто-нибудь из старшихтоварищей не сдернет с места.С почтительного расстояния наблюдали они, как смакуют старослужащиекозлятину, обсасывают каждую косточку, картошечкой печеной закусывают:ворошат ее палкой в золе, выкатывают горяченькую, сдирают обгоревшуюкожицу, а белую начинку в рот, и опять жадно мясо лопают.– Сейчас бы, это самое, портвешка, а Панас? – облизнул жирные пальцыефрейтор Прохоров.– Не трави душу! Вот в Союзе от вольного погудим! И портвешок и водярынакатим!– Ой, бля, оттянемся, на фиг!– Вернемся в полк, и.издец, больше с койки не встану. До самого дембеляпальцем не пошевелю! – Панасюк откусил кусочек картошки. – Если б не этибоевые, сейчас бы к отправке в Союз готовились…Притихли, дожевывая засохшие галеты, молодые бойцы, прислушиваясь кдедовским фантазиям, завидуя.– Эй, Чирий, чего хлопаешь.блом у костра, почему чая не вижу, сыняра?! –закричал Прохоров. – Эх, салабоны! Вам тут еще до демобы дрочить идрочить, – заржал он, – а дедушки Советской Армии через месячишко такоевытворять будут! Ну, бабье, берегись! У нас, я тебе, это самое, ужерассказывал, прикинь, целое общежитие женское под боком, каждый вечер –новая лялька, – лепил он с ходу и сам верил в собственные выдумки. –Помню, это самое, слышь, Панас, помню, на танцы придешь, ляльку какую-нибудь снимешь, а по дороге до общаги, ясное дело, это самое, бля, в кустахее где-нибудь зажмешь, проводишь, бля, а из окна другая машет, давай, бля,лезь ко мне ночевать. Прикинь, какая, бля, на фиг, житуха была!– Горазд ты.издеть, Прохор! – не выдержал Титов. – Все полтора года, чтотебя знаю, мозги этими общежитиями канифолишь, а сам, бля, поди, бля, доармии и за сиську не держался, бля.– Сам ты, бля, не держался! – завелся с пол-оборота Прохор, впрочем,соображая, что сейчас припрут его к стенке за явное и наглое вранье.
  • 37. – С таким свистком, как у тебя, на бабу, если и залезешь, так все равноничего она не почувствует. Как карандаш, бля, в стакане! – добилозабоченного приятеля Титов.– Ты откуда знаешь?! – насупился Прохор.– Велика военная тайна! В бане что ль не мылись?!– Чирий, бля! Мать твою…! – заорал ефрейтор Прохоров на сидящегонедалеко солдата. – Мы сколько, бля, будем чай ждать! Готов? Так неси, бля,сюда, пока я, бля, не встал! Считаю до трех… Раз, бля… Два, бля…Худосочный, белобрысый боец Чириков схватил голыми руками горячиекружки, подбежал на счет три.– А где, бля, джем, бача? – въелся в него глазами Прохор.–?..– Считаю до одного с половиной! Время пошло! Раз…– Да ладно, – вмешался Панасюк. – Свободен Чирий! – и после того, как боецотошел, добавил: – Загонял бачу. Он только сменился. Пусть отдохнет! А тона посту фазу давить будет, заснет и привет.– Пошли вы все на …! – обиделся Прохоров, сорвался с кружкой чая, цедя находу: —.бтыть, друзья, бля, называется! Да если б я, бля, козла этого нес.издил, вы бы щас тут все … сосали!– Постой! – крикнул вдогонку Панасюк.– Пусть идет, – махнул рукой Титов. – Через пять минут отойдет.Хлюпали чифирно-черный чай, что перекипятили на самодельном мангале –цинковом ящике из под патрон. Обсуждали, как будут делать праздничныйторт из печенья и сгущенки. Принято так, чтоб на дембель торт самодельныйприготовить. Традиция. Сладкие думы о дембеле отражались на лицахПанасюка и Титова, а Прохоров, подколотый и уязвленный друзьями,слонялся по позиции, прихлебывал чай, обжигая губы об алюминиевуюкружку, покрикивал то тут, то там на молодых.Отдыхавший после ужина с сигаретой во рту Шарагин услышал одиночныйвыстрел.– Ну-ка, узнайте, кто стрелял и доложите! – приказал он рядовомуМышковскому, который вздрогнул от выстрела, а еще больше от резкогокомандирского голоса.
  • 38. …физиономия такая, будто в детстве лицом на асфальт упал… онтерпит, который уж месяц терпит дедов… ничего, Мышковский, мысделаем из тебя десантника…– Ефрейтор Прохоров стрелял, товарищ лейтенант, – доложил запыхавшийсяот бега солдат. – Чтобы духи из кишлака нос не высовывали. Профилактика,сказал.Прохоров уселся на позиции со снайперской винтовкой, скомандовалзашуганому бойцу:– Бурков, бля! Пулей к сержанту, скажи, что я зову сюда.– Так я на посту, мне нельзя…– Что-о-о? О.уел в атаке, бача! Одна нога здесь – вторая там!Вначале, для разминки, баловались – по камням, по кустикам палили,пристреливались с высоты горки. Надоело просто так. Предложил тогдаПанасюк спор, чтоб веселей было:– На пять чеков, давай! Давай, Прохор, кто, бля, ишака того завалит.Прохоров промахнулся, расстроился, обозлился вконец. Панасюк, которыйишака шлепнул с первого выстрела, отвалился назад, на камни, вытащил изпачки губами сигарету, а неудачник-дедушка, весь на взводе от досады,рыскал прицелом по кишлаку, надеялся, что высунется кто-нибудь живой,животное какое домашнее в прицел попадет или афганец, и тогда можнобудет по новой с Панасюком замазать, пять чеков, целых ПЯТЬ чеков!отыграть.Шарагин после чая пошел отливать, и следил, как возятся с винтовкойдедушки, как надулся, выпучил глаза и покраснел Прохор, как полез вкарман, вытащил и протянул сержанту деньги. Застегивая на ходу пуговицыширинки, побрел он к стрелкам. Захотелось самому пострелять.– Прохор, гляди, старуха выползла! Нет, чуть правее, – подсказывал сержант.– На тех же условиях? – заволновался Прохор.– Конечно! Война идет – не.уя по улице гулять! Так ведь, тварыш лейтенант?– Кишлак все равно приговоренный, – добавил Титов. – Сколько уже долбилаего артиллерия. Духовский кишлак, правильно, товарищ лейтенант?
  • 39. – Пожалуй.– Щас, бля, сделаем душару! – веселился Прохоров.Солнце клонилось к закату, и женщина в парандже отбрасывала длиннуютень, которая тянулась следом, цепляясь за дувал, словно не пускала, зная,что случится беда.– У-у-х! – улетел в кишлак 7,62.Старуха застыла, будто задумалась о чем-то, и стекла на землю,перевернулась на бок и замерла навсегда.– Не долго мучалась бабуся! – заржали подтянувшиеся к позиции солдаты.– Может вы теперь, тварыш лейтенант? – предложил Панасюк. – Я вам,хотите, разрывной заряжу?.. – А сам отошел на несколько шагов за сияющимот успеха Прохоровым, отдал ему пять чеков. Так и остались они стоять,наблюдая, как устраивается на спальном мешке командир, как, широкораскинув ноги, ищет упор локтями.– Вон, вон там, товарищ лейтенант, слева у дувала, – подсказывалприлипший к биноклю Титов. – Дух у дувала, видите?– Вижу…Не остановил вошедших в раж дедов, согласился молча, что кишлакдуховский, приговоренный значит к смерти, и нечего поэтому жалетьжителей. Согласился, и потому теперь сам стал участником этой «игры»,лежал с винтовкой, уставившись сквозь прицел на старика, которыйвыглядывал время от времени из-за дувала.…прав Панасюк: война идет – не фига по улице гулять…война идет, значит либо мы их всех уничтожим, либо они насприкончат… ведь эти же самые «мирные жители», и стар имлад, ненавидят нас, дай им шанс – кишки вилами выпустят,намотают на вилы и оставят всем напоказ… духам, суки,помогают, шляются туда-сюда, вроде на поле идут работать,а сами, твари, замыкатели на фугасах расставляют…
  • 40. Шарагин прицелился, и все-таки решил для себя, что не станет убиватьстарика, что выстрелит над головой, и на выдохе потянул на себя курок.Стрелял он из винтовки лучше всех на курсе. Попасть с такого расстояния несложно – больно уж легкая добыча.…живи дед…– Спорнем, промахнется… – шептались за спиной у командира бойцы.–…– Сдрейфил?– Нет… Давай, на десять чеков, – голос Панасюка.Шарагин вновь прицелился. Капелька пота отделилась от волос, поползламимо уха, соскользнула на щеку и дальше на приклад винтовки. Он затаилдыхание. Он не понимал, отчего вдруг засомневался. Кожей пальцевчувствовал Шарагин, как упрямится курок, уперся, не соглашался.– …долго целится, бля, точно мазанет, – дразнил голос Прохорова.Грохнул выстрел. Старик оторвался от дувала, протянул, падая вперед всемтелом, пару шагов по инерции.– Ха! Загнулся! – возрадовался Панасюк.– Вот это класс! Точно в чайник! – поддержал Титов, впившись биноклем вкишлак. – Голову снесло, как не бывало! Осталась одна челюсть на шеевисеть!..***Бронемашины зажали селение в тиски; заковыриваясь вовнутрь, полезли напрочесывание кишлака десантники. Солдатики группами растекались попыльным кривым улочкам.…пустой кишлак, точно пустой… и артиллерия лупила понему… давно все ушли отсюда… хотя, кто их знает?..У крайнего дувала лежал ишак, вздувшийся на солнцепеке от гнилых соков исмахивающий на бочку, к которой прикрутили для потехи резные балясины –ноги. Животное источало удушливый запах, и пакостный, липкий душок этотрасползался на десятки метров.
  • 41. Сдерживая рвотные порывы, солдаты обходили его стороной, будтоопасались, что затвердевший, как цементная стяжка, набухший до уродстваишак, вдруг лопнет и окропит их вонючей трупной гнилью.Цепочки вооруженных людей втягивались в кривые улочки, где не хватило бпростора для бронетехники – непременно застряли бы БМП, и сделалисьлегкой добычей.Новички, пугливо озираясь, крадучись, бочком, выставив вперед темно-стальные, переливающиеся на солнце стволы, ожидая в любую секундунападения, стопорили движение, подпирая спинами глухие стены дувалов.Без опыта, действуя лишь на страхе и азарте, замешанном на тревоге переднеизвестностью, они надеялись только на реакцию, рассчитывалинезамедлительно застрочить, и выпустить весь магазин.Бывалые же бойцы, как хищники, прислушивались, оценивая каждоемгновение свое положение относительно вероятного противника, тут жеприкидывая наилучшее и наиближайшее укрытие, чтоб, если уж и выстрелиткто, то первым делом юркнуть туда; нутром внюхивались они в настроениекишлака, в дыхание его, и выверенными движениями лезли глубже, чтобызакончить «чистку», и вырваться из молчаливого, затаившего на советскихзуб, чужого саманного царства.Шли скоро, но осторожно, опасаясь мин и растяжек. Щупали глазами землю.Лабиринты дувалов уводили в самое чрево кишлака.Частично поселение развалилось от артобстрелов: рухнули некоторыекрыши, попадали серые глинобитные стены, на месте окон зияли чернымипятнами дыры. Кое-где, на внешне уцелевших домах, висели маленькиекитайские замочки – верный признак, что хозяева ушли, сбежали, предвидянедоброе, но надеялись когда-нибудь вернуться.– Проверить!Вышибли дверь.– Сычев, за мной, – командовал Олег. – Титов, Мышковский! Проверитьнапротив, во дворе.– Все чисто!– Съ.бались духи!..Капитан Моргульцев снял панаму, вытер рукавом пот со лба, развернул наброне карту:
  • 42. – «Чесать зеленку» – все равно что редкой, бляха-муха, расческой выгонятьиз головы вшей… Ладно… С этих направлений будут действовать афганскиечасти. Нам приказано двигаться вот здесь, – он ткнул пальцем в закрашенноезеленым цветом пятно с прожилками дорог.– Ну их в жопу, «зеленых»! – Чистяков харкнул и сплюнул сквозь зубы,раздавил плевок ботинком. – Что мы без афганцев не можем? Всех духовраспугают!…хочет в последний раз кровью напиться, а духов нет, некогоубивать….Мелькнула догадка у Шарагина.– Товарищ старший лейтенант! – взвизгнул замполит. – Хватит выё… – оноборвал себе на полуслове, – хватит настроение показывать! Это нашибоевые союзники!Чистяков прикусил губу, исподлобья глянул на Немилова, выпалил:– Тебе что, блядь, больше всех надо?!– Отставить, бляха-муха! – вмешался Моргульцев. Он поставил каждомувзводному задачу. – По машинам!– Я это так не оставлю! – возмущался замполит. – Я не посмотрю, что емузаменяться! Это что же за пример для остальных?!– Не трогай его, – посоветовал Моргульцев.Бээмпэшка Шарагина перепрыгнула через арык, краем брони резанула дувал,заспешила прочь от кишлака.Они полезли дальше в долину, и в «зеленку», вдыхая нездоровую, жирнуюпыль брошенных духами кишлаков, распахивая гусеницами бронемашинбывшие духовские владения, вытесняя и преследуя духов; и продвижениемсвоим отбрасывали банды от насиженных мест, выдавливали из долины,гнали на подобных себе же охотников, хотя и знали, что, как толькозакончится операция, и уйдут, те духи, что вырвались из кольца, и новые сними, вернутся, и обживут все заново, и никогда не будет в этих краяхглавенствовать революционная власть.Неподвластные, непокорные, замеченные в измене и неверности, иногдапросто по ошибке, свойственной военному времени, кишлаки методичнообрабатывались советской авиацией и артиллерией. Орудийные залпы
  • 43. валили, выкорчевывали мусульманские надгробья, трепещущие на ветруфлаги. Потрошили снарядами кладбища и жилища нехристей, очищалиафганские горы, и равнины, и пустыни от душманов, от скверны, расчищаяместо для строительства новой, светлой жизни. Надеялись шурави когда-нибудь окончательно стереть мятежные селения. Кишлаки рушились, горели,разваливались, но почему-то не исчезали совсем. Как зарубцевавшиеся язвылежали они на горных склонах, и в «зеленках», и вдоль дорог, – немой укор,зловещие и не прощающие того, что с ними сделали, готовые отомстить зажестокость, с которой в одночасье, без сомнений и колебаний, расправлялисьс ними пришедшие с севера, привыкшие всегда поступать по-своему шурави.За длинным, местами сильно понадкусанным, словно яблоко, дуваломодиноко торчало корявое дерево, обезглавленное во время бомбо-штурмового удара, но живое еще. Оно пугливо выглядывало послеураганного обстрела.…как тот старик из-за дувала…Привычное, относительно безопасное течение жизни, сопровождавшеесягулом солярных двигателей и дрожью брони, вдруг оборвалось. Из-за дувалапо первой БМП шандарахнул гранатомет.…будто огненный шар…отделился от дувала, рядом с тем местом, где торчало дерево, а черезмгновение броня под Олегом вздрогнула. Угодили в каток, машина разулась– слетела гусеница.Тю-тю-тю… свистели от обиды промахнувшиеся духовские пули. Солдатысыпались вниз, жались к земле, распластались в пыли, ныряли под гусеницы.Каждый хоронился как мог.Захлебываясь от ненависти и желания покосить побольше людей, оголенных,раскрывшихся в прыжке с брони, колотил пулемет.Сержанта Панасюка срезало на лету. Он спружинил с машины и рухнул тутже вниз мешком, брякнулся на спину; каска укатилась прочь, рука вцепиласьв автомат.И вскрикнуть не успел сержант, только едва слышно, как-то для себя одного,крякнул, прежде чем натолкнулся всей тяжестью длинного костлявого телана твердь земли.В накатившейся предсмертной тишине впервые за полтора года войнырасслабился и успокоился сержант, будто домой вернулся и завернулся водеяло, укутался с головой и заснул.
  • 44. Подполз здоровяк Титов, уволок его за БМП, содрал броник и тогда толькоувидел проступившее на ткани красно-черное пятно.Бой отделил взвод от остального мира, оглушив автоматными очередями,ослепив разрывами; густым роем метался свинец.Шарагин растратил второй рожок, заменил его, обернулся, не понимая,почему молчат пушки БМП. Башня ближайшей крутилась вправо-влево.Контуженый, словно пьяный, Прохоров не разбирал откуда ведется огонь,где засели духи. Наконец, наугад, залепил очередь: К-бум! к-бум! к-бум!К-бум! к-бум! с запозданием изрыгнула в кишлак несколько снарядов ивторая боевая машина пехоты.…так им сукам!.. за.уячь еще разок!..пока не очухались!..Легче сразу стало на душе. Теперь колошматили в ярости из всех стволов.Покрывшись разрывами, кишлак смолк. Видимо духи отходили. Но солдатыпродолжали поливать местность из всех имеющихся в наличии видоворужия, будто осатанели. Затем стрельба угасла, поочередно затихалираскалившиеся стволы автоматов.Смерть, уже было навалившаяся из ниоткуда, почти восторжествовавшая,отступила из-за ожесточенного упрямства солдат, успев прихватить, утянутьсержанта Панасюка.Он лежал с еле угадывавшемся на лице выражением то ли обиды, то лидосады, поджав ноги и переломившись в поясе, как сухой треснувший сучок,жалкий, хрупкий, простреленный в бок, как раз в то место, где не прикрывалбронежилет.Шарагин психовал, материл радиста, тот, брызгал слюной, вызывал вертолет.Небо-то было чистое, ни облачка, а вертушки не шли. Время бежало,вырывалось из под контроля, и вместе со временем, вместе сбыстротекущими минутами, жидкими циферками сменявшими друг друга накупленных к дембелю часах на руке сержанта, черных, кварцевых часах втолстом пластмассовом корпусе, вместе с теми минутами гасла всякаянадежда.– Где же они, гады! – метался Шарагин, и никто не мог его успокоить. – …уменя «карандаш» загибается! – кричал он в пустоту эфира.Титов, Прохоров, другие солдаты поочередно всматривались в далекийперевал, надеясь выискать вертолеты, и переводили взгляды на Панасюка,замечая, как отчаливает он, не попрощавшись, на тот свет, как сдается,
  • 45. оказавшаяся в тупике, не в силах ни за что зацепиться, жизнь. Испуганнотаращили глаза на умирающего товарища молодые бойцы, словно и непризнавали его больше, настолько беспомощным, безвластным над нимитеперь выглядел сержант.Солдатня разбрелась, курили, жевали сухпаи, приглушенно разговаривали, икаждый про себя думал: во, бля, не повезло…От бессилия сделать что-либо, взводный моментами впадал в отчаяние.Когда сержант последний в жизни раз приоткрыл глаза, Шарагин подумал:…все будет хорошо… погодь, не умирай только…Хотя очевидно было, что не выкарабкается сержант; и в ту же секунду где-тои вовсе запрятано пока, намеком, тоненькой иголочкой едва заметно укололамысль о смерти собственной, от которой он тут же, естественно, отмахнулся,не веря и не соглашаясь с подобной участью, однако, на всякий случай,пожелал самому себе концовку быструю, без мучений.За пятнадцать минут до прихода вертушек Панасюк умер. ЛейтенантШарагин сидел рядом с мертвым бойцом, сам изможденный, опустошенный,молча проклиная впервые за время службы в Афгане войну, ругал себя,мучился, будто мог он остановить те пули, что впивались в человеческиетела, или разогнать туман на другом конце перевала, чтобы быстрей пришливертолеты, и успели донести до госпиталя сержанта.Глава четвертая ЧИСТЯКОВЕпимахова он впервые увидел, когда вернулся в полк после проводкиколонны, и усталый тащился к модулю, мечтая только о двух вещах – успетьпомыться в бане и опрокинуть стакан водки. Женька остановился в городе,купил в дукане несколько бутылок. Как чувствовал, что проставлятьпридется.Новичок в лейтенантских погонах, одетый в «союзную» форму, которую вАфгане давно не носили, заменив ее на специальную – «эксперименталку»,так сказать для новых военно-полевых условий, следовал за солдатом кштабу полка. Солдат нес чемодан, перекосившись под его тяжестью, и сумку,а лейтенант, зажав под левой рукой шинель, в свеже скроенном кителе,ступал следом.…никак заменщик Женькин прибыл…Шарагин отпер висевший на двух загнутых вовнутрь гвоздях китайскийзамочек, купленный в дукане после того, как они потеряли единственныйключ от врезного замка, и вошел в тесный предбанник.
  • 46. Поставил у стенки автомат, опустил на пол рюкзак, дернул устало шнурки,принялся стягивать с ног ботинки, и, ленясь наклониться и расшнуровать доконца, цеплял носком за задник, пока не стащил с одной ноги. Затем то жеповторил со вторым ботинком. Отбросил занавеску, отделявшуюпредбанник, в котором с трудом умещался один человек, протиснулся вкомнату. Здесь, с прилепленными к стенам фотографиями родных,картинками из журнала «Огонек», жили взводные и старшина роты.В комнате стояли стандартные железные кровати вдоль стен, стол, три стула,покосившийся без дверцы шкаф для одежды. Под окном тянуласьотопительная труба и тонкая, плоская батарея, которая не раз протекала,потому как насквозь проржавела. Из батареи в нескольких местах торчаливыструганные деревянные клинья, забитые в места, где вода вырываласьнаружу. Зимой они часто мерзли, кутались в бушлаты, и нагревателисамодельные не помогали. С потолка свисала одиноко лампочка Ильича.Бушлаты висели на вбитых в стену гвоздях. На столе, рядом с двухкассетныммагнитофоном, разбросаны были старые газеты, пепельницу заменяланаполовину обрезанная жестяная банка из-под импортного лимонада «Si-Si».…полотенце взял, мыло, сменное белье… порядок…Форсунка с боку бани молчала, остывала.…опоздал…Обычно она громко шипела, выбрасывая пламя, нагревала парилку. Шарагиносвободился от задубевшей формы, пропахшего потом и соляркой белья,давно не менянных, с дыркой на большом пальце, вонючих, прилипших,присохших к усталым от путей-дорог ног носков. Выбрасывать их он не стал.Постирал вместе с бельем, повесил сушиться в парилке. Вода текла из соскадуша чуть теплая, без напора, и, тем не менее он наслаждался. Стоял минутпять, будто хотел пропитаться насквозь, тщательно смывая, соскребаямочалкой с тела въевшуюся грязь, снимая накопившуюся за время боевыхусталость и нервозность, мылил опушившуюся голову.…еще раз что ли побриться наголо? хватит…Стоя под холодным душем, скоблил он щеки, ругался, что плохенькоепопалось лезвие, сразу же затупляется от жесткой многодневной щетины.…отряд не заметил потери бойца… даже как следует расквитаться сдухами времени не хватило… духи хитрые попались, уходили от боягорными тропами, подземными ходами… а Чистяков своего добился,
  • 47. пострелял напоследок… батальонная разведка в плен взяла троих…одного душка шлепнули по дороге…Гибель Панасюка все эти дни преследовала Шарагина своей простотой инеожиданностью, а война, ранее наполнявшая воображение особымколоритом, целой гаммой восторженных красок и увлекательнымразнообразием звуков, обрела поблекший, почти однотонный окрас.Если раньше она подразнивала и манила беспорядочной стрельбой,попугивала издалека разрывами снарядов, предупреждала о скрытойопасности минными подрывами, которые оставляли контузии, но некалечили, и не убивали, то теперь впервые царапнула за живое, резанулаочень больно и всерьез. Война вдруг не на шутку навалилась отовсюду,серьезная, настоящая, беспощадная. Отныне стала подглядывать за каждым вотдельности смерть, бродить рядом, шептать что-то, неприятно дышатьхолодком в шею.Баня остывала. Шарагин плеснул несколько ковшиков на камни, лег наверхней полке, потянулся, закрыл глаза, расслабился. И чуть было не заснул.Однажды подобное случилось с Пашковым, который, крепко выпив,отправился париться да и заснул на верхней полке. Если б не приставленныйк бане боец, Пашков бы в вареного рака превратился. Прапорщик, когда егодобудились, чуть шевелил усами, и никак не мог сообразить, где же он.Потом неделю пил только минеральную воду. Когда Шарагин достаточноотмок и отмылся, и свежесть в теле и мыслях ощутил,…будто заново родился…и вышел в раздевалку, и уже стоял на деревянных настилах, босой, в однихтрусах, тогда и заломило всего внутри, скрутило. Заговорило мужское.Чтобы не оконфузиться перед другими офицерами, пригнулся, сел на лавку,поскорей натянул брюки.Последние месяцы он и забыл про это, а нынче, после бани, потянуло наженщину. И так сильно, что зубы скрипели!…двумя руками не согнешь…В полку женщин по пальцам пересчитать можно, да и те давно всераспределены. Спарились, пообжились с офицерами, не подступиться.Шарагин оделся, вышел на улицу, закурил.…«слону» легче!.. те из них, кто позастенчивей, чтоб не застигли
  • 48. врасплох, дрочат скрытно, на посту, когда еще солдат одиностанется? или в сортире, по соседству с говном… а мнечто делать? за деньги я не умею… только водкой остается глушить!.. уЖеньки как-то легко получается, без разведки – в бой, и одержалпобеду над очередной барышней… и на следующий день забыл, а ятак не могу……что вообще нужно мужику на войне?рассуждал он, возвращаясь из бани,«жратва, ордена, водка и бабы!» – как говорит Моргульцев…со жратвой более-менее, орденов на всех не хватает,впрочем, как и водки, и особенно баб… завезли б навсех, чтоб не думать об этом!.. хорошо, хоть заменщикобъявился, нальют!..Дневальный на тумбочке вытянулся, доложил, что прибыл заменщикстаршего лейтенанта Чистякова, и что рота отправилась на прием пищи.Шарагин развесил постиранное белье, лег на кровать, повернулся к стене, кприколотому снимку Лены и Настюши. Серенький картон был неровнообрезан по краям до размера ладони, потому что некоторое время он носилего в кармане. Жена и дочка застыли в несвойственных, скованных позахперед объективом, чрезмерно прихорошившись перед съемкой.Безвкусный провинциальный парикмахер сделал Лене «стильную» прическу,спрятав ее шикарные, распущенные длинные волосы. Она накрасила зачем-то губы и ресницы. Широко посаженные, яркие, всегда ласковые, теплыеглаза, открытый лоб, чистое, трогательное лицо в данном случае застыли,будто заморозили Лену, сковали, напугали. Кроткая, беспомощная, носильная любовью к нему, и тревогой за него, она смотрела вглубь объектива,словно старалась заглянуть в будущее, в тот день, когда он получит
  • 49. фотографию, чтобы сказать ему о любви, и тревоге, и обо всем, что окружаетженщину, оставшуюся надолго без мужа, ушедшего на далекую войну.Настюше же нацепили пышные банты, напоминавшие уши чебурашки.…лучше бы дома снялись…В момент, когда «вылетела птичка», они, конечно же, думали о папе,служившем в далекой стране, и тревога эта непроизвольная запечатлелась.Раньше он никак понять не мог, чем так притягивают фотографии.Смотришь, бывало, на карточку, и все равно что путешествие во временипроисходит: на маленьком картоне выхвачено мгновение человеческойжизни, такое крохотное, что чаще всего и сам человек не заметил его, непридал значения, будто улетаешь в прошлое, начинаешь жить в иномизмерении.Он закрыл глаза и представил парикмахерскую, в которую они ходили – науглу, у вокзала, чуть ли не единственная в городе. Потом – как ждали вочереди, с квитанцией в руках, и ни раз подходили прихорашиваться кзеркалу, настраивались улыбаться, и затем, нарядные вышли из фотоателье ипошли домой по грязным улицам.… никак мама надоумила их фотографироваться…Пролежал он в покое недолго. Одиночество в армии – большая роскошь.Дверь заскрипела. Вошел старший лейтенант Иван Зебрев, командиртретьего взвода, и, в радостном ожидании предстоящей пьянки, сообщил:– Заменщик Чистякова прибыл, – и добавил свое любимое: – Улю-улю!– Знаю, видел.– Женька вне себя от счастья. Прикинь, пылинки, с парня сдувает. Умора! Ондаже в баню отказался идти, взял лейтеху под руки и скрылся в неизвестномнаправлении. Слушай сюда! Значит так. Мои «слоны», грым-грым, сегодня внаряде по столовой, все заряжено, все притарят сюда, честь по чести, послеотбоя. Посидим, старик, классно, грым-грым! Давно чего-то мы ненапивались. А? Ты чего-то сказал? Ты что, заболел?– Устал. Есть что-нибудь выпить, прямо сейчас?– Грым-грым, – Зебрев нырнул под кровать Чистякова, появился с бутылкойв руках. – Сколько тебе?– Грамм сто…
  • 50. Тяжело было пить технический спирт. Даже наполовину разбавленный сокомили водой, отдавал он то ли керосином, то ли резиной, вставал поперек горла,а после бутылки такой гадости, иногда, покрывались люди краснымипятнами.– Хавать пойдешь? – спросил Зебрев.– Нет, спасибо, Иван. Раз вечером будет закуска, не пойду.– Ну ладно, я пошел мыться, и на ужин.– Там вода заканчивается.– Бывай!Какое-то время Олег вновь остался наедине. Расслабившись от спирта, ондостал и перечитывал последние письма жены. Лена никогда, ни в жизни, нитем более в письмах, не жаловалась на сложности, писала только о хорошем,даже если этого хорошего было с крупинку за месяц, писала, что любит его иждет. Рассказывала, как смешно говорит Настя, как быстро она меняется, какзабавно наблюдать за детским восприятием мира, и непременно в каждомписьме не забывала обмолвиться, что дочка очень любит папу, скучает.Самому надо было сесть за письмо, но Олег никак не мог настроиться на это.На бумаге обычно складывались фразы общие, но теплые тем не менее,достаточные для человека близкого, переживающего разлуку и беспокойство.Он писал обычно сдержанно, коротко, из желания сберечь слова главные довозвращения.…Лена поймет, Лена простит немногословие…Вместить же в письме что-то скрытно-сентиментальное не решался из-занедоверия к армейским почтовым службам. Почта никогда не отличаласьаккуратностью, особенно в военное время. Письма из дома часто опаздывалина неделю, а на оборотной стороне дважды встречался штамп «письмополучено в поврежденном виде». Это означало, что его вскрывали,проверяли, возможно читали. Иногда письма вообще не доходили.Предполагали в таком случае, что какой-нибудь стервец-солдат на почте впоиске денег – а в конвертах часто их пересылали – распечатал письмо и,ленясь заклеить, выкинул.Грешили и на особистов, и он не хотел, чтобы про чужую любовь читалкакой-нибудь сотрудник особого отдела, желая узнать, о чем это там думаетгвардии лейтенант Шарагин.
  • 51. В казарме, стоило ступить старшему лейтенанту Чистякову на крыльцо,начался переполох, отдрессированно рапортовали один за другим бойцынаряда. Приучил он их к этому, по струнке заставлял стоять.Женька был «под мухой», раскраснелся,…где-то уже успел хряпнуть…вталкивал в комнату лейтенанта в союзной форме:– Олежка!.бтыть! Ты чего лежишь? Подъем! У меня сегодня праздник!Глянь, кого я привел – заменщика!– Очень приятно, Николай Епимахов, – проговорил новичок, застряв отнерешительности в предбаннике возле собственного чемодана.– Проходи, проходи, – затаскивал его в комнату Чистяков. – Садись, скороздесь будешь полным хозяином.– Куда?..– Да сюда, на стул. Стаканов надо побольше принести. – Суетился Женька.Он полез под кровать за бутылкой, удивился, что она уже почата. – От, бля,на полчаса отлучишься, кто-нибудь сразу на.бёт!– Что случилось? – не понял Олег.– Водку кто-то скоммуниздил!– Это я приложился.– А-а… Ну,.бтыть! Правильно, – одобрил Чистяков. – Ладно, чижара, питьпотом будем. Пошли тебе «хэбэ» все-таки получим. А то разгуливаешь пополку в союзной форме!На проводах Чистякова Олегу сделалось грустно. С Женькой были связаныпервые месяцы войны, Женька научил выживать в Афгане.Впрочем, и лицо нового лейтенанта Шарагину понравилось, и этообстоятельство частично сглаживало грустный настрой.Было в Николае Епимахове что-то детское, сразу располагающее, что-точистое, наивное – в глазах, и длинных ресницах, подкупала не наиграннаявосторженность, некоторая стеснительность, и то, как он намазывал на хлебтолстым слоем масло, а сверху – привезенное из дома варенье и сгущенку издополнительных пайков, и как запивал все это чаем, в который положилкусков шесть сахара.
  • 52. …интересно, как он вообще попал в армию?..Епимахов сменил-таки союзную форму, и теперь держался гордо, стараясь непомять выглаженную, но все равно местами топорщащуюсяэксперименталку. По сравнению с другими формами на офицерах в комнате– выцветшими от множества стирок, почти выбеленными, – она выделяласьзеленовато-желтой свежестью, пахла складской пылью.– Классная форма! – не мог нарадоваться лейтенант. Как маленький, играл онс липучками на карманах. – Удобная, и карманов столько придумали…– Удобная, – вставил Иван Зебрев, – только почему-то зимой в ней зелохолодно, а летом запаришься…Разливал Женька Чистяков, как виновник торжества, он же и тост предложилочередной:– За замену! Долго я ждал тебя, бача!…первые семнадцать тостов пьем быстро, остальные сорокдевять не торопясь…Примерно так обычно складывалось застолье.В коротких промежутках между тостами расспрашивали новичка о новостяхв Союзе: где служил, с кем служил.Десантура – это одно училище в Рязани и несколько, по пальцам можнопересчитать, воздушно-десантных дивизий и десантно-штурмовых бригад навесь Союз нерушимый, это как маленький остров, на который сложнопопасть и еще сложней вырваться, где все друг о дружке все знают: либоучились вместе, либо служили, либо по рассказам. Замкнутый круг.Десантура – это каста, это элита вооруженных сил, это жуткая гордыня, этострашнейший шовинизм по отношению к другим войскам.…десантура – это как мифические существа, спускающиеся снебес… нет нам равных!.. «десант внезапен, как кара божья,непредсказуем, как страшный суд»…– А водку, мужики, где покупаете? – в свою очередь решил расспроситьновых друзей Епимахов.– В дукане, – сказал Шарагин.
  • 53. – А-а? – Епимахов покосился на свой стакан. Перепроверил: – А я слышал,что часто отравленную подсовывают…– Не хочешь, не пей! – встрял Пашков. – У меня лично и-му-ни-тет, – оннарочно подчеркнул это слово, мол, знай наших, тоже ученые! –выработался.– Чего стращаешь бачу! – заступился Шарагин. – Не посмеют они в Кабулеотравленной водкой торговать. Все же знают, где покупали, в каком дукане.– Если что – закидаем дукан гранатами, – пояснил Женька Чистяков.Заканчивалась третья бутылка, когда пришел командир роты Моргульцев, ивместе с ним капитан Осипов из разведки.Дверь в предбаннике резко распахнулась, кто-то закашлял. Очевидно было,что пожаловали свои, и все продолжали разговаривать и пить, как ни в чем небывало, кроме лейтенанта Епимахова, который заерзал на месте, и отставилстакан, видно испугавшись, что в первый же день его застукали с водкой.Не в курсе пока был Епимахов, что любое появление в радиусе пятидесятиметров от модуля кого из полковых или батальонных начальников сразуфиксировалось натасканными, привыкшими стоять на шухере бойцами измолодых, и заблаговременно докладывалось офицерам роты, чтоб не попастьвпросак, не загреметь за пьянку из-за того, что какому-нибудь там придуркув политотделе не спится.Капитан Моргульцев был чем-то озабочен и от того слегка агрессивен:– Бляха-муха! Что вы мне наперстки наливаете. Достали! Ну-ка в стакан,давай, буде-буде, половину. Еще один стакан найдется? – прапорщик Пашковживо сбегал в умывальник, сполоснул кружку, поставил перед капитаномОсиповым. – Давай, мужики, рад, что все живы-здоровы! За тебя, Чистяков!– Когда едешь? – хряпнув стакан, спросил Осипов.– Теперь можно не спешить.– Я думал, прямо завтра умотаешь.– Завтра опохмелиться надо, передать все дела…– Дела уже давно у прокурора! – попытался сострить Пашков, который былна подхвате: открывал новые консервы, убирал со стола.– …выспаться, собраться, – не прореагировал на шутку Чистяков. – Зайти совсеми проститься…
  • 54. – А вечером опять нажраться! Ха-ха-ха! – подколол Пашков и заржал какконь на весь модуль.– Ты, Шарагин, кстати, своих расп.здяев пошерсти как следует. Чую, собаки,на боевых чарс надыбали. Бляха-муха! – сердито заметил Моргульцев. –Накурятся дряни… Старшина наш, сам знаешь, ни хера не делает, – кивнулон в сторону Пашкова: – Только гранаты умеет в скорпионов кидать…Все рассмеялись, кроме Пашкова:– Никак нет, товарищ капитан, обижаете. У нас все в ажуре, никаких залетов!– А вас не спрашивают, товарищ прапорщик! – рявкнул Моргульцев, – не.уявлезать, когда офицеры разговаривают!– Старший прапорщик… – поправил Пашков.– Это одно.уйственно! – выдавил ротный.Пашков никогда не обижался. Он был немолод и хитер, как все прапорщики.Моргульцев как-то заметил, что «прапорщик – это состояние души», что«весь мир делится на две половины – на тех, кто может стать прапорщиком, ина тех, кто не может». Ротный старшего прапорщика Пашкова любил, но налюдях кричал на него, чморил, как новобранца, обвинял во всех смертныхгрехах.Пашков пил махом, не закусывая. По возрасту он был старше всех офицеровроты, но алкоголь, который он потреблял в избытке, оказывал на него эффектомоложения. Удивительно, что и с утра никто не замечал, чтобы прапорщикмучился с похмелья.«Кость, – стучал пальцами по голове прапорщика Моргульцев, – что ейболеть!» На физзарядку Пашков выбегал после любой пьянки. «Не в конякорм», – обычно подтрунивал ротный, – «не наливайте вы ему, бестолкупереводите драгоценный напиток! На халяву старшина и „наливник“ сводкой одолеет за три дня запоя».Щеки прапорщика после определенной «разгонной» дозы розовели, как наморозе, он оживал и наполнялся энергией, как автомобиль, в пустой баккоторого залили бензин. И если б приказали в этот момент Пашкову, онподнялся б на вершину самой высокой горы в Афганистане, миномет бывтащил на спине, и дрался бы один против десяти душар, и победил бы!Любимым словом старшины было «Монтана». Оно означало все – иодноименную фирму выпускающую популярные у советских джинсы, ивосторг, и понимание, и согласие с говорящим, и радость, и счастье. Если же
  • 55. он был чем-то разочарован, то говорил: «это не Монтана!» Водка сегодняпоказалась ему чрезвычайно вкусной, настоящей, неподдельной, и ондовольно произносил, вытирая усы:– Монтана, настоящая Монтана!Пашков намазал на хлеб толстым слоем масло, положил сверху добрыйкусочек ветчины, откусил. От удовольствия скрытые под усами губывылезли наружу.– Якши Монтана! Дукан, бакшиш, ханум, буру! – на этом познания старшегопрапорщика в области местных наречий заканчивались.– Что вы сказали? – переспросил Епимахов.– Народная афганская пословица, – с умным видом ответил Пашков.– Дословно: «Магазин, подарок, женщина, пошел вон!» – перевелМоргульцев. – Больше ему не наливайте!– Это почему же?– Потому, что каждый раз, как я слышу от тебя эту идиотскую фразу, у тебязапой начинается!Иван Зебрев от водки морщился, и потому лицо его выглядело поношенным,усталым, и повторял:– Как ее проклятую, грым-грым, большевики пьют?На что Моргульцев, как правило, откликался:– Да, бляха-муха, крепка, как советская власть!По ночам Зебрев иногда, матерясь, командовал боем, отчего просыпалисьШарагин, Чистяков и Пашков; и все они понимали, ни разу не обмолвившисьмежду собой, что Зебрев, если не убьют его, будет следующим командиромроты, потому что в этом невеликого роста, невзрачном, сереньком на видчеловечке сидел упрямый, добросовестный офицер, который умением своими трудом, и преданностью армии поднимется по должностной лестнице докомандира батальона. Такие люди рождаются, чтобы со временем занять своеопределенное место в Вооруженных силах. Иван Зебрев родился для того,чтобы стать комбатом, и по всем законам он должен был остаться комбатоми в тридцать, и в сорок лет, и на пенсию уйдет, а комбат в нем жив будет. Наданном же этапе Зебрев мечтал о капитанских погонах, потому что, как онсам не раз подчеркивал, и в этот вечер повторил специально для Епимахова:
  • 56. – На капитанских погонах, грым-грым, самое большое количествозвездочек…Женька Чистяков всегда запивал водку рассолом. Отказавшись ототкрывалки, он локтем вдавил крышку на банке, большими пальцамиподковырнул ее, повыдергивал вилкой огурцы, словно рыбу в прудутрезубцем прокалывал, навалил огурцы в тарелку, а банку с рассоломпоставил подле себя, и никому не давал.Замкомандира роты по политической части старший лейтенант Немиловникогда не допивал до конца, оставлял на донышке. Немилова офицеры исолдаты роты не любили, не вписался замполит в коллектив. С первого дняон никому не понравился из-за маленьких, хитрых, вдавленных глубоковнутрь черепа, затаившихся глаз. По всему видно было, что приехал он вАфган из соображений корыстных и честолюбивых, и что в душе наплеватьему на сослуживцев, что презирает он всех. К тому же, будь он совершеннымтрезвенником, как порой следовало из пламенных выступлений насобраниях, товарищи отнеслись бы к нему с известной долей недоверия, но,тем не менее, возможно, простили б, сочтя за блажь, а поскольку Немиловвсего лишь рьяно играл в принципиального коммуниста, следовавшегоуказаниям партии и нового генсека, товарища Михаила СергеевичаГорбачева, провозгласившего решительную борьбу с пьянством иалкоголизмом, и повелевшего даже свадьбы проводить без шампанского,друзья-товарищи презрительно воротили от замполита нос.И все же, несмотря на надменность, высокомерие и показушные цитаты, небрезговал старший лейтенант Немилов выпивать по поводу и без, потому чтовыпить в Афгане всякому хотелось, но собственные деньги тратили на водкуне все. При этом он чаще всего в компании молчал, что, в свою очередь,только лишние подозрения вызывало.В целом отношение к политработникам было всегда неоднозначное, частонеуважительное, как к пятому колесу в телеге. Не любили их, и отодвинутьот себя старались подальше, отгородиться. Хотя, были и такие комиссары,что жили с командирами душа в душу, и дело делали исправно, игеройствовали на славу родине. Шарагин безусловно слышал о подобныхлюдях, но сам лично за время службы не встречал.Николай Епимахов после каждого тоста долго готовился, и, выдохнуввоздух, вливал в себя дозу с трудом, и по всему видно было, что он непривычен к выпиванию в больших количествах, но старается угнаться заостальными. Новичок пьянел на глазах.Моргульцев, у которого нижняя челюсть чуть выдавалась вперед, и которогодразнили из-за этого, подшучивали, что вода, мол, во время дождя в ротпопадает, закусывал огурцами, хрустел, и получал от этого неописуемое
  • 57. удовольствие. У него был смешной лоб бугром, и много «крылатых фраз» иподколов заключено было под ним.– Голова дана офицеру не для того, чтобы кашу есть, а для того, чтобыфуражку носить, – любил повторять ротный.Служил он в Афгане второй срок. О первых месяцах после ввода войск вдекабре 1979 года он никогда никому не рассказывал.На капитана Осипова изначально не рассчитывали в этой компании, нолегендарную «полковую разведку» приняли с радостью, вопреки известнойпоговорке, что непрошеный гость хуже татарина.– Непрошеный гость лучше татарина, – поправился Чистяков, когда увиделразведчика.Осипов глотал водку все равно что обыкновенную воду, и иногда подносил кносу луковицу и занюхивал. Недавно его разведрота накрыла караван сбольшим количеством оружия. И как нельзя кстати подоспел за прошлыезаслуги орден. Вот он и обмывал его, который уж день. Осипов был невысокростом, коренаст, крепкий орешек с жесткими волосами, подстриженнымипод ежик, с жесткими усами и чрезвычайно колючим и опять же жесткимвзглядом, взглядом одинокого волка. Даже будучи пьяным, разведчик нетерял эту жесткость в глазах, взгляд не мутнел, а делался еще более колким.– бтыть, Василий, покаж орден, – протянул Женька Чистяков руку. КапитанОсипов с некоторой неохотой расстался с наградой. Женька не собиралсярассматривать «железку», у самого был такой же. Чистяков хотел приятеляиспытать, и потому спросил: – Обмоем еще раз?– Чего? – не дошло до Осипова.– Давай еще раз, – Чистяков уложил орден в стакан и залил водкой до края,не пожалел для приятеля. – Ну-ка, слабо, блядь?– Не слабо!– Мой заменщик, – похлопал Чистяков по спине Епимахова и указал пальцемна разведчика: – Капитана Осипова не забывай, далеко пойдет. Легендаполка! Что там полка, – дивизии! Легендарный, блядь, разведчик!– Да ладно тебе!– Этот человек скоро Звезду Героя получит. Я, блядь, сам слышал,командующий объявил: «Кто, блядь, первый „стингер“ у духов захватит –сразу Героя даю!». Ты, бля, когда «стингер» захватишь, Василий?
  • 58. – Работаем над этим.– На, – протянул Чистяков стакан, и часть водки плеснулась через край. –Пей, Василий. Бог даст, и Героя получишь. Но это уже без меня. Я, на.уй,сваливаю отсюда… Хватит, навоевался! Всех афганцев не перестреляешь.Они, бляди, плодятся быстрей, чем мы успеваем их резать!Капитан Осипов углубился глазами в полный стакан водки так, как будторешил прыгать с высокого моста в реку и вдруг задумался: снимать ботинки,или ну их на фиг? Наконец собрался с духом и прыгнул… Он поперхнулся,но продолжал глотать. Волосы, подстриженные под ежик, будто напряглисьи встали торчком. На горле выпирал кадык, который ходил взад-вперед, какзатвор автомата, пропихивая водку. Стакан наклонился, поднялся вверхдном, вот уже орден осушился, заскользил по стенке, ухватил его довольныйкапитан Осипов зубами, расплываясь в улыбке, усатый, похожий на моржа.Взял орден пальцами, убрал в карман, откашлялся, и закусил кускомветчины, нарезанной по-мужски, толстыми ломтями.– Баста, – Осипов накрыл стакан рукой.– Хозяин – барин, – развел руками Женька, начавший разливать подследующий тост.– Свой литр я сегодня выпил… – докончил мысль разведчик. – Надо, господаофицеры, меру знать!– Вот и я об этом твержу постоянно, бляха-муха! – продолжил темуМоргульцев. – Выпили норму и по койкам!Несколько месяцев назад Моргульцев вел себя иначе, проще, по-приятельски, и не ушел бы, пока все не допили. Нынче же, когда метил надолжность комбата, выдерживал дистанцию, отгораживался от подчиненных.К тому же, капитан считал, что прибывший в его роту лейтенант долженначинать службу со строгости и порядка, а не с пьянства. Но запретитьпраздновать отъезд Чистякова он, при всем желании, не решился бы.Натянуто и нехотя просидел Моргульцев с четверть часа, однако, выпил заэто время порядочно. Наконец, он поднялся из-за стола, сославшись якобы надела, подхватил пьяного в дымину капитана Осипова. Засобирался иНемилов.…давно пора…На прощанье Моргульцев налил рюмку, с сильным выдохом опрокинул,рыгнул и на ходу уже подцепил последний в тарелке огурец, хрустнул:
  • 59. – Я пошел, мужики. Чтоб здесь, бляха-муха, порядок был! Шарагин, тысамый трезвый. Отвечаешь головой!– Не беспокойся, Володь! Все будет в порядке, – пообещал Чистяков.– Пока, Володя! – вторя Женьке, проговорил закосевший совсем от водки итехнического спирта, еле ворочая языком, и не соображая, что ротный еще неушел, лейтенант Епимахов. – Классный мужик наш ротный! И вы, мужики,все такие классные…– Встать, товарищ лейтенант! – вбежал с перекошенным лицом изпредбанника Моргульцев. – Смирно! Вы, товарищ лейтенант, что о себевозомнили?! Ты, лейтенант, сперва свою бабушку научи через соломинкусикать! Ты кому это тыкаешь, сопляк?! Я с тобой детей не крестил и набрудершафт не пил. Вы поняли, товарищ лейтенант?!Лейтенант Епимахов стоял, покачиваясь, собираясь что-то ответить, новместо этого икнул. Офицеры грохнули со смеха, разрядив обстановку.– Чего смешного-то? – не понял Пашков.После ухода ротного Епимахова передразнивали и копировали. Он сидел самне свой, в миг протрезвев, покраснев, как первоклассница.Все в комнате были пьяными.…а когда напьешься, еще больше хочется, замучил бы кого-нибудь в постели…Шарагин пил весь вечер по полной, налегая на закуску, и наблюдал, сампочти в разговор не вступая, за Чистяковым и Епимаховым.Лейтеха давился, но продолжал хлебать водку из опасения осрамиться передновыми товарищами. Он слушал рассказы о Панджшере, то и дело теребилпальцами пшеничного цвета усы, поправляя их кончиком языка, глаза его,несмотря на хмель, искрились интересом.Чистяков был ростом ниже Епимахова, но сложен покрепче, накаченный.Волосы его начали редеть, свисали на лоб короткими жидкими струйками,взгляд то медленно блуждал по комнате, скользил мягко, плавно, то замирал,тускнел. Когда он упирался этим взглядом в собеседника, он выдавал своивыцветшие, как форма, глаза, по которым не ясно было, переживает лиЧистяков то, о чем рассказывает, или нет.
  • 60. Вспоминал хмельной Чистяков про ранение, как выковыривали застрявшие вразных местах осколки, и указывал пальцем на глубокую ямку в сантиметреот глаза:– …Еще бы чуть-чуть, блядь, и в роли великого полководца Кутузова можнобыло бы сниматься.Историй разных о душманах Женька знал уйму, и с удовольствием повторялдля заменщика, дабы знал лейтеха, что здесь настоящая война идет, а не вбирюльки играют.Афганцев называл Чистяков «обезьянами» и неоднократно повторял, чтовырезал бы всех поголовно, будь на то его воля.– Всех-то за что? – напрягся Епимахов. – Крестьяне-то простые развевиноваты?…еще один приехал сюда правду искать…– За что? – взорвался Чистяков. – За то! За то, блядь, что твои крестьяненаших раненых вилами добивают! И на базаре отрезанные головывывешивают на обозрение! Скоты!…наивный мальчишка…Епимахов поерзал на стуле, затих, а Женька поведал ему, как пленного духарасстрелял, и Шарагин вспомнил, при нем это было, как всадил Чистяков вдуха весь рожок. Афганец валялся бездыханный, а пули ковыряли тело.…Женька смеялся, а потом сплюнул и попал духу на лицо плевком…Новому лейтенанту, безусловно, слушать про войну всамделишную былоинтересно, в новость, но и странно немного, жутковато. Жутковато не оттого, что боевые офицеры так запросто рассуждают о том, как убитьчеловека, и бахвалятся этим, и не от натуралистичности описаний, а изопасения, что нечто страшное произойдет и с ним, как с командиром взвода,о котором упомянул Чистяков – тот подорвался на первом же выезде. Как улюбого нормального человека, екнуло у Епимахова что-то внутри при мысли,что впереди еще два года войны, и может произойти все, что угодно,например на первых же боевых пулю из «бура» получить.– Старая винтовка начала века, – рассказывал Чистяков. – Духи из «буров» затри километра в голову попадают. Винтовки от англичан остались. Афганцыангличан в пух и прах разбили. Одну половину экспедиционного корпусавырезали, вторая от гепатита скончалась…
  • 61. Водка помогала перебарывать плохие предчувствия, и Епимахов, какзавороженный, слушал дальше. Сильно нагрузили его – и рассказами, испиртом.Для него в этот вечер был только один настоящий герой, один истинныйбоевой офицер – старший лейтенант Чистяков, покидающий на днях Афган сбоевым орденом.Совсем иначе воспринимал рассказы друга Шарагин. Любил он Женьку,жалел, понимал, и в то же время иногда побаивался, потому что с головой уЧистякова, чтобы ни говорили, было не совсем все в порядке, впрочем, как иу многих, кто провел в Афгане весь срок, и не в штабе просидел, а воевал, по-настоящему и много.Рассказывали, что Женька сильно переменился за два года. Приехал он вАфган добровольно, по рапорту, так же как и его брат Андрей.…приехал, наверное, таким же зеленым и наивным, как лейтенантЕпимахов…Веселей Чистякова во всем батальоне, а то и в полку, офицера было несыскать. Жил он легко, служил добросовестно, воевал грамотно, смело, лихо,отчаянно, так что на медаль представление пошло через несколько месяцев.Комбат в Женьке души не чаял.И вот однажды забрел Женька в гости к полковому особисту – они чуть ли нена одной улице в Союзе жили, – и наткнулся на специально подобранныефотографии со «зверствами душманов». Держал их особист, главнымобразом, как пособие для бойцов. Раз такое увидишь – навсегда передумаешьшастать за пределы части, с афганцами на посту и на выезде торговать, и набоевых дальше двадцати метров от позиций не отойдешь, за заставу шага неступишь.– Гляди, этот солдат, у которого звезда на спине вырезана, – купаться сзаставы отправился, – обычно вкрадчиво начинал особист, уведя бойца вотдельную комнату, а вскоре начинал вздрючку: – И с тобой то же самоебудет, но сначала тебя духи всей бандой отпедарасят, и жопу на фашистскийзнак разорвут! Тебя никогда в жопу не трахали? Нет? Хорошо, значит непедераст. А духи из тебя сделают педераста! А потом яйца отрежут!В первую очередь особист обрабатывал новеньких солдат, которые, по егоданным, доведенные до отчаяния произволом в казарме, колебались – то либежать куда глаза глядят, то ли застрелиться или повеситься.Стращал, совал под нос солдатам снимки особист:
  • 62. – Этого хочешь, идиот?! Не отворачивайся! Гляди у меня!Если солдат застрелился – это еще полбеды, это можно при желании замять,списать на неосторожное обращение с оружием или как-то по иномуобъяснить. И вообще, в таком случае, непосредственный командир пустьвыворачивается. А если солдат от отчаяния в горы подался – с особогоотдела, в первую очередь, спросят.В дверь постучали.– Наливай чайку. Варенье возьми. Домашнее. Я на минуту, – особиствыскользнул в коридор.Чистяков зачерпнул варенье ложкой, облизал. Вкусное! Малиновое. Прямокак мама готовит. Положил варенье в стакан, потянулся к полуоткрытойпапке, и, отпивая чай, равнодушно просматривал: вспоротые животы, кишкиразбросаны, глаз нет, ножом, наверное, выковыривали, член отрезанный изорта торчит, как кляп, головы отчлененные. Ничего особенного. В Союзеужаснулся бы Женька таким картинам, здесь же привычное дело – на войневсякого повидал.– Э-э, дай-ка я уберу, – забеспокоился, вернувшись в комнату, особист. – Этодля служебного пользо…Не успел докончить фразу особист, остановился посреди комнаты, потомучто земляка вдруг передернуло, побелел Женька. На одной из фотографийкак будто узнал брата. Присмотрелся к снимку. Он! Андрюха! Вернеесказать, голову отрезанную узнал, что лежала рядом с туловищем.В «спецназе» служил Андрей Чистяков, в засаду их группа попала, никто неуцелел. Женька ездил на похороны брата в Союз, но все детали гибеливыяснить не удалось. Темнили. О том что вытворяли духи с ранеными, о том,как надругались они над трупами, скрыли. Духи не церемонились спленными. Кожу живьем содрали и на базаре, на солнцепеке, на всеобщееобозрение вывесили. Мучительно умирали ребята.– И ты, падла, знал! Знал, что это мой брат! И бойцам фотки показывал какучебное пособие! Ну, ты ублюдок! – заорал Женька.Всполошился особист, потребовал немедленно фотографию вернуть,угрожал.– Ах ты тварь! Земляк, тоже мне, блядь! Все вы особисты твари последние!Не подходи! – замахнулся Женька стулом. Он зажал фотографию, потомзапрятал в карман.
  • 63. Разругались вдрызг, до драки дело дошло, и чуть не покалечил Женькаособиста, глаза хотел выдавить. Взбесился:– Только попробуй отобрать, сволочь, застрелю!С тех пор, как узнал про брата всю правду, и свихнулся Женька слегка,тронулся. Озверел, ушел в себя. И мстил, весь оставшийся срок службымстил за брата, безжалостно расправлялся с духами.…Родители опасались, что загремит Андрюха в тюрьму, все по молодости сошпаной крутился старший брат, в драки ввязывался, забияка, и настоящуюзековскую финку носил, мечтая испробовать ее в деле, и наколки на рукахсделал. Женька его боготворил.А вот ведь настоящий офицер вышел из Андрюхи, лихой командир, и то, чтозабияка по натуре помогло.С пьянками завязал, увлекся спортом, поступил в Рязанское училище. Нашелсебя парень в военном деле.Минные поля Андрюха не обходил, напрямик пересекал. Кайф от этогополучал.Караваны брал мастерски, без потерь выходил из самых что ни на естьбезнадежных ситуаций. Духи, если верить слухам, за голову «командораАндрея» обещали сто тысяч афгани, а то и больше.Неувязочка только вышла однажды. Что там на самом деле произошло, делотемное. Факт, что рассвирепел один генерал, чуть под трибунал Андрея неотдал. «Подумаешь, духа одного не досчитались!», возмущался Женька. Ипредставление на досрочное звание Андрюхе отозвали, и долго он еще вопале пребывал. Генерал тот оказался злопамятным. Когда группа Андрея взасаду попала, его посмертно на Героя командир выдвигал, завернулинаградной, получил Андрей всего лишь орден Красного знамени.Привезли Андрея домой в цинковом гробу без окошечка. Как в консервнойбанке. Ни открыть, ни заглянуть во внутрь. Стоял гроб в квартире на столе,чужой, холодный; мать царапала в надрыве ногтями крышку, умолялаоткрыть; так и не поверила, не увидев в последний раз сына своими глазами,что он действительно мертв; жалобно стонала мать, уткнувшись щекой вединственный портрет-фотографию сына, сделанный сразу после выпуска изучилища.– Оставь, не ходи, – попросил отец. – Ей надо выплакаться.
  • 64. У Женьки, как у собаки Павлова, выработался рефлекс на духов. Онраспознавал их сразу, по крайней мере, так ему казалось, и сомнениявсяческие отвергал, а потом проверять было поздно и ни к чему; кончал чащевсего на месте, сразу после боя, в плен не брал;…кровожадным варварам отвечаем тем же…и никто не мог его остановить, даже Моргульцев. Ротный просто делал вид,что ничего не знает. Попробовал как-то Немилов, которому кто-то изсолдатиков донес, пригрозить прокуратурой, и после пожалел, испугался.…Женька его предупредил: «ты либо с нами, либо против нас…»Однако, при всей ненависти к афганцам, бойцам Женька воли не давал, рукираспускать и издеваться над пленными духами запрещал категорически,также как не допускал у себя во взводе мародерства, за любое воровство,пусть самое незначительное карал беспощадно.Он один был и судьей, и мстителем, и палачом.…и не погибни брат Женьки при столь трагичных обстоятельствах, неизуродуй его тело духи, не превратился бы Женька в кровожадногомстителя… это уж точно!..Не пытались остановить Чистякова, потому как знали, отчего у него это всепошло, и понимали, что люто мстит он афганцам за брата, и сочувствовали.…а кого не изменил Афган?..Начиналось чаще всего с услышанного о жестокостях войны; позднеенаслаивались, нанизывались увесистые, сочные, как хорошее мясо нашампур, собственные испытания и впечатления; и, сам того не всегда ведая,человек все дальше и дальше отодвигался от привычных для Союзаценностей, норм, заражался здешней, временной афганской моралью,грубыми нравами;…как во времена монголо-татарского ига… сила становится правом…то, что считалось диким там дома, в Афганистане незаметно становилосьестественным, повседневным, обычным, как смена дня и ночи, как подъем иотбой.Непомерные страдания и переживания за потерянных друзей, трудностиполукочевного, непонятного по времени и по сути существования начужбине, за сотни и сотни километров от родных краев, физические
  • 65. лишения, столкновение со средневековым варварством и дикарством,пережитые ужасы – все это притупляло чувства, притупляло жалость,притупляло врожденную, свойственную русскому человеку от природыдоброту, и возрождало давно забытые, затерянные в глубине веков грубость,бесчеловечность, унаследованную древними предками от двухсотлетнего игататарщины.…вернется Женька домой, и все изменится, забудется,останется позади, навсегда в прошлом… или я простоуспокаиваю себя?..Чтобы прервать наступившее в комнате молчание, как бы между прочим,заговорил Женька Чистяков про последний рейд, подчеркнув, что прошел онудачно:– …в плане выполнения социалистических обязательств по сбору «ушей». Я,бля, целый мешочек привез. Они уже подсохли… Для подарков собираю: наверевочку нанизываю, как бусы. Хочешь тебе, бача, подарю? На счастье,бача! – искренне обратился Чистяков, впервые за вечер улыбнувшись, кзаменщику, и полез в боковой карман «хэбэ».Лейтенант Епимахов ухмыльнулся, не сразу поняв о чем, собственно говоря,идет речь, и так остался сидеть с улыбкой на лице, верно думая, что эторозыгрыш такой придумали новые друзья. Когда же до него, наконец, черезпьяную голову дошло, что предлагалось ему в качестве первого афганскогосувенира, он побледнел, уставившись мутными от водки глазами наразвернутую тряпочку в руках Чистякова, где маленькой кучкой лежаликоричнево-черные, скукоженные, как чернослив, человеческие уши.– На, бача, они не кусаются, – совал уши Женька Чистяков.–?..– Убери ты их на.уй! – рассердился Шарагин. – Сейчас блеванет и столзагадит… Достал ты всех этими ушами…Женька как будто и не обиделся даже: хмыкнул, пожал плечами, сворачиваятряпочку, запрятал ее обратно в карман.***Чистяков улетел в Союз. Распрощались с дембелями. И рота прямо-такиобеднела, притихла, сделалась серой. Понуро, затравлено шатались показарме новички, наводя на Шарагина тоску. Он присматривался к их
  • 66. сонным, мало что выражающим рожам, не припоминая сразу имена,фамилии, различая пополнение по курносости, по веснушкам, пооттопыренным ушам, недовольно косился на стесненные движения,раздражался неуверенностью молодых в обращении с оружием и техникой,но обнаруживал, хотя и редко, у отдельных новичков намечающуюсяхваткость.Постепенно он составил представление о пополнении. Кого-то, между делом,расспросил о жизни до призыва, и о родных, о ком-то узнал из личных дел;много-много маленьких, казалось бы, незначительных, мало что значащихдеталей обнаружил, обдумал, взял на заметку. Он хотел твердо знать, ибыстро уяснил, что определяет настроение того или иного солдатика, все лигодны к службе в Афгане, какая прилетевшая из дома весть беспокоитвыезжающего на боевые молодого бойца.Рано все же было загадывать, кто и на что способен, потому что только войнав состоянии расставить все по полочкам. Как говорил в таких случаяхкапитан Моргульцев: «Весна покажет, кто где нагадил…»Глава пятая ЕПИМАХОВВ первый вечер Шарагин не обратил внимание, не разглядел, что лейтенантЕпимахов относился к числу тех людей, поговорив с которыми поближе,наполняешься сочувствием и отчасти даже некоторой жалостью, улавливая вглазах, за неистребимым, ни то юношеским, ни то совсем детским, интересоми азартом, какую-то отдаленную, еще не разыгравшуюся трагедию.Новый взводный оказался не по-армейски начитан и образован. Кость –армейская, вэдэвэшная, а сердце – мечтателя.Завидя как-то по прошествии нескольких недель Епимахова в ролиответственного по роте, Шарагин усмехнулся:– Такой массивный череп зажимать ремнями и портупеей – преступление!Пойдем, Николай, подышим свежим воздухом.– Хорошо учился? – как бы невзначай поинтересовался, прикуривая,Шарагин.– Да, неплохо, вроде бы, – заскромничал Епимахов.– Все помнишь?– Все…– Ну так вот – забудь всю эту ахинею!
  • 67. Из Епимахова ученик получился послушный, внимательный и благодарный;он впитывал советы жадно, как промокашка, и с вопросами не стеснялсябольше: а что в такой ситуации обычно делают? а если так выйдет? Во всевникал до мелочей.Только тянуло его больше говорить на другие темы. Как мальчишка (дамальчишкой он, по сути дела, и был – солдатам старослужащим почтировесник!) заглатывал Епимахов все услышанное и тут и там о войне, всегероическое и трагическое; о войне, что жила совсем близко, где-то заоградой части, и все видели ее много раз, все, кроме него.Не терпелось, как водится новичку, Епимахову испытать, проверить себя вбою, под огнем, и награды, пожалуй что, мерещились, подвиги разные.А в глазах, в этих голубых, не пораженных пока войной глазах, читалсяневысказанный Шарагину вопрос, почти по теме, но не совсем: «А ты саммного убивал? А что при этом чувствовал?»Мелькал вопрос тот, да и нырял обратно – не решался лейтенант Епимаховвот так напрямую, в лоб спрашивать о подобных вещах, хоть и друзьями ониуже заделались.К тому же, ожегся он за первые недели, осторожней стал, сдержанней.Сперва поставлен был на место, когда, обманувшись офицерским братством,улыбками и добрым расположением, и будучи к тому же пьяным, капитанаМоргульцева на «ты» назвал, затем послан был в «длительное сексуальноепутешествие», то есть на три буквы, когда влез с рассуждениями в чужойрассказ.– Философия твоя, лейтенант, нам не интересна, – сказал один офицер. –Сопляк еще, без году неделя, а уже рассуждать лезет! Нам твои книжныецитаты не нужны, мы другие университеты проходили! А дальше обидней: –…твоя философия, если хочешь знать, начинается с обеда, а заканчивается всортире…У Женьки Чистякова и спрашивать не надо было: убивал – не убивал?Возьми пересчитай ушки, а Шарагин – другой. Умел слушать внимательно,любил читать, если на то было время. Только он оценил привезенныеЕпимаховым книги. А остальные до сих пор смеются, и будут смеяться доконца его, Епимахова, службы в полку.– Что это у вас такое тяжелое, товарищ лейтенант? – со свойственнымпрапорщикам отрепетированным уважением по отношению к офицерскимпогонам, с плохо скрываемой надеждой в голосе, предвкушая халяву,интересовался при знакомстве старший прапорщик Пашков, приподнимая и
  • 68. опуская чемодан новичка. – Пивка, наверное захватили? Умираю, хочупивка!– Не-а.– Колбаса? Сало? – гадал немного разочаровавшись, но все же надеясь начудо старшина.– Нет. Вещи разные, а в основном – книги, журналы.– Че-во? – не поверил ушам старший прапорщик Пашков. – Книги сюдатащили? Ты че, очумел? – не сдержался от неожиданного поворота Пашков,и перешел на ты. – Зачем они тебе?Отчасти обидно где-то было новоиспеченному лейтенанту, что в таком тонеговорит с ним, офицером, прапорщик, но возраст Пашкова и тот факт, чтопрослужил он здесь в Афгане дольше, не позволяли Епимахову сердиться. Ктому же они были в комнате одни.Епимахов постарался представить его просто добрым и глупым, почти в двоестарше себя, мужиком, к тому же Пашков действительно таким и был вжизни, и с первых минут это читалось на лице, пусть он и напускал на себяважность.– Читать. Я так подсчитал, что на первый год хватит. Есть, кстати, оченьинтересные, детектив есть один… Потом достану, покажу.– Дожили… На войну книги привозить стали. Ты только никому не говори обэтом.– О чем?– Что книги тащил через границу. Тут, поди-ка, с полпуда будет, и однабумага, – толкнул разочарованно Пашков сумку ногой. – БольшуюСоветскую Энциклопедию всю притащил, что ли, или собрание сочиненийКарла Маркса?– Почему никому не говорить? – спросил Епимахов.– Не поймут…Понять мог только Шарагин. В этом Епимахов убедился сразу. Иным он был,не как остальные офицеры. Только с бойцами напускал строгость, а так –дружелюбен, открыт, негруб, и циничен в меру. Да и кто бы еще стал сновичком разговаривать по душам:
  • 69. – Ты думаешь, что сразу лицом к лицу с ними столкнешься? Не завидуютебе, если это будет так, если в глаза им живые придется заглянуть.Заглянешь – значит слишком близко подошел. Вряд ли потом комупересказывать придется. Лучше уж мертвых духов после боярассматривать… И не думай, никогда не думай, что хитрей их. Духи за тобойвесь день могут наблюдать из укрытий, а как найдут слабинку, самоеуязвимое место – так засадят туда. И вот еще… Не стесняйся быть дотошными въедливым с бойцами. Не сюсюкайся – на шею сядут. Если не можешьстрогостью держать – бей! Мордобой на войне – хороший воспитательныйприем, профилактика против потерь. Видишь, что оборзели «слоны» – мочиих! Чтоб не разбаловались и вольничать не привыкли после Чистякова. Заэтими хануриками, знаешь, глаз да глаз нужен! Следи, чтоб бензин несливали духам, чтоб броники не снимали на выезде. Сдохнет от пули – сампотащишь! Видишь, что не слушаются – зап.здячь в харю! Только силу онипонимают, только силу! У Женьки они как шелковые были. И сберег ихЖенька. Теперь благодарны, что мочил их каждый день, живы остались…– Но ты ведь не бьешь их, как Чистяков… – подловил Епимахов.– Вот прослужишь здесь с полгода, тогда решай, либо по печени солдатабить, либо на «Вы» называть… Я, кстати, ты меня просто не видел набоевых, но я, если надо будет, могу похлеще Женьки двинуть, если за дело…– Знаешь! – переключился Епимахов, и с выражением маленького озорника ипроказника рассказал: – Вчера после отбоя, только свет погасили, по потолкуказармы топот. Я уж думал прямо целое стадо мышиное несется в другойконец модуля пожрать. Обгоняют друг друга. Боятся опоздать к столу.Лапами скребут по фанере. Бойцы из наряда, знаешь, что придумали? Ониуже, оказывается, с полсотни мышей уничтожили, мышеловки расставляют.– Женька особенно любил это дело.– …а вчера слышу – щелчок. Подбежали. Попалась мышь! Честное слово,такая радость была! Бойцы визжали, как дети.– Да они и есть дети…– Они мышь в ведро пустое посадили, а сверху бензинчиком из банкибрызнули, я боялся, что пожар будет, ничего, и спичку кинули! У-у-й! Ты бвидел! Мышь воспламенилась, больно, наверное ей, горит вся, и носится подну ведра, как очумевшая! И все ржут! Такой факел прямо получился!– Ты, давай-ка загляни, – Шарагин кивнул на модуль, – все ли там в порядке,и пошли на обед. Есть хочется.
  • 70. В курилке возле столовой, под масксетью ждали обеда проголодавшиесяофицеры и прапорщики.У штаба же полка, расправив плечи и выпятив грудь, картинно вышагивал,будто богатыря былинного изображал, подполковник Богданов, оставшийсяна время за командира в части. Все в курилке поглядывали на бравогоофицера с кулачищами, подобными баскетбольным мячам.– Говорят, он кулаком духу в чайник однажды заехал и тот сдох сразу……неприятный взгляд у подполковника… мурашки покоже… деды при его виде стягивают за спину отвисшие ремни…боятся… уважают… строг не в меру Богданов… и редко справедлив…самодур… поставят на полк – сдохнем здесь… такие командирытолько о званиях и должностях мечтают…– …сдалась тебе эта Югославия, Петрович! – громко говорил прапорщик. –Чего ты там будешь делать?– В военторге эти вишни югославские в банке продают. Как их там?Юготутун на банке написано.– Ну.– Хочу поехать на завод в Югославии и посмотреть, каким образом они всекосточки из ягод вынимают.– Наверняка машина у них там это делает, – предположил капитан Осипов. –Действительно интересно, я и не задумывался никогда…– Или сидят вручную выковыривают.– Не-е-е, вручную, столько банок, не-е, тяжело.– А что?! Запросто. Ты знаешь, сколько взвод солдат может картошкиначистить за час?– Мешков пять.– Какой пять?! Десять! Только.издюлей надо отвешивать чаще.
  • 71. – А за ночь – несколько тонн! – все согласились с ним, закивали.– Так что в Югославии у них тоже запросто солдат для этого делаиспользуют. А что?– Ё-о-о! – глаза офицеров и прапорщиков метнулись в сторону полноймолодой женщины. Она шла к столовой.– Новая официантка!– Во, гляди, Якимчук, какая жопа! Сколько сала! Тебе столько за год несожрать! – начал кто-то словоохотливый.И дальше понеслось-поехало:– Вот это станок! На взвод за раз хватит!– Да, старина, секс-бомба замедленного действия.– Не-е, это не по мне…– А тебе никто и не предлагает…– В Афгане, брат, выбирать не приходится. Что уж достанется…– Рядом с такой жопой и зимовать не страшно. Всю казарму отопит.– Где ее только отыскали?– Так это вместо Люськи…– Какой Люськи?– Ну, помнишь, Люська-официантка, сисястая такая была?– А-а, ну, помню.– Она и проработала всего ничего, под Богданова легла.– Ну, этот до женщин горазд! Кобель!– Только он недолго ее попользовал. Она генерала из штаба армии охмурила,пока Богданов на боевых был. Генерал ее и перевел куда-то, поближе к телу.Говорят, врут конечно, но кто знает, ее к медали генерал представил.– Ну-ну: «Ивану за атаку —.уй в сраку, а Машке за.изду – „КраснуюЗвезду…“
  • 72. – Во-во, я говорю, эту тоже скоро подмет под себя какой-нибудь полкан.– Да кому она такая жирная нужна?!– Не могли постройней на пересылке отыскать! Я неделю назад за «слонами»ездил, мать честная! Какие там бабы прилетают! Я тебя укушу! Загляденье!А это что такое?! Каждый день видеть толстый зад в столовой! Она ж междустоликов не протиснется. Тьфу, стошнит… Я больше в столовую не ходок!– Тебя никто не гонит.За официанткой захлопнулись двери столовой, когда разразился молчавшийранее седовласый прапорщик. Затянувшись глубоко дымом, философскизаметил прапор:– Зря, зря вы, хлопцы, смеетесь… На каждую бабу в Афгане найдется мужик.Ни одна не останется без дела. И этот станок найдет когда-нибудь свойрубанок…– Уж не ты ли, Петрович?! – засмеялись над прапорщиком всесобравшиеся. – Тогда, глядишь, вскоре весь шелк парашютный из полка ейна трусы пойдет!..Бычки полетели в гильзу от снаряда, служившую урной, отправились на обедкурильщики. Остались сидеть два прапора – в углу, и Шарагин сЕпимаховым у выхода из курилки. Хотел увести Олег приятеля, но тот синтересом слушал беседу, хотя, впрочем, делал вид, что не слышит их,повернувшись к ним спиной.– Вот возьми мою семью, Петрович, – говорил один из прапорщиков. – Уменя жена не работает. Двое детей. В прошлом году третий родился. Что ейдает государство, знаешь? Тридцать пять рублей в месяц! Тридцать пять!Это, случись здесь что со мной…– Ни хера здесь с тобой не случится, в тылу-то!– Нет, нет, я на полном серьезе. Вот случись что со мной, как она проживет?!Да я, бля, за тридцать пять рублей до КаПэПэ не пойду!– Пойдешь, куда ж ты на хер денешься! – уверял седой прапорщиктоварища. – Прикажут и пойдешь!– Не пойду! Из принципа не пойду! Нет, ну скажи ты мне, как так жить? Иеще хотят, чтобы я жил и не воровал!
  • 73. – Ладно, пошли отсюда! – встал с места заскучавший от этих фраз Олег. –Недаром им в характеристике пишут, что прапорщик такой-то «вдумчивый»и «выносливый»…– В смысле?…а парень и впрямь не от мира сего…– Ну, это… чтоб по справедливости, не буду за всех прапоров говорить. Наш-то, Пашков, не зря медаль получил. А эти двое – другое дело, крысыскладские. Это не ровень Пашкову. Так вот, «вдумчивые» и «выносливые»они потому, что сидят у себя на складе до обеда,.уем груши околачивают, идумают, думают, а после обеда выносят. Когда в город удастся выбраться,сам увидишь – все дуканы забиты нашими же банками и продуктами. Мы стобой, понимаешь, должны жрать нормально, а эти суки все распродаютнаправо налево, а нам, офицерам советским, – хер лысый остается!– А когда, Олег, как ты думаешь, в город удастся поехать? – уже в столовойспросил Епимахов.– Без году неделя, а уже в город рвется, – с ноткой высокомерья сказалНемилов.– Интересно ж посмотреть…– Чеков-то накопи сперва, – посоветовал через стол Зебрев.– Все в свое время… – подмигнул Шарагин.Хлебая из пластиковой тарелки суп, вспоминал Шарагин свой первый выездв город – нелегальный. Тогда, вместе с Иваном Зебревым, который ехал вотпуск, и которому, кровь из носа, надо было закупиться, отправились они насвой страх и риск по дуканам. Дело в том, что, на их беду, вышел приказ, и вгород вообще никого не пускали, по соображениям безопасности. Только списьменного разрешения начальника штаба армии разрешали выезд, икомендачи свирепствовали – жуть! Всех гребли из дуканов в комендатуру.Переоделись «в гражданку». Договорились за литровую бутылку«Столичной», чтобы вывезли их на бронетранспортере из полка, переживаливсю дорогу, что случится какое построение, тревога, и в полку заметятотсутствие. Замполит Немилов мог настучать. Прятались от патрулей.Шарагин просто обомлел, когда первый раз вошел в дукан, и увиделизобилие импортных шмоток: джинсы, материал любой на платья, обувь,складные солнцезащитные очки, часы кварцевые, зажигалки всякие, и так
  • 74. обидно стало вдруг за Лену и Настюшу, что сидят они там в Союзе, и ничегоподобного никогда в своей жизни не увидят.…а как было бы здорово, если б Лена сама выбрала, что ей нужно!..все чеки бы отдал ей – пусть тратит… а детских вещей! да почему жеу нас дети такие серые и невзрачные?! почему нельзя выпускать дляних красивую одежду?!.Как же потом отчитывал их Моргульцев! Словно пацанов! Чуть не лопнул отнегодования ротный, узнав, что надули его лейтенанты, кричал и кричал,минут двадцать кричал, весь красный стал, как сваренный рак, и вынесприговор:– Объявляю строгий выговор, с занесением внутрь!Это означало, что ротному надо поставить пол-литра, чтобы он нервы впорядок привел.…мы к нему, конечно же, привыкли, и не реагируем, необижаемся особо, уж какой есть… дерганый, быстро заводится,кричит много, но почти всегда беззлобно… отходчивый он все-такимужик, наш ротный… поэтому и прощаем ему вспыльчивость…орет и орет, обидно, а замолкнет – жалко становится, потому чтознаешь, что не со зла он, что все-таки неравнодушен он, чтопереживает он, любит свою роту, и взводных, и «слонов»…– Пошли? – поднялся из-за стола Епимахов. Перебил Шарагинувоспоминания.– Иди-иди! Я чайку попью…Почти все пообедали. Шарагин сидел в пустом зале. Лениво смахивалкрошки хлеба со столов солдатик, у кухни ворковали две официантки. Боецбез ремня мыл пол. Олег макал кусочки сахара в стакан чая, обсасывал их,держа двумя пальцами. Сахар, наполовину сменив цвет, разваливался, таялво рту, – и закусывал бутербродом с маслом, пропахшим вонючим складом.
  • 75. В тот день, когда провернули вылазку по дуканам, он был несказанносчастлив. Вместе с Зебревым он отправлял в Союз, домой, первые подаркидля Лены и Настюши, музыкальную открытку и баночку чая……с бергамотовым маслом… не какой-нибудь тамгрузинский, и даже не индийский с тремя слонами!.. вотобрадуются!..Зебрев не поленился, заехал с посылкой к Шарагиным, посидел, рассказал,что живут они и служат хорошо, успокоил Лену, что опасности почтиникакой, изредка только столкновения происходят на границе где-то, но этовдали от расположения полка. «Жена у тебя, – признался Зебрев, –необычная, грым-грым. Скромная бабенка, робкая. Мне б такую. Я ейбакшиши-то из сумки вынул, а она пакет даже не раскрывает. Отложила надиван. Еле уговорил посмотреть. Надо ж, говорю, убедиться, что всеподошло. Сколько ж ты чеков потратил? Вообще, правильно, это япожадничал тогда в дукане. Особенно голубое платье ей приглянулось. Ядумал пойдет мерить, моя сразу бы мерить побежала, так нет, странная она утебя какая-то, села у стола и заплакала. Я спрашиваю, чего ж ты, дуреха,слезы льешь, а она говорит, что никогда в жизни у нее таких красивых вещейне было. Вот тебе на! Прямо неудобно стало. Моя-то коза фыркала,критиковала, что не в тон пришлось кое-что. Да оно ей в самый раз будет, непереживай, она ж у тебя худенькая. Вот, и, значит, стала она детскую одеждуразбирать, нарядила дочь. Опять села на стул и давай про тебярасспрашивать. А чего я ей сказать мог? Грым-грым… Как сейчас вижу,сидит на краешке стула, бледная, она чего, больная у тебя что ли? Хрупкаятакая.…как чашечка из китайского сервиза… Пашков себе купил вдукане такой…Я ей несу лабуду всякую, а она слушает, улыбается и плачет. Вот дуреха,грым-грым…»Шарагин прихватил банку кабачковой икры, поблагодарил куривших застоликом в углу официанток, и пошел в роту.Моргульцев выглядел недовольным, с ходу выпалил:– Собирайся! Завтра на выезд.– Опять? Куда?
  • 76. – А хер его знает! Из политотдела звонили. Там у них какой-то то липродотряд, то ли музотряд, то ли агитотряд. Тьфу ты! Не понял я толком, неспрашивай! Не нервируй меня, Шарагин! Я сегодня в плохом настроении,сразу предупреждаю!.. Чего стоишь?– Жду более детальных указаний.– Уши прочисть, Шарагин, я сказал, завтра на выезд!– Так точно, куда едем-то?– Откуда я знаю?! Бляха-муха… Значит так, задача простая. Нужна, видители, рота охраны в сопровождение, чтоб, понимаешь, по кишлакам кататься,духов на балалайке учить играть!– Серьезно?– Ну откуда я на хер знаю?! Машины разваливаются, запчастей нет,списывать пора, не то, что по кишлакам с самодеятельностью разъезжать! Яим говорю: «Не готова рота к выезду!» А мне: «Приказ, бля, выполняй!»Короче! Бляха-муха! Завтра в четыре ноль-ноль выходим…Глава шестая АГИТОТРЯДДесантная рота с грохотом ползла через не продравший еще после ночи глазаКабул, словно в отместку за собственный недосып хотела разбудитьненавистных афганцев. БМП скрежетали по асфальту гусеницами, гуделимощные двигатели, рыскали фары-искатели, высвечивая в темноте каменныезаборы, редких в столь ранний час людишек. И только когда рота пересеклавесь город, начали просыпаться муллы, и с минарета через репродукторразнесся пронзительный крик: «Аллах велик!»Загадочный агитотряд дожидались больше трех часов на северном выезде изгорода, перед последним контрольным пунктом армейской дорожнойкомендатуры.Моргульцев бранился, связывался со штабом, выяснял, куда запропастились«артисты». Солдатня дремала.– Бардак! Бляха-муха!Рассвело. Проснулись ночевавшие на площадке перед КПП комендачейводители, умывались, чистили зубы, завтракали, наконец, их колоннагрузовиков под прикрытием бронетранспортеров тронулась в сторонуСаланга.
  • 77. С наступлением темноты любое передвижение по трассе прекращалось.Происходила временная смена власти в Афганистане. С утра до вечера надорогах хозяйничали советские, с наступлением сумерек – правили духи.Лейтенант Епимахов сидел на башне БМП в шлемофоне, в новом бушлате,серьезный, не расставался с автоматом.…пусть прокатится на экскурсию, поторчим пару дней на воздухе и вполк…Прибыл агитотряд. Офицеры и механики-водители, те, у которых имелись,надели очки, мотоциклетные и горнолыжные, чтобы пыль не слепила глаза.Шарагин кивнул приятелю. Епимахов в ответ поднял большой палец, мол,полный ажур!Рота перестраивала боевой порядок, пропуская между бронемашинамигрузовики.Поднялись на пригорок. И дыхание перехватило: развернулась перед нимикрасивейшая долина, разрезанная пополам вьющейся бетонной дорогой, а вглубине долины, затерянные в «зеленке», и особенно по краям, приклеенныек горным уступам, как грибы на пеньке, собрались один к другому афганскиедомишки, образуя кишлачки.– Я ноль-третий, я ноль-третий! Как слышите меня? Прием! – раздался вшлемофонах голос Зебрева.– Я ноль-первый, слышу хорошо! Прием! – ответил Моргульцев.– Ниточка движется нормально, – переговаривался с ротным Зебрев. Егомашины шли последними – в замыкании.Если бы не опасность, занятное дело наблюдать как вьется по бетонкеколонна: бронемашины – следом несколько «КамАЗов» – бронетранспортерагитотрядовский – «Уазик» с красным крестом – БТР – бензовоз – БМП –«ЗиЛ» – снова броня – парочка «Уралов» – БРДМ со звуковещательнойстанцией – еще «КамАЗы» – и еще одна боевая машины пехоты – в замке.– Внимание влево! – басил в эфире Моргульцев. И стволы БМП развернуливлево. Замелькал разрушенный артиллерией кишлак, что означало: «будьначеку!». Навстречу двигались афганские пассажирские автобусы игрузовики. Колонна миновала выстроенные вдоль дороги советские иафганские заставы, подбитую когда-то военную технику, ржавеющую наобочинах, одинокие памятники погибшим советским солдатам.
  • 78. Добрались до уездного центра, постояли, пока согласовывали предстоящуюработу с афганцами. Епимахов отвечал афганцам доброй улыбкой, кивалвыклянчивающим мальчишкам.– Не стоит принимать звериный оскал за дружескую улыбку! – предупредилпроходивший мимо ротный.– Да что вы! Это же дети!– Сукины дети! – уточнил Моргульцев.Несколько афганцев, в военной форме, но без оружия, забрались на первуюБМП – показывать дорогу к кишлаку. Селение выбрали, как нарочно,подальше от дороги. Тревожно было забираться в такую даль.Переглядывались офицеры и солдаты – не западня ли?– Надо было сперва блоки выставить, а потом уж лезть в эту дыру! – бубнилМоргульцев.В кишлаке рота расползлась, заняв оборонительные позиции. Прижались кдувалам боевые машины пехоты, затаились.– Они глупостями занимаются, а мы их прикрывай! – негодовал ротный. –Без саперов полезли по проселочной дороге!Одного Епимахова, не понимавшего пока всей опасности затеи с посещениемотдаленного кишлака, не нюхавшего пороха, не знавшего коварностиафганцев, воодушевляла ура-пропагандистская акция агитотряда. Охватилалейтеху революционная эйфория. Офицеры агитотряда, и те озабоченнопоглядывали на холмы, на мелькавших в толпе афганцев вооруженныхлюдей.– Это кто, с автоматом и четками? – наконец-то забеспокоился Епимахов. –Это не душман?Нахохлившийся, как воробей, переводчик агитотряда, щуплый узбек,прищурился:– Ты это слово не употребляй. Это значит враг. А этот, – он кивнул наафганца, – из отряда самообороны.– А-а…– Недавно приехал?– Ага… Николай, – Епимахов протянул переводчику-узбеку руку.
  • 79. – Тулкун, – рука у узбека была маленькая, безвольная.– Слушай, Тулкун, ты не мог бы мне подсказать несколько фраз, а то такхочется что-нибудь сказать афганцам?!– Какие фразы? – узбек насторожился, прищурился.– Ну, например: «Как дела?» «Все ли в порядке?»– Афганцы обычно говорят: «Джурасти, четурасти?»Епимахов записал в книжечку. Повторил вслух. Афганец с автоматом, изотряда самообороны, заулыбался.– Джурасти, четурасти, хер расти до старости, прилетят верталетасти, будетвсем.издец! – передразнил прапорщик Пашков.– Я тебе советую, – сказал узбек, когда Пашков ушел, – выучить несколькосур из Корана.– Зачем?– Всегда может пригодится.Епимахов записал под диктовку переводчика длинное предложение:– А что это значит?– Это значит, что нет Бога, кроме Аллаха, и Мохаммад – его пророк. –Переводчик взял Епимахова за руку, понизил голос: – Если вдруг попадешь вплен, повторяй эту фразу, духи тебя не убьют… Извини, мне надо помочьдоктору. Потом поговорим.«В плен? – опешил Епимахов. – Я не собираюсь попадать в плен к бандитам!И о пощаде, как этот узбек, просить не стану!..»Непривычно ощущал себя Шарагин от участия в благотворительной акцииагитотряда. Сидел он на нагретой солнцем броне, курил, наблюдал захолмами, за бородатыми афганцами с оружием, за действиями агитотряда.…правильно Моргульцев говорит: «…хороший афганец –мертвый афганец»… в Афгане все кишлачки стрёмные… сэтими бородатыми глаз да глаз нужен… отвернешься – нож в спинувоткнут за милое дело…
  • 80. … вот так вот мы и профуфукали Афган! вместо того, чтобыБШУ нанести, они с ними сюсюкаются, думают, что за мешок зернаафганцы в друзей превратятся!.. как бы не так! разбежались!..Воевать привык он против афганцев, а не в гости по кишлакам ездить, сбачами якшаться. А тут:…доктор Айболит в белом халате их осматривает, умора!хорошо хоть бойца с автоматом рядом поставил охранять, отэтих обезьян что угодно можно ожидать, говорят: кишлакподдерживает народную власть, да хер он вам поддерживает!..просто мужики все в горы ушли или в Пакистане в лагерях миныставить учатся, что же им делать остается? работы никакой, пахать исеять разучились! а вернутся мужики – так кишлак вновьдуховским станет… дед весь в язвах каких-то к доктору Айболитупротискивается, к столику с лекарствами… у нас таких избольницы не выпускают, в лепрозорий тебя надо отправить,дед, а ты каждый день, конечно же, в поле еще вкалываешь…Айболит ватку в раствор бульк, по коже деду раз-раз, небоится заразу подцепить Айболит, иди, говорит черезпереводчика, иди, дед, следующий… дехкане, слово какое!вроде нашего: рабочие и крестьяне! дех-ка-не!потянулись труженики афганского села из домов, поверили,что их вот так одним мазком, одной таблеткой от всех сразунедугов излечат! блажен, кто верует! младший лейтенантпереводчик только и успевает врачу с ихнего разъяснять:
  • 81. гепатит, язва, давление, понос, триппер… вот молодецдедушка! говорит давно триппер, а у самого, как питьдать, еще «стоит», иначе чего тебе, дед, лечиться, может женумолодую решил завести, у вас тут с многоженством всё впорядке… ай да доктор Айболит! на все руки мастер!невозмутим, всем бачам помогает, порошочексунет, таблетку пополам разломит – на, бача, эта половинатаблетки от поноса, а эта – от головы… радуются духи, чтовылечил их советский доктор, три таблетки дал и вылечил…а медсестра агитотрядовская, ох! вот девка что надо! радинее готов и неделю в кишлаки ездить…женщин афганских осматривает… под задраннуюпаранджу стетоскопом нырк… там, небось, грязи-то! срождения не мылась… лица не видать… страшна, наверное,как сто китайцев страшна… медсестраей сердечко слушает: тук-тук, тук-тук, и не догадаешьсясразу, сколько ей лет – двадцать пять или шестьдесят пять – увсех руки одинаково до черствости высохшие, а остальноепод балахоном скрыто…эх, медсестричка, лучше бы ты мое сердце послушала!.. а угрузовика дележка идет, мешки с зерном уходят запростотак, калоши дармовые расхватывают духи… у нас у самихстрана не вся обута, без дорог который век живем! грязьвезде, в любом городе, лучше б нашим, советским
  • 82. гражданам бесплатно калоши раздавали: на-те, это вамзаместо асфальта! каждой семье советской по паре калош!..фиг тебе! афганцам, оказывается, нужней…дружественному афганскому народу!революции помогаем… вот так мы всю страну иразбазариваем… не разбрасывались бы друзьям по лагерю,по борьбе, давно б зажили нормально… а бабаи-то в дракуполезли, толкаются, как их там называют? саксаулы?аксакалы! старейшины! как петухи дерутся, им дай волю –такую драку устроят! зерно выдают мешками, халява!.. кинозапустили… на кой хрен этим папуасам кино показывать?!фильм-то тем более советский, художественный… «АннаКаренина», что ли? с переводом, правда, но разве поймутбачи, что там на экране делается!.. однучасть показали и сворачивают кино… поагитировали…а у бээрдээма, что надрывается бабайскими песнями черезгромкоговоритель, листовки разбрасывают… лучше бы книгипечатали, вместо листовок, нормальные книги только черезмакулатурные карточки, иначе не достать, это же полноесобрание сочинений Дюма можно было издать вместо этихлистовок! ну зачем, зачем, скажите вы мне, этим бабаямлистовки? да они же все подряд неграмотные! они дажеподтираться бумагой еще не научились! ссут и то сидя!..
  • 83. …лейтенант, который Айболиту помогал, теперь беседует состарейшинами… вы им, бля, еще под баян спойте, хороводомпоходите, может, тогда они нам хоть в спину стрелять не станут,когда будем выбираться из этого кишлака! накроют нас здесь с этимагитотрядом!..– Наконец-то, закончился балаган! – обрадовался Моргульцев.Поползли обратно на основную дорогу, оттуда – в уездный центр.Командование агитотряда с местными афганскими активистами ушлисовещаться в одноэтажные казармы.…да жрать, наверное, плов пошли… а мы – сиди и жди, вроде бедныхродственников…Наглые, назойливые бачи, как мухи навозные, зашныряли возле машин.Отдельные по-русски шпарили будь здоров, в основном матом. Вьются бачи,суют, суют всякую мелочь, чтоб купили шурави; двое барахлом торгуют, ачетверо зыркают, что бы спереть.…проморгаешь, всю БМП по деталям за пять минутрастащат……бача-то сам ростом ниже колеса БТРа, а готов это колесона спине унести…– Я тебе щас такой бакшиш покажу! – заорал рядовой Чириков и затрясгранатой.…а бачи не боятся, не уходят, знают, что здесь в них никтострелять не станет…
  • 84. Через дорогу, напротив от машин Шарагина, остановился красно-белыйрейсовый пассажирский автобус. Вскоре он двинулся дальше, оставив стоятьстарика-афганца, на спине которого, обхватив руками за плечи, сиделадевочка лет четырех-пяти. Медленно сгибая трясущиеся колени, старикположил девочку, встал, растерянно оглядываясь. Справа, особняком, сиделиза чаем индусы-дуканщики, слева сошлись бородачи с автоматами, долгоприветствовали друг друга, лобызались, прикладывались щеками.…то ли духи договорные, что перемирие выдерживают, то литак называемые народные ополченцы, в сущности, тожедухи, только сегодня за кабульский режим, а завтра –против…Нерешительно, по-холопски пригибаясь, съежившись, подошел старик кдуканщикам, постоял над ними, промямлил что-то, указывая рукой надевочку. Дуканщики окинули его презрительными взглядами, пожалиплечами. Индусы и думать о нем забыли, а старик не уходил, топтался наместе, крутил головой, наконец, остановил прохожего. И тому было некогдавыслушивать.…девчонка хворая совсем… или спать хочет… Настюшка, чтотам, интересно, моя Настюшка сейчас делает?..И он представил, как его родимая дочурка бегает по травке в беленькихтрусиках, порхают бабочки, а Лена лежит на одеяле с книжкой, греется насолнышке…Шарагин наблюдал за растерянно стоящим стариком, который то и делоисчезал из виду, когда по дороге проезжала машина и загораживала его.Афганец топтался на месте, поглядывал на девочку, которая как-то страннозавалилась на бок, на дуканщиков.…а что, если бы это была моя Настюша?..– Герасимов!– Я!– Ну-ка, сбегайте, товарищ солдат, приведите-ка мне переводчика изагитотряда. Не узбека только, а русский там – младший лейтенант. Пусть
  • 85. узнает у деда… Какого? Вон, переходит дорогу! Пусть узнает, что стряслосьс девочкой его! Все понятно? Бегом! Саватеев, Сычев, за мной. – ИЕпимахову, который подошел к БМП:– Присмотри-ка за хозяйством.Спроси кто Шарагина, почему вдруг его затронули проблемы дряхлогоафганца, не ответил бы, просто, скорее всего, на тот конкретный момент,ничто другое не занимало лейтенанта, и еще показалось ему, что девочкаплачет.Сбивчиво, многочисленными жестами, по-мужицки бестолково объяснялсяафганец.– У него внучка ранена. Пуля в плечо попала. Врач нужен, – переводилмладший лейтенант.Солдаты перенесли девочку через дорогу, положили на траве, недалеко отБМП и машин агитотряда.– Чириков!– Я!– Ищите врача!– Есть!Шарагин повернулся к переводчику, словно оправдывался:– Я-то думал, может быть, ее в автобусе укачало. Потом вижу, она на бокзавалилась…Посланный солдат вернулся без врача.– Где Айболит?! – недовольным голосом спросил Шарагин.– Он там, товарищ лейтенант, с афганцами обедает… Говорит, скоропридет…Набежали любопытные афганцы, человек тридцать, толкались, карабкалисьна плечи друг другу.– Разогнать! – приказал Шарагин.Рядовой Бурков направил на афганцев автомат, передернул затвор.Мальчишки отскочили, но не испугались. Дразнили советского солдата.
  • 86. Девочка сидела и тихо плакала. Явившийся наконец врач поднялразорванный рукав, осмотрел наспех перебинтованную несвежими тряпкамисерую от грязи тонкую детскую руку с запекшимися пятнами крови.Очевидно, пуля на излете вошла в плечо, и застряла где-то под лопаткой.Переводчик со слов старика объяснял, что произошло:– Она в поле работала, в верхнем кишлаке. Душманы часто обстреливаютсоветскую заставу, и застава отвечает, а мирным жителям достается.Шальная пуля. Поле посреди, получается, расположено… Часа три назад ееранило.…бедная девочка, три часа терпит боль…Врач сменил бинты, сделал обезболивающий укол, через переводчикаобъяснил деду, что необходимо срочно везти ребенка в госпиталь, а тамнемедленно оперировать.– Скажи деду, что не исключено, задето легкое и перебиты сосуды. Пустьпоспешит. Заражение, скажи, может начаться.– Не знаю, как перевести…– Скажи просто, что оперировать срочно надо! Пусть в Кабул ее везет. Иначене выживет!– Говорит, денег нет.– Тьфу ты, черт, – рассердился Айболит. – А я тут причем? Я врач или шофертакси? Может, прикажешь на дороге ее оперировать, штык-ножом?!– Подожди, – вмешался Шарагин. – У вас там мешки с зерном еще остались?– Наверное, – кивнул переводчик.– Дай ему мешок. За мешок зерна их любая машина до Кабула довезет.– Это надо с командиром отряда обсудить…– А что здесь обсуждать?! В кишлаке сколько мешков духам подарили?! Япойду сам говорить с командиром отряда. Где он?– А вот он идет – капитан Ненашев.Командира агитотряда уговаривать не пришлось, порядочным оказалсякапитан Ненашев, мигом все понял, отдал распоряжение бойцам сгрузитьмешок.
  • 87. Пока ловили машину, договаривались с водителем, перетаскивали зерно из«КамАЗа», врач накорябал что-то на клочке бумаги. Закончив, протянулпереводчику:– Скажи, пусть в Кабуле идет в советский госпиталь, записку там покажет, явсе написал…Глава седьмая МОРГУЛЬЦЕВКомандир агитотряда решил утром выезд по кишлакам повторить, чтобы«избавиться» от оставшейся в грузовиках материальной помощи, а в Кабулвернуться с громким рапортом об очередном успешном пропагандистскомрейде.Десантуру вновь никто не спросил, хочет она – не хочет по кишлакаммотаться. Приставили десантуру охранять, подчинили политработникам, воти томились в безделье на БМПэшках с раннего утра гвардейцы.Лагерем встали в поле за советской заставой.Лейтенант Епимахов помаленьку приобщился к жизни на броне, афганцеврассмотрел вблизи; уверенно и довольно грамотно бойцам позицииопределил, часовых на ночь назначил. Командирский тон прорезался в нем,еще пока наигранный и слишком громкий, подражательный, да и это ужебыло неплохо. Главное, чтобы бойцы все время в напряжении находились,усваивали голос взводного.…чтобы он им во сне слышался вперемежку с голосом матери…«Слоны» – те тоже не промах, чуть заприметят слабинку, почувствуютнерешительность, – пиши пропало, падет авторитет командира, сядутстарослужащие на шею, оборзеют. Они знают себе цену, вразвалочкупередвигаются, умело отлынивают от работы, «шлангуют».В начале перемигивались, что, мол, инициативу проявлять? Подождемраспоряжений, пусть попрыгает «щегол», попотеет, поймет, что без нас он –нуль; зубоскалили дедушки новому взводному.Епимахов не растерялся – шпарит приказы, на глупые вопросы и остроты несердится, делает вид, что не замечает, выражение лица строгим держит. Полицу можно подумать, что шибко недоволен взводный, но покасдерживается, но церемониться не станет, в рыло двинет непонятливомубойцу не моргнув. Дедушки таким его никогда раньше и не видели, и решилитогда, что лучше на конфликт не нарываться, и нашли соломоново решение:разделись по пояс, и, оттягивая подтяжки, с важным видом громко повторялиприказы командира чижам и черпакам. Оголили те свои торсы, поплевали на
  • 88. ладоши, углубились, налегая на лопаты, в землю, подышали ее разрытойсвежестью. Заморышам этим и подавно не разобраться было сходу, что заптица новый комвзвода, да и времени нет – лопаты в руки и вперед! пошелкопать! до темноты б успеть!Первый снаряд лег в ста метрах от лагеря. Епимахов повернулся и увиделстолб дыма. Через секунд пять второй реактивный снаряд разорвался ближе.Он услышал вначале свист, и, сам не понимая почему, решил, чтоследующий эрэс попадет прямо в лагерь, и что он непременно будет убит.Епимахов оторопел, заметался на месте, закричал солдатам: «В укрытие!»,хотя большинство и так уже попрятались, взглядом спешно отыскивалбезопасное место.Третий эрэс громыхнул всего-то метрах в пятидесяти, и земля вздрогнула, иот того, что задрожала она под ногами, Епимахову стало жутко.Ложились снаряды вразброс, в поле за лагерем.Едва зародившись, страх, глубокий животный страх, охватил все тело и душулейтенанта, спутал все мысли в голове, вырвал и решительность всякую, иуверенность напускную. Страх пронизывал сознание, но он боролся с ним,боролся с естественным желанием спрятаться, бежать прочь от опасности.Озноб почувствовал он, слабость в коленях, продолжая стоять на месте,повторял про себя: «Ты офицер – ты не имеешь права бояться, ты офицер –ты не имеешь права бояться».Всего из-за горки прилетело семь снарядов. Шарагин считал разрывы.Прикрываясь, на всякий случай, броней БМП, вместе с офицерамиагитотряда прикидывал он, откуда идут пуски.Духи явно били наобум. Увидели, небось, откуда-нибудь с горы, чтосоветская бронегруппа и грузовики, съехав с дороги, встали лагерем, ирешили обстрелять.Что-то взорвалось вдалеке, где-то сзади, на дороге, ведущей в Кабул, и, вэтот раз не на шутку встревоженные, и Шарагин, и офицеры агитотряда, какпо команде, обернулись. На мгновение показалось всем, что духинадвигаются с разных направлений. На дороге застрекотали автоматы.Успокаивало лишь то, что там, недалеко, была советская застава – надежноеприкрытие хотя бы с одного фланга.Капитан Моргульцев занервничал, закурил, отправился связываться совзводом Зебрева, вернулся, подозвал Шарагина:– У Зебрева «коробочку» подбили…
  • 89. – Где?– На дороге.– Выезжаем?! Потери есть? – дернулся было Шарагин.– Спокойно, все нормально, бляха-муха, – приглушенно и заговорщескисказал Моргульцев. – Потерь нет. Но одну машину сожгли. Я сам поедуразберусь.Когда обстрел прекратился и стихло, Епимахов выглянул из-за брони, и тутже внутренне смутился, сообразив, что нечего было победу над страхомпраздновать после того, как струсил.Он суетливо оглянулся: не заметил ли кто его растерянный вид? В том, чтовид у него был жалкий и растерянный, Епимахов не сомневался. Вроде быникто не смеялся. Впрочем, от этого легче не стало. Чудовищное презрениеобожгло самолюбивое сердце неудавшегося героя.– Наши, наверняка, засекли пуски и накроют духов артиллерией, – услышалЕпимахов разговор офицеров, подходя ближе.– Как же! Разбежался! – Шарагин прикурил от чужой сигареты, и, беглобросив взгляд на Епимахова, догадался, отчего не весел лейтеха, но невыказал догадки ни единым жестом, ни ухмылкой. – Они из-за той горыприлетели, – продолжал как ни в чем не бывало Шарагин. – Думаешь, тамкто-нибудь остался? Духи сразу же прыгнули в «Тойоту» и смылись. Ищиветра в поле!..Епимахов сидел рядом с Шарагиным, но замкнувшись в себе, с забитымвидом тыкал ложкой в рисовую кашу.…нормально, что испугался парень… странно было б, еслине испугался…боится – значит не дурак… привыкнет… ковсему привыкает человек, привык и Герасим к городскойжизни….По наезженной колее катил к лагерю бронетранспортер. Майор вшлемофоне, комбат с ближайшей заставы, с виду туркмен, спрыгнул сбэтээра:
  • 90. – Где командир роты? – завопил он разъяренно. – А, вот ты где! Ты здесьсидишь, значит, чаи гоняешь, капитан, а там бээмпэ твоя горит!– А вы что на меня орете! – поднимаясь, возмутился капитан Моргульцев. –Знаю про бээмпэшку, сам только что вернулся. Ее духи из гранатометаподожгли. Прямо в масляный бак попали!– Какой на.уй гранатомет! Какие на.уй духи! – кричал командир заставы. –На моем участке за последний месяц духи ни одной колонны, ни одноймашины не тронули! У меня договор с главарем местной банды! Так что ненадо мне, капитан, лапшу на уши вешать! Я проезжал мимо ваших трехбээмпэшек, сам видел, что последняя неисправна была, ее ремонтировали…Вы сами ее подожгли!– Не-на-да, товарищ майор! Нечего на моих офицеров поклёп наводить! –раздраженно выговорил Моргульцев, лицо его сделалось пунцовым. – Все,бляха-муха, слышали выстрел из гранатомета!– Хорошо, допустим, – не унимался майор: – В таком случае, где вашираненые, где контуженые? А-а? Молчишь, капитан?! Где же это виданотакое, даже контуженых нет!Словесная баталия затягивалась. И майор, и капитан сражались уже не одинна один, а искали в рядом стоящих офицерах роты и агитотряда союзников:чьи доводы весомее?Майор стянул шлемофон, показав бритую голову.…и я такой же лысый когда-то ходил…усмехнулся Шарагин,…как залупа!..Командир заставы то прятал, то доставал из карманов руки, жестикулировал,тыча в ротного и в направлении горящей машины, которую из лагеря всеравно видно не было.– Что ты улыбаешься, капитан? Скажи честно, что просто хотел списатьнеисправную машину на боевые потери! Не выйдет, мальчишка! Где тывидел, чтобы так атаковали бээмпэ?!– Товарищ майор! – с неприязнью в голосе ответил Моргульцев. – Я, бляха-муха, уже второй срок в Афгане, самого три раз подбивали…
  • 91. – Если списать надо было машину, – перебил командир заставы, – обратилсябы ко мне. Я б тебе показал, на какую мину наехать, здесь их до …!Где-то за заставой, километра за полтора от лагеря послышались взрывы.Начали взлетать боекомплекты сгоревшей БМП. Майор сплюнул под ноги:– Только вчера встречался с главарем банды. Договорились, что на моемучастке духи к дороге не выходят.– Значит вы больше верите бандиту, чем советскому офицеру?!– Слушай, – шепнул Шарагин, – напусти на него нашего замполита. Пустьмозги прополощет.– Да ну его! – отмахнулся Моргульцев.– Я, капитан, верю своим глазам. – продолжал, чуть остывая, командирзаставы. – Сначала на дороге стоит поломанная бээмпэ, а потом на нее духинападают. И в результате никаких потерь! Все живы и здоровы! Молодец! Аты подумал, капитан, что теперь будет? Это же ЧП! Что я скажу главарю?Рейнджеры… вашу мать! Выехали повоевать, пострелять, а после васрасхлебывай! Вы завтра в Кабул смоетесь, а мне тут оставаться…Мало-помалу он затухал, накричался. Тяжело дыша, майор обращался кприсутствующим офицерам, как бы ища у них поддержку:– Подъезжаю, а они заняли оборону и строчат по кишлакам. Я говорю: в когостреляете? а они говорят: там за дувалом духи должны быть. Видите ли, импа-ка-за-лась, что по ним стреляли. А я в полный рост хожу без бронежилетатуда-обратно и унимаю этих рейнджеров! Там этот старлей, как его…– Старший лейтенант Зебрев, – подсказал Моргульцев.– Вот именно, Зебрев. Такую пальбу устроил! А если, капитан, твоирейнджеры кого-то ранили или убили в кишлаках? Да завтра вся бандавыйдет на дорогу и подожжет в отместку колонну! Что тогда?!– Пойдемте, товарищ майор, – уводил Моргульцев командира заставы отлишних свидетелей. Минут пять они петляли по лагерю, спорили. Майоруперся:– Нет, я доложу, что машина загорелась при невыясненных обстоятельствах.Пусть приезжает комиссия, разбирается. И охрану выставлю, чтоб кто-нибудь из твоих рейнджеров не продырявил ее из гранатомета.В роте происшествие не обсуждали. Молчали глухо,
  • 92. …как в танке…Всем было понятно, что приключилось с БМПэшкой. Обычный случай навойне. Чего зря языком молоть?У одного Епимахова, по наивности и незнанию реалий, тлели весь вечерсомнения, и, когда опустилась на лагерь ночь, вспыхнул в груди молодогоинтернационалиста протест, захотелось разобраться, обсудить случай стоварищем:– Ничего не понимаю, – вполголоса рассуждал он. – С одной стороны, еслидействительно духи машину подбили, значит все герои, так? И можно намедаль посылать! А если правда на стороне майора, а я, да и ты тоже, мы обавидели, когда возвращались, что взвод Зебрева остался на дороге и сбээмпэшкой возится, тогда саботаж выходит, тюрьмой попахивает. Что ж мысами, значит, технику гробим, а? Это ведь какой кипешь на весь полк будет!..– Не все так просто, – задумчиво ответил Шарагин. – Замнут это дело, вотувидишь.…кому охота на войну ехать на поломанной технике!.. нельзяпочинить, нельзя списать – в расход ее! иначе на боевых подведет…– Если не было никаких духов, это же нечестно… несправедливо… Я недумал, что Моргульцев способен на такое!..– Ты здесь новенький. Не суди людей. Что справедливо – несправедливобудешь в Союзе рассуждать… Когда война закончится…Не находил себе месте и без того излишне дерганый капитан Моргульцев,ходил по лагерю, топтался то тут то там, курил сигарету за сигаретой.– Напоролся, бляха-муха! Упрямый, как ишак! Туркмен его мать!Чурка.баный!Всю жизнь так было у Моргульцева – то орден, то нагоняй! То пан, топропал!…Впервые попал он в Афган лейтенантом. Ни у кого не спрашивали: хочешь– не хочешь в Афганистан? Родина за всех решила.Перед самой отправкой, в декабре семьдесят девятого, сидели больше неделина учениях в белорусских лесах. Морозы стояли лютые, каких и врагу непожелаешь, и немца и француза сломили в свое время такие же морозы.
  • 93. Только русские в состоянии были терпеть их, и все же, что ни день, солдатывыбывали из строя – то пальцы на руках, то ноги отморозят, то уши.Знали офицеры, интуиция подсказывала – неспроста устроили учения,готовят к чему-то, и вечера коротали в долгих беседах, обмениваясьсоображениями. Об Афгане разговоров не было, никто и не знал толком, чтоэто за страна, с чем ее едят. Подумывали об Иране, именно в этом, из всехграничащих с Советским Союзом государств, было наиболее неспокойно.Догадка про Иран приободрила всех. Шутили, что, мол, вовсе неплохо былобы провести зиму в южных краях.Время шло. Стали поговаривать о доме. Пора елку наряжать! «Даже если, вкрайнем случае, Новый год пропустим, Двадцать Третье февраля справимдома», – вздыхали офицеры.Судьба рассудила иначе.АН-12 набрал высоту, взял курс на Урал. Лейтенант Моргульцев легкоопределил это по звездам. Пять часов лету и приземлились в Шадринске.Летчиков увезли питаться в теплую столовую, а десантура ковыряла приминус тридцати сухпайки. Снова взлетели и сели часа через четыре вАндижане, где просидели на полосе полтора суток.За это время все стало ясно, секретов больше не делали – командирампоставили задачи, выдали боеприпасы и карты… афганской столицы.Начальник штаба полка сказал: «…Вам поручено оказать помощьдружественной стране, защитить ее от реакционных сил… Обстановка оченьопасная. Банды мятежников захватили аэродром…»После таких слов летчики лететь отказались. Не положено при такойобстановке летать, в один голос заявили они. Десантироваться – пожалуйста,а сажать машину на полосу, захваченную мятежниками – об этом и речибыть не может! Где же это слыхано! Ни один командир такого приказа неотдаст!«Да нет, ребята, – выкручивался начштаба. – Это я так, чтобы солдатпостращать… Аэродром не захвачен, все в наших руках!»С рассветом сели в Кабуле. Ударная сила, готовая к молниеносной победе, аврага нет, враг затаился. Задумал что-то враг, хитрит?Один за другим заходили на посадочную полосу борта, выгружали личныйсостав, технику.Нешуточная операция разворачивалась.
  • 94. – Вот тебе и южные страны! – Моргульцев растирал закоченевшие руки.Окопались советские подразделения, спали в бронетехнике, накрывшисьбушлатами, шинелями. Днем пошел мокрый снег, невесело делалось отпромозглого ветра и гнетущего чувства неопределенности.Поджимая замерзшие лапы, жалобно мяукая, подошла к Моргульцеву кошканеобычной трехцветной раскраски, потерлась о вымазанные грязью сапоги.Он решил традиционным «кис-кис-кис» подозвать ее, взять на руки. Кошкаиспуганно отпрыгнула.– Что, не понимаешь по-русски? А я по-вашему не бум-бум. Все-таки живоесущество… Пойдем, покормлю!Он забрал у солдат почти доеденную банку тушенки. Вся дрожа, кошка сголодухи накинулась на еду, остервенело вылизывая стенки консервнойбанки. Она не ушла, осталась с десантниками.– Первый контакт с местными аборигенами состоялся, – обрадовалсялейтенант, и размечтался: – Через недельку-другую закончится здесь все,полетим домой, и Мурку афганскую захватим! Надо же домой хоть какой-тосувенир привезти!После завтрака его вызвали в штаб. Целый генерал присутствовал. Получиллейтенант Моргульцев в помощь военного советника, работавшего в Кабуле,и план объекта под номером 14, который предстояло его взводу захватить.Название объекта выговаривали старшие офицеры с трудом – тюрьма ПулиЧархи. Причем здесь «пули» Моргульцев так и не понял.– Ваша задача – захватить объект 14 и освободить политзаключенных! Понашим данным, там человек сто двадцать охраны. Товарищ Коробейниковдаст вам консультации по объекту. Он его прекрасно знает, – ставил задачукомандир полка. – Найдешь начальника тюрьмы и лично его расстреляешь.Товарищ Коробейников займется политзаключенными. Вопросы есть?– Никак нет!– Наемник американского империализма Амин собирался уничтожить всехзаключенных Пули Чархи, – добавил начальник политотдела. – Верные емучасти охраняют тюрьму! Они могут в любую минуту приступить красстрелам! Жизнь тысяч людей в опасности!
  • 95. – Не выполнишь задачу – пойдешь под трибунал! – пообещал напоследокхмурый генерал. Он пристально и испытующе смотрел на Моргульцева,будто не доверял ему, сомневался в лейтенанте.Переодевшись в белые халаты, на санитарной машине Моргульцев ссоветником отправились на разведку. Проехали недалеко от тюрьмы,осмотрели местность, вернулись на аэродром. Дядя Федя – так прозвалисолдаты курносого советника, лицо которого можно было циркулемобвезти, – развернул детальный план тюрьмы, прикинули, что к чему,обмозговали. Появилась некоторая ясность. Да и с воздуха ведь виделтюрьму Моргульцев! Когда заходил их борт на посадку в Кабул. Точно-точно, напоминала она с высоты оторвавшееся от телеги и закатившеесячерти куда громадное колесо. Именно так и подумал – «колесо какое-товаляется».Грелись у костра, обсуждали план операции. Солдатам приказаливнимательно слушать и запоминать.– Можете палить сколько угодно, – дядя Федя помолчал, оглядел всех, даваяпонять, что здесь не учения. – Никаких, бляха-муха, ограничений! Любыенеповиновения, любые сомнения – стрелять на месте. Разбираться некогдабудет!«Сто двадцать человек охраны! – прикидывал Моргульцев. – Это не шутка. Анас всего взвод. Но мы ведь ВДВ, мы на боевых машинах и наглые!»Выехали в полной темноте. Путь преградил выносной пост с самодельнымшлагбаумом, выставленный у ближайшего от Пули Чархи кишлака. Боевыемашины десанта остановились. С головной направили прожектор, осветилиафганского солдата, который наставил на колонну штык-нож и дикозакричал: «Дры-ы-ы-ш!»– Этот откуда, бляха-муха, взялся?! – задвигал желваками дядя Федя. – Гасисвет! Не стреляй. Ножом его…– Чего он кричит, как поросенок резаный?– «Стой» кричит. Давай, лейтенант, действуй!Моргульцев спустился с брони, подошел к афганцу, приветливо протянулруку:– Да мы свои, земляк! Как дела, губошлеп? Чего вылупился? – Он похлопалафганца по плечу: – Пойдем-ка со мной! Сюда сюда, чего на дороге стоять?
  • 96. Моргульцев выкрутил солдату руку, забрал нож, и приставил к горлу:– Брат, иди-ка ты на … отсюда. Не хочу брать грех на душу, понимаешь?Дуй!Парень упал на колени, раскрыл от ужаса рот, поднялся, попятился,споткнулся, побежал.У Пули Чархи дорогу перегородил афганский БРДМ. Его быстроприструнили пулеметами – очередь пробила шины. Ответного огня непоследовало. Возможно, у афганцев и боеприпасов не было.– Гаси фонари на вышках, – приказал дядя Федя, и солдаты в несколькоочередей «погасили» освещение.– Всем под броню!Накануне Моргульцев выпросил у командира полка самоходную установку –СУ-85. С ее помощью рассчитывал с ходу вышибить массивные воротатюрьмы. «Не на БМД же это делать! Фанерный щит родины! БМД такиеворота не проломит!»И надо же было такому приключиться! Лейтенант попался придурочный:съехал с дороги, растерялся и открыл болванками огонь по Пули Чархи. Безприказа бабахнула «Сушка» по сторожевым вышкам.– Прекратить! – крикнул по рации Моргульцев.– Вас понял! – ответил лейтенант, однако через полминуты вновь открылогонь.– Идиот! – разозлился Моргульцев и, не теряя времени, отдал приказмеханику-водителю: – Вали ворота!Выдержала БМД! Не подвела! Вот тебе и фанерный щит родины! Ворвалисьв тюрьму.– Теперь назад подавай! Быстрей! – командовал Моргульцев.Они с дядей Федей все рассчитали заранее: наехали заднимходом и раздавили деревянный дом, где должно было находится караульноепомещение.– Вперед! Полный вперед!
  • 97. У корпуса для политзаключенных пришлось таранить вторые ворота.Стрельба, полный хаос. Хорошо хоть рассвело, через триплекс Моргульцевразглядел копошащихся людей с автоматами. Пули барабанили по броне, какдождь по крыше при сильном ливне.– Заводи карусель!БМД закрутилась на месте, поливая из всех стволов.– Пора! – тронул Моргульцева за плечо дядя Федя.Они открыли люк, выпрыгнули из БМД.– Вперед!Солдатня колебалась. Выстрелы не утихали, но где, кто и в кого стрелялбыло не разобрать. Дядя Федя подгонял:– Время теряем! Вылезай! – и побежал, перепрыгивая через трупы, к дверямкорпуса.– Два человека остаются здесь!В глубине коридора слышалась незнакомая речь. Они прижались к стене, акогда шаги приблизились, дядя Федя пустил от пояса, веером, длиннуюочередь. В темноте кто-то вскрикнул, кто-то, видимо, упал.– Бросай гранату!Чуть рассеялся дым, побежали в конец коридора. Справа и слева виселиодеяла, вместо дверей прикрывавшие проем. Одно из них колыхнулось иМоргульцев нажал на спуск. Вывалился окровавленный старик с четками вруке.– Пошли! Пошли! – звал дядя Федя. Но сам замедлил, сменил рожок. –Прикрывай!Афганцам, поди, было страшнее. Кто из них мог знать, сколько советскихворвалось в тюрьму, и сколько еще снаружи, какими силами осуществляетсяоперация захвата Пули Чархи, и вообще, что происходит в Кабуле? Оттого-тои сопротивлялись они недолго. В общей сложности насчитали человек двестис лишним охраны. Небольшую часть десантура постреляла, остальные сготовностью сдались. На смерть стоять афганцы и не думали.Через тюремные решетки торчали сотни и сотни рук, кто-то махал длиннойтряпкой – распущенной чалмой, кто-то сумел дотянуться до окна и высунутьголову.
  • 98. Он должен был чувствовать себя победителем, вернее сказатьосвободителем, человеком, спасшим тысячи жизней. Но ничего подобногоМоргульцев не испытывал. Напротив, его охватил страх: незнакомые черныебородатые люди наблюдали сквозь решетки за советским офицером.Моргульцев вздрогнул.Освободили! Спасли! А кого? Что там за люди? Против кого бунтовали? Зачто поплатились? Не уголовники ли? Поди разбери, бляха-муха! Язык –чужой, лица – подозрительные. Спасли, освободили, а что теперь? Небрататься же с ними! Какие они, к черту, друзья! Пусть до поры до временипосидят по камерам! Так спокойней! Так – верней! Пусть те, кто знает, что кчему, разбираются, решают, кого выпускать, а кого – нет! Мое дело малое.Задачу выполнили. Коли у нас бы такое произошло, если б, к примеру,революционеров освободить из тюрем… Тогда понятно. Это святое дело! Аздесь…– Никого из камер не выпускать! – предупредил он солдат. – Раненые есть?– В нашем отделении нет, товарищ лейтенант.– А где третье отделение?– Не знаю, товарищ лейтенант, – пожал плечами боец.Третье отделение на боевой машине десанта провалилось в яму с дерьмом.Ворвавшись на территорию тюрьмы, вторая БМД взяла влево, и, не разглядевв суматохе, куда рулить, плюхнулась в темную жижу. Выхлопные газыпошли в кабину, солдатня начала задыхаться. Нашли их совершеннослучайно и очень вовремя. Заметили торчащую из вонючей ямы башню.– Засранцы! – негодовал Моргульцев. – Не десантники, а форменныезасранцы!Захват Пули Чархи продолжался меньше часа, пятьдесят четыре минуты.Моргульцев засек по своим «командирским» часам.Доложил по рации: «Объект 14 взят!»Дядя Федя уехал в Кабул, вернулся с афганскими «товарищами», занялсясортировкой заключенных.Взводу Моргульцева по рации из штаба приказали: «Оставаться на охранеобъекта. Продовольствие и боеприпасы вам подвезут».Выставили посты, заняли под казарму самое теплое помещение с печкой,работавшей на солярке, занавесили одеялами выбитые стрельбой окна.
  • 99. Моргульцев грелся на солнышке, первый раз увидел он здесь солнце, курил.– Товарищ лейтенант. Там журналисты приехали, говорят с советскоготелевидения. Пустить?– Валяй, пусть сюда идут.– Там еще афганцев много.– Каких афганцев?– Человек триста, поди будет.– Т-а-к, – растянул Моргульцев, и повторил любимое дяди Федино: – Бляха-муха! Что им, интересно, здесь надо?Впускать кого-либо в тюрьму Моргульцев наотрез отказался, связался соштабом, долго ждал разъяснений. Береженого Бог бережет!– Я на себя ответственность не возьму! Присылайте представителя из штаба!Тогда пущу!– Телевидение должно заснять взятие тюрьмы Пули Чархи, – разъяснилприехавший полковник.– Это мы запросто, сейчас свистну своих гавриков.– Вы не понимаете, товарищ лейтенант. Тюрьму захватывали афганскиевоеннослужащие, из частей, которые подняли мятеж против кровавогорежима предателя Амина!– Не понял, товарищ полковник?!– Я, кажется, достаточно ясно объяснил, лейтенант!Со сторожевой вышки, куда он было взобрался, чтобы наблюдать засъемками, Моргульцева согнали – не должен был советский офицер попадатьв кадр. Тогда он приказал солдатам вынести из кабинета начальника тюрьмыкресло, устроился, как в первом ряду.– Поди потом кому докажи, что это мы Пули Чархи захватывали, –расстроился кто-то из солдат. – Никто не поверит!..– Это точно, бляха-муха! – обиженно подтвердил Моргульцев.С дядей Федей свидеться больше не пришлось, говорили, погиб он черезнесколько месяцев. Где? При каких обстоятельствах? Никто толком не знал.
  • 100. «Может врут, что погиб, а может и впрямь убили. Он же комитетчик. У нихникогда правду не узнаешь…» – решил Моргульцев.В первые годы войны вообще страшно было задавать вопросы, опасалисьлюди всего. Однажды после ранения Моргульцев в госпитале лежал, спиртпил с одним капитаном. Черноволосый, загорелый, то ли татарин, то литаджик. Нос запомнил – длинный, переломанный в нескольких местах.Крепко тяпнули. Разоткровенничались по пьяни, кто да где был, кто да чтоделал в Афгане. Оказывается, обоих судьба забросила в Кабул в декабре 1979года. Походили вокруг да около, да, не сговариваясь, решили не темнить.– Я тюрьму брал, – признался Моргульцев. – Пули Чархи. А ты?– А я – дворец…– Дворец Амина?! – Моргульцев даже поперхнулся. Глянул на капитана, атот опустил голову, смотрит куда-то себе под ноги. И так и не поднял глаза,когда подтвердил:– Так точно.Про дворец Амина ходили разные слухи. И девятая рота из Витебскойдивизии вроде как участвовала в штурме, и КГБэшники якобы присылалиспецгруппу.Разлили остатки спирта, чокнулись: «ну, будем», выдохнули почтиодновременно, запрокинув головы, влили в себя, занюхали черным хлебом.– Я в «мусульманском батальоне» служил, – продолжил после паузыкапитан. – Слышал такое название?– Слышал, – соврал Моргульцев. Решил не расспрашивать, что это застранное название. Какая-то спецчасть, наверняка. – И самого Амина видел?– Видел… только мертвым…–?..Собеседник замолчал, взвешивая все за и против.– Он лежал на полу в майке, в одних трусах, на груди в районе сердца былобольшое красное пятно. Надо было убедиться, что он мертв. Потянули залевую руку, а она оторвалась…Моргульцева пот прошиб. «Зачем он мне это рассказывает? Зачем я ему протюрьму брякнул? Молчать надо было, молчать!»
  • 101. Уснуть не смог, слова капитана из «мусульманского батальона» вселялитревогу:– Страшно было. И во время штурма, мы ведь прямо как на ладони у нихбыли, стреляй – не хочу, чудом прорвались, и особенно потом, когда поняли,что произошло. Как-никак, главу государства устранили! Посадили нас всамолет, думали, не долетим. Кто из знает?.. Казалось, что теперь свои жемогут отравить. Зачем оставлять свидетелей? Расформировали нас, разослалипо разным частям…За завтраком трещала голова, глаза слипались. Моргульцев поздоровался скапитаном, а тот отвернулся, сделал вид, что незнаком. «Наболтал лишнего!»Пообещал тогда себе Моргульцев, что молчать отныне будет. Нечегогордиться, нечего про тюрьму бахвалиться!За Пули Чархи представили Моргульцева к ордену «Красного знамени».Старшего лейтенанта получил досрочно. Сыну третий год шел. И как будтокто сглазил! Повалилось все из рук, рассыпаться стала доселе ровноскладывавшаяся жизнь, словно поднялся он на горку и не удержался, подоткос покатился. Сперва жена ушла. Появился у нее кто-то, еще пока вАфгане служил Моргульцев. Не из части, гражданский, увез из Витебска.Моргульцев запил, зачастили нарекания от комбата, служба радости неприносила, политотдел на психику давил, воспитывал. Он по молодостирезким был, вспыльчивым, все больше посылал на три буквы, по мордезаехать торопился, прежде чем подумать, кого посылаешь и кому кулакомнос разбиваешь. Вскоре ЧП на его голову приключилось: дедушки дополусмерти новичка забили.Несколько лет ушло на то, чтобы все выправить. Женился второй раз, дочьродилась. Снова в Афган попросился.Про семейные передряги ротный сослуживцам не рассказывал, но они и такзнали. Кто развелся, кто вновь женился, у кого где дети остались – в армииничего не скроешь.В комнате Моргульцева висел рисунок сына от первого брака. Раз в месяц онписал ему короткие записки, отправлявшихся в отпуск офицеров просилзайти в Союзе на почту и отправить небольшую посылку с подарками.Мальчишка нарисовал самолеты-птицы, сбрасывающие бомбы-сосульки,горящие танки-букашки со свастикой на броне, на которые наступали танки скрасными звездами, бегущих между взрывами бомб человечков савтоматами. В правом углу сын написал печатными буквами: «Это я самрисовал папа пришли мне пажалуста жвачку»…***
  • 102. Дни летели незаметно, скапливались в недели, месяцы. Рейды, боевые,ранения и смерть офицеров и солдат – он подстраивался под афганский ритм,превращавший каждую оборвавшуюся судьбу в нечто прозаичное; смертьбывала нелепой, трагичной, героической, но более не ужасала Шарагина, какраньше, в первые месяцы; смерть стала делом обыденным, воспринималаськак одно из условий войны.Шарагин выловил в стакане водки две новые звездочки, когда обмывалочередное звание – старший лейтенант. Оформили наградной. Подписалбумагу Моргульцев, взглянул лукаво и как-то между прочим,поинтересовался:– Любишь потных женщин и теплую водку?– Смеешься?!– Значит в отпуск пойдешь зимой!– Как зимой? – расстроился Шарагин. – Да ты что!– Надо же кого-то отправлять.– Но меня-то за что?!– Зебрев уже был. Епимахову – рано. Пусть втягивается. Значит, тебеостается ехать. Твоя очередь.– Давай, может, потом, а? Ближе к весне?!– Потом будет суп с котом, бляха-муха! Свободны, та-ва-рищ старшийлейтенант!– Тогда я завтра в город выбираюсь!…как же без бакшышей-то домой? с пустыми руками?..– Я об этом ничего не знаю, – перестраховался Моргульцев.В Ташкенте, у воинской кассы, Шарагин разговорился с офицером вджинсовом костюме. Издалека увидел и сразу признал в нем афганца.…такие «варенки» только в Афгане продаются… и по рожевидно – военный человек…Как братья-близнецы смотрелись они с Шарагиным со стороны. Первыеджинсы в своей жизни купил Олег.
  • 103. Офицер на тот же рейс места надеялся достать. Потолкались, подождали,выцарапали билеты. Послушал его Шарагин и решил сделать невозможное:снять с книжки деньги и повести семью к морю.Им с Леной предстояло столько наверстывать, все недосказанные в письмахчувства, волнения, нежность вдвоем заново пережить. Так лучше у моря, чемв родительской квартире. А после моря можно и родню навестить, сродителями недельку-другую пожить, с дедом порыбачить. Полтора почтимесяца – на все хватит время!– Квартиру всегда найдете. В крайнем случае – комнату. Были б бабки! –обнадежил попутчик в джинсах, пока пили пиво.Лена никогда не отдыхала на море. Впрочем, и он сам тоже. Настюха в своейжизни та вообще только на речку в деревне ходила.– Море – это как сотни рек, – пытался объяснить Олег.– Как две или как тли лечки?– Больше, очень много речек. И другого берега никогда не видно.Деньги летели и летели. Переплатил за билеты. Не сезон, никто на юг нелетит, а билетов все равно нет!…это только у нас такое возможно!..В аэропорт на такси, из аэропорта на такси – благо набежали денежки замесяцы в Афгане. Двойной оклад все же. Раньше о таком и не мечтал!…чего их жалеть, деньги-то? еще заработаю!..Первый раз в жизни независимым человеком почувствовал.…потому-то в Союзе много и не заработаешь… если у человекамного денег, так он же от общего порядка тут же отобьется…Раньше подневольным, бесправным ощущал себя Олег.…«я другой такой страны не знаю, – напевал однажды пьяный капитанМоргульцев, – где так вольно… смирно и равняйсь!»Деньги предоставляли мнимую свободу, возможность выбирать, вселялиуверенность.
  • 104. В гостиницу, правда, их не поселили, сказали, мол, бронировать надо былозаранее. Предложил тогда Шарагин взятку, и это не помогло. Неловкополучилось у него, грубовато, никогда раньше не приходилось взятки давать,да, к тому же, уж больно принципиальная попалась администраторша,расфыркалась. Лена и Настя стояли у входа, робко заглядывали в вестибюль,дальше их не пускал швейцар.– Ты же ведь самую шикарную гостиницу выбрал, конечно у них мест нет, –попробовала найти оправдание Лена. – Здесь только интуристы живут.– Плевать, поехали в частный сектор! – Шарагин махнул рукой подзываятакси. – Вдоль моря прокатимся, шеф, покажи нам побережье. Плачу подвойному счетчику! Будет хороший ресторан по дороге, остановимся наобед. И комнату нам надо будет по ходу дела найти, чтоб обязательно свидом на море.– Сделаем, командир!Прокатил с ветерком, и ресторан самый дорогой выбрали, и когдарасплачивались, Лена только ахнула, сколько денег растратили зря, радичего? А Олег светился весь, с гордостью отсчитал сумму и сверху добавил.Лена даже не удержалась:– Зачем ему еще-то было давать? Он и так с нас содрал втридорога, – неприучена она была сорить деньгами, от получки до получки, когда онитолько поженились, едва хватало, иногда по десяточке заниматьприходилось, а тут такое барство.– На чай, – важно сказал Олег, но заметил, что переживает бессмысленное,неоправданное растранжиривание Лена, обнял ее: – Котенок, не думай оденьгах, еще столько заработаем! Все у нас будет! Все впереди!Настюша проснулась раньше всех, разбудила обнимавшихся во сне папу имаму, – всю ночь, как заснули, прижимал к себе Лену Олег, – коверкая слова,сказала: «Папуська, падем на лечку». Море пенилось, штормило, дулпрохладный ветер, тучи прятали солнце, о купании речи не шло – не сезон.Гуляли по набережной, и редкие прохожие с удивлением смотрели на не попогоде загорелого мужчину и бледную, белокожую женщину с ребенком.Почему-то вспомнилось, из раннего детства:На плечах у отца переплыть реку! Ничего, не страшно, когда тебя папа везет!О, если б только он всегда таким был! Бодрым, веселым, шутил, смеялся. Ане только, когда выпьет. А выпили они с друзьями хорошенько. Разлеглисьна травке возле нарезанных овощей, колбасы, бутылок, кто с женами, кто –
  • 105. сам по себе. Отдыхают офицеры. Олег срезал удилище, привязал леску,крючок, поплавок, груз – рыбачил, а все видел, оборачивался на взрослых.Мама осторожно намекала, что пора закругляться, что переусердствовали,пошатываются, языки заплетаются. И заволновалась мама, когда мужчинысобрались купаться: вода прохладная, застудитесь, и мальчишку зачем же ссобой?! Ничего. Будущему офицеру полезно такое закаливание! Разделись,как по команде, вбежали в воду, брызгаются. Кто-то занырнул. Пошел икруметать! Смех. Пьяному действительно море по колено! И вовсе не такая ужхолодная вода, мама! Олежка, запрыгивай! Отец присел. Садись удобней. Икто-то запел: «Но от тайги до британских морей, Красная армия всехсильней!» Папа разрезал воду, как торпедный катер. Переплывем, сын?! Небоишься?! Нет! Тогда айда на другой берег! Но плыть с сыном на плечахтяжело. По дну пошел отец. На цыпочках уже идет, вода – до подбородка.Течение сносит вправо. Олежка весь светится от счастья. Напрасно мамаволнуется! Помахал ей рукой! У нас все отлично! Другие искупались,обсыхают, трусы в кустах выжимают, на одной ноге голые прыгают, никакдругой ногой в трусы не попадут, разогреваются, чтобы не замерзнуть –ветерок, все же, руками, как мельницы, крутят, курят, по стопочкеопрокинули. Папа же упрямо идет дальше… На том бережку песчаный пляж.Не долго уже. Но пошатнулся папа, стал погружаться под воду! И Олежкаокунулся, сполз с плеч, под воду нырнул, забарахтался, не умея еще толкомплакать. Мама на берегу вскрикнула. Кто-то прыгнул в воду, поплыл спасать.…только бы не утонуть!..А папа. Где папа? Снесло Олежку течением в сторону. Папа тожезахлебывается. Не плывет. Лицо искривилось. Стонет, как будто. Ногу упапы свело… Как щенок бултыхается Олежка в воде. Держится на плаву изпоследних сил. Захлебывается. Наглотался воды. В легкие вода попала!Закашлялся. А спасение близко! Доплыли до него, ухватили, к берегу тащат!И папа кое-как выплыл…Все обошлось! Спасли мальчишку! Не надо слез! И ругаться не надо! Никтоне виноват. Бывает. Ногу свело. И кто же знал, что там такая яма будет, чтопо дну не перейти? Как в пропасть провалился… Налей лучше штрафную ипацана растереть как следует……Настюшку научить плавать! в следующий же отпуск!..Как назло начал накрапывать дождь. Они пообедали в кафе, купили на рынкефруктов. Снова, как показалось Лене, забылся Олег, даже не торговался,будто стыдно ему было торговаться из-за одного рубля, сорил и сорилденьгами. А из таких рублей какая сумма набегает! Торгаши чувствуют, укого деньги есть, цены сразу закатывают. Смолчала Лена, поняла, чтошикует-то он ради нее, и ради Настюши, и приятно ему побаловать их
  • 106. свежими фруктами, и что упрекая его в том, что деньги тратит зря, и неэкономит вовсе, лишь настроение ему испортит. Он сам потом поймет. Черезнесколько дней, прикинет, сколько осталось в кармане, и остановится,шиковать перестанет, не пожалеет, нет, просто сообразит, что на обратнуюдорогу ничего не останется.И все же на море они побывали! Когда теперь еще придется?!Первый отпуск с войны всегда проносится незамечено. Слишком колеблетсяв первый отпуск офицерская душа – между семьей и службой, слишком малосбывшихся побед и слишком много ожиданий впереди. Разрывался Шарагин.Да и не планировал он так быстро родных увидеть, мать с отцом, когдазабирал он Лену и то удивились, никто не ждал его в отпуск раньше, чемчерез год, а то и больше после отъезда в Афган. Обрадовались, конечно, но иони – и Лена и родители – по-своему рассчитали месяцы и приготовилисьждать. А тут на тебе – позвонил, что уже в Ташкенте, вылетает через двачаса.Подарков навез Олег. Рассказывайте, как вы тут без меня обходились?Справляемся, все хорошо, сынок, ни о чем не волнуйся, милый. Батя толькохорош, молчал бы, кто его за язык тянул, так нет, ляпнул как-то, оставшисьодин на один с Олегом:– Ты с ней поговори.– С кем?– С Леной.– О чем?– О том, что за хмырь к ней тут клеился…Как в лицо плюнул. Мерзко стало. Не такой он человек, чтоб не доверятьЛене, но и спросить напрямую не решился, вдруг обидится. Не поверил Олегсловам отца, но внутри червячок поселился, два дня точился, покусывал.Пока с мамой не переговорил. Мама все просто и по-женски разъяснила.Вовсе не роман никакой, нечего переживать, ни в чем Лена не виновата.Действительно, был тут какой-то лейтенантик, не здешний, заезжий, изракетных войск. Увидел он Лену, влюбился с первого взгляда. Потомвернулся спустя какое-то время, цветы дарил. Она только жалела его. Что тыс него возьмешь? Сидят они месяцами в шахте на боевом дежурстве, думать-то больше не о чем, и чтоб с ума не сойти, лейтенантик выдумал себелюбовь. Лена с ним серьезно поговорила, с тех пор он больше не появлялся.
  • 107. Через неделю на море Настюша зашмыгала, зачихала, скоро насморкперебрался к Лене, и последним заболел Олег.…тоже мне отпуск!..– Забыли бросить в море монетку, – спохватилась Лена. Вернулись на берег.Поставили чемоданы, подошли к воде. Под фиолетово-синими облакамикричали чайки.– Чтоб вернуться, – пояснил Олег. Вложил в маленькую руку дочеридвадцать копеек. – Кидай. Примета такая есть.Монета зазвенела о гальку…***Появился в роте за время отпуска Шарагина сын полка. Не застал егоШарагин, без него все произошло. Дело в том, что щенка приютил на выездеЕпимахов. Боксер – ни боксер, овчарка – ни овчарка. И не поймешь сразу. Изкомендантской бригады подарочек. Визгливый, наивный, забавный,доверчивый, добродушный. Доброта так и хлещет наружу. Кто ни подойдет,кто ни погладит – хвост пропеллером запустит, оближет. Бойцы его «сыномполка» прозвали или просто «Сын». На боевой машине пехоте ехал щён, какнастоящий десантник. И на афганцев мигом тявкать научился. Куда еготолько девать? Погода зимняя. Пропадет. В роте не оставишь. Не на заставеведь рота стоит – в полку. Иные порядки. Одно дело у саперов собакиобученные, породистые, другое – дело «сын полка», беспризорник, дворняга.Прознает Богданов – вздрючит всех подряд.Привезли все-таки Сына в полк. А что дальше? В казарму его не возьмешь ивозле казармы будку не поставишь. В парке боевой техники, в самомукромном местечке домик устроили из ящика. Старый бушлат подложили,чтоб теплее спалось, и поочередно относили еду. Чаще других наведывалисьМышковский с Епимаховым.Моргульцев, ясное дело, как обычно, нахмурился, ворчал. Однако сам былзамечен в тайном подкармливании щенка. Боец рассказал Епимахову, чторотный втихаря принес Сыну кашу с тушенкой, командам «сидеть»,«лежать» обучал, да только щенок пока совсем несмышленый, обслюнявилот счастья ротному всю форму, грязными лапами попачкал – до лица вседостать хотел, нос ротному облизнуть.Рассудил Епимахов как: перекантуется, откормится малость щён, а на выездепристроим, если уж никак нельзя будет оставить, на заставу определим.
  • 108. Так и сложилось бы все, не попади Сын на глаза Богданову. Мышковский –тот успел нырнуть за БМП. А Сын не привык на своей территории прятаться.Свою территорию надо охранять. И не то что на глаза попался, а под ноги.Неудачно получилось. Сын ведь не научился в званиях разбираться. Ему чторядовой, что лейтенант, что подполковник – все одинаково. И генерала бы онне сумел отличить от капитана.Выскочил щён из-под БМП, охраняя вверенную боевую технику роты,тявкнул. Не со злобы, не по-настоящему. Не как на афганца, в запахахразбираться научился щенок, предупредительно тявкнул, мол, осторожно,меня здесь как бы на пост охранять поставили. И не убежал, не спрятался, апод ногами и остался стоять. Хвостом виляет, мол, жду приказаний! АБогданов с кем-то разговаривал, от неожиданности попятился и отдавилСыну лапу.Визгу было! Мышковский высунулся из-за брони, а выйти побоялся,шмыгнул обратно. Обиделся на Богданова Сын, затаил недоброе чувство. Ужочень больно наступили ему на лапу ботинком. И за что?Богданов чертыхался, приказал выяснить, кто собаку в полк приволок. ИМоргульцеву всыпал за то, что в зверинец парк боевой техники превращает.Приказано было очистить территорию от бездомных собак. В срочномпорядке.Моргульцев, в свою очередь, вызвал Епимахова, накричал и велел от Сынаизбавиться. Епимахов умолял хоть несколько деньков подождать, пока он скем-нибудь не договориться, пока куда-нибудь не удастся Сына пристроить.А через два дня Сына нашли в парке мертвым. Из пистолета застрелилищенка.Не сговариваясь, они и говорить на эту тему не говорили, каждый отдельнопереживал, молча, уединенно, и Епимахов и Мышковский поклялисьвыяснить, кто застрелил Сына. Все указывало на Богданова. Только какдокажешь? А если и докажешь, что это изменит? Речь ведь не о человеке.Солдат или офицер погибнет, и то не всегда докопаешься до всехобстоятельств смерти, а тут – дворняга.Часовой признался Мышковскому, что действительно приходил Богдановлично в парк, проверял, там все еще собака или нет. «А выстрел слышал?»Нет, ничего не слышал часовой, ничего больше не сказал. Подумаешь, щенкапотеряли! Скажешь, что слышал, а Мышковский пойдет и застрелитподполковника. Вот тогда будет история! Всех затаскают, и особый отдел, ипрокуратура…***
  • 109. Ничего не изменилось за полтора месяца в полку. Уезжал в отпуск,беспокоился Шарагин: а что если боевые? Воевал-воевал, и на тебе –пропустил операцию важную. Как же так, все поедут, без него?!…не годится… обидно…По большому счету, однако, ничего он не пропустил. Так, пару выездов.…будто и не было отпуска… будто никуда не уезжал…Епимахова разве что опалила война. Несколько раз под обстрел попадал он, усамого уха пули свистели, и ничего. Гордый ходил теперь лейтеха.…точно с женщиной первый раз в жизни переспал…Как и любого по-хорошему честолюбивого и тщеславного молодогоофицера, Епимахова необходимо было какое-то время удерживать заворотник, чтобы он сам определил разницу между романтикой побед инастоящим боем; кто-то непременно должен был охлаждать пыл новичка,рвущегося под пули, дабы не постигла его участь многих новоиспеченныхлейтенантиков, прибывших в Афган и не прослуживших и до первогоотпуска. В данном случае, никто, по всей видимости, этим не занимался.Просто везло Епимахову.– Мне нагадали, что от пули я заговорен, – заявил он возвратившемуся изотпуска другу.– Это кто тебе такую ерунду сказал?– Цыганка.– Сплюнь. Вот так-то лучше. И по дереву постучи…Втягивался новичок в военно-полевой быт. Учился убивать, хлестко ругатьсяматом, не удивляться смерти. Прибарахлился: поднакопил чеков,поторговался в дуканах, в военторге потратился, накупил по мелочи – иджинсы, и сувениры, и безделушки, – в общем, стандартный наборсоветского офицера в Афганистане.Появился у него надежный друг – водяра, проверенное веками российскоелекарство от многих бед и сомнений, от печали и тоски душевной. Епимаховутратил свою восторженность, сделался немножко циничным, на сменууверенности в спасительную роль Советской Армии в Афганистане пришлоразочарование.
  • 110. Чувства свои он никому не обнаруживал, только Шарагину приоткрывался,иногда, если, бывало, курили вдвоем на улице, особенно после водки, когдамысли и язык раскрепощались.Рассуждали о стране, в которой родились, выросли и служили.Рассуждали о войне, что свела таких разных людей вместе. Переживали,терзались, что так глупо порой, непродуманно, впустую…расходуется русская силушка…бросаются батальонами, полками, не берегут людей, не берегут армию.Воздерживались обсуждать только одну тему – возвращение домой.Нельзя на войне, где ты временно передаешь жизнь свою в руки судьбы ислучая, где ситуация может запросто потребовать от тебя вынужденнойжертвы ради друга, ради цели, ради принципа, планировать и расписыватьдалекое, оставленное в ином мире, с иными ценностями будущее, по крайнеймере во всеуслышанье не стоит это делать, можно запросто просчитаться,сглазить.Глава восьмая ГЕНЕРАЛ40-я общевойсковая армия или «Ограниченный контингент советских войск вАфганистане» была очередным незаконнорожденным ребенком великойимперии под названием СССР. Родители – ЦК КПСС и Министерствообороны – всячески скрывали свой грех, и поэтому, наверное, народусоветскому не позволяли упоминать о ребенке, как если бы он совершилнечто крамольное, преступное, порочащее весь род.Не знала многомиллионная страна, не интересовалась особо, не переживалаза то, что почти десять лет шла война на южных рубежах. А те, комудовелось служить в «Ограниченном контингенте», особенно в первые годыпосле ввода войск, не смели и самым близким людям довериться иподелиться испытаниями и переживаниями, выпавшими на их долю,обсуждать афганскую войну опасались.К другим незаконнорожденным детям, что хозяйничали в странах болеепреуспевающих и неохваченных войной, – в Венгрии, Польше, ГерманскойДемократической Республике, Монголии, Чехословакии, родителиотносились более благосклонно.Послали 40-ю армию в конце 1979 года на чужбину, послали по вздорнойприхоти, и она усердно, на протяжении многих лет, пыталась заслужитьлюбовь и расположение стареющих, и слегка выживших из ума родителей.
  • 111. Заслали в чужие края, чтобы покой она охраняла, значимость и силу империипреумножала, чтобы содействовала расширению и процветанию владений, ибез того бескрайних, неохватных. Но поскольку империя была не совсемобычной, и последней, по сути, империей ХХ века, выходило в ней вечно всенаоборот.Вместо того, чтобы получать прибыль от подвластных земель, отдавала своекровное, делилась последним куском, и могущество ее таяло.Подданные великой империи не ведали, отчего живут они плохо, почемуникак не наступит обещанное давным-давно, на заре Советской власти,процветание и изобилие; они искренне верили в богов, которые выдумали исоздали империю; подданные были романтиками, людьми наивными, онилюбили слушать обещания, верили в чудеса, и в мыслях допускали, что чудозапросто может произойти в любой момент, как в русской сказке, в которойвыплывает вдруг золотая рыбка и исполняет все желания.Впрочем, особого выбора у них не было. Сравнивать свою империю было нес чем.– Если вы никогда не видели японского телевизора, советский телевизор –самый лучший в мире, – как-то, после поездки по дуканам, с горечью сказалкапитан Моргульцев.…еще он любил повторять, что «советские часы – самыебыстрые в мире, а советский паралич – самыйпрогрессивный»…Армия великой империи, которая, по сути дела, более тридцати пяти летвоздерживалась от крупных боевых операций, вдруг решила поразмяться,поупражняться в реальных условиях, проверить, все ли оружие, созданное впоследние годы, действует должным образом, испытать технику новую,проверить в деле командиров и тактические разработки, которые ониусваивали в училищах и академиях; Армии Советской нужен был враг, апоскольку враг не нападал, решили, что пора самим что-нибудь придумать,какой-нибудь дальний поход организовать, благо идеологи к этому временизакончили работать над очередной главой из сказки о мировой революции.Глава называлась Афганистан. В ней, как всегда просто и убедительно,доказывалось, что возможен, в отдельных случаях, переход страны сразу изфеодализма в социализм, минуя промежуточную, капиталистическуюстадию.
  • 112. Мышцы при долгой езде на броне затекают, – вот также и Армия и идеологияустали сидеть без дела, на привязи, притомились от ожидания.Извиниться и уйти гордость не позволяла, ошибки признавать империя неумела. И с первых дней своего существования жизнь 40-й армии пошланаперекосяк.…как там все на самом деле решалось с Афганом? поди разузнай! аколи промах дали – обидно… за дурачков нас держать не надо!повоевали несколько лет, понятно стало, что не клеится, надо тактикуменять, нельзя упертым быть, надо хитрить… или уж прекращатьцеремониться и крушить их всей мощью……геополитику и мы понимаем, даже на уровне взводного, немаленькие… на то и вооруженные силы, на то и десантные войска,чтобы страну оградить от внешней опасности, чтобы первым ударнанести, так сказать, привинтивно, чтобы разгадать задуманноепротивником и пресечь! и слабоумному понятно: в маленькомАфганистане две идеологии столкнулись, уперлись рогами, и будутбиться до конца… нашла коса на камень!.. с кремлевской колокольни-то им, поди, видней… больше обозреть удается, дальше, впередзаглянуть… тут не все так просто… не все нам известно… многоподводных камушков… так что, опять же, лучше и не спорить… лучшене противиться, не заниматься мазохизмом… коли сам не все доконца знаешь… есть приказ – вперед… на старости лет, в отставкеанализировать будем… к тому времени все и разъяснится…надеюсь… а сегодня задача простая – не споры вести о мировойреволюции, а духов давить…
  • 113. …никто не спорит, мы гильзочки от мелкашки по сравнению с теми,кто верховодит в политике – с тяжелой артиллерией… для менярамками полка все определяется, я и дивизию, при всем желании, неувижу, а им вон какой широкий охват нужен – вся страна, все военныеокруга, вся промышленность, и за бугром, что твориться, вынюхать,разведать, чтоб опередить америкашек, чтоб не пасть лицом вгрязь… видят ли? должны! все ли учли? не могли не учесть! тогда ивопросов быть не должно! надо – так надо! обрисуйте картину – мыпоймем! и победим! не отступим! только потом на своем стойте,потом не переиначивайте мнения и точки зрения, чтоб уж до концавместе! интернациональный долг, так интернациональный долг!самое опасное – половинчатость! самое обидное – когда кто-то назадпятится! и грош цена тогда подвигам и орденам русского солдата…не чувствуешь, что выдержишь до конца, так нечего и вызываться вдраку!..Вечером утомительная жара отпускала. Свежело, особенно на сбереженныхтенью аллеях на территории штаба армии. Суета у бывшего дворца Амина,трехэтажного каменного массива с колоннами на высоком холме, почти загородом уже, и в самом дворце, где располагалось командование 40-й армии,затихала до восхода, становились люди раскрепощенней, в настроениях и вформах одежды.В декабре 1979 года дворец сильно пострадал, когда империя приказалаликвидировать тогдашнего лидера Афганистана Хафизуллу Амина. Поиронии судьбы, Амин, настоятельно призывавший Советский Союз ввести встрану войска первым от удара этих войск и погиб.С годами на прилегающей к дворцу территории выросли многочисленныевоенные части. На небольшой, размером в несколько квадратных километровтерритории, усердно охраняемом от самих афганцев, построили городок, и
  • 114. установили, как заведено, советскую власть, в одном отдельно взятом районеКабула.За домом офицеров в открытом кинотеатре, прямо как в черноморскомсанатории, крутили художественный фильм, и реплики из картины повисалив воздухе над прохаживающимися вдоль аллей редкими парочками.Промчался к выезду в город на красных «Жигулях» кто-то из гостивших вштабе армии советников.Из полумрака вынырнули четверо солдат в бронежилетах, касках, савтоматами за плечами. Их вел сержант, сменявший посты. Один из солдатпрятал в кулаке сигарету, и так, чтобы никто со стороны не приметил, времяот времени затягивался, выпуская дым вниз, под подбородок. Они подошли кмагазину военторга, остановились, постояли с полминуты, один за другим,повернув головы вправо, и через стекло высматривали в освещенном, пустомзале заграничные товары: обувь, спортивные костюмы, японскиемагнитофоны, недоступные по ценам для солдатни.В дневное время попасть сюда солдату вряд ли бы удалось, не солдатское этодело ходить по магазинам, никто не отпустит его из части, да и денег на то усолдата нет; оставалось вскользь, урывками наслаждаться импортнымизобилием. Мечтать о лучшей жизни никому не запрещено, даже солдату.– Фирма!– Кто носит фирму Адидас, тому любая баба даст!– Топай, валенок сибирский! – приказал сержант.После ужина в кругу таких же как и он сам генеральских чинов и партии набильярде в гостинице Военного совета, выстроенной у подножия дворца,Сорокин вышел на улицу. Накормили очень вкусно, по-домашнему.Специально для генералитета готовили, продукты выделяли особые, закуски.И официанток отбирали в гостиницу Военного совета милых, приятных, схорошими внешними данными.Сорокин высвободился от различных приглашений в гости, решил отдохнутьот застолий, проветриться перед сном, лечь пораньше спать, чтобы утром сясной головой лететь на боевую операцию. Генерал переоделся втренировочный костюм, вышел на улицу, покурил, отправился на прогулкупо городку. Он расслабился, отключился от дневных забот.Его никто не узнавал в лицо, не брал под козырек, не приветствовал, и этонравилось генералу, это означало, что он здесь временно, без определеннойштатной должности, не обремененный ответственностью за повседневные
  • 115. вопросы, связанные с боевым управлением и личным составом. В то жевремя, он был наделен, и факт этот придавал генералу неописуемуюгордость, большими полномочиями, ответственностью, впрочем, известнымии понятными только узкой группе лиц армейского командования в Кабуле ив Москве. Ответственность эта сводилась к вопросам партийно-политическойработы, а значит, касалась всех и каждого.В армии всегда существовало деление на генералов популярных инепопулярных, известных и неизвестных, значимых и незначимых.Различались генералы по должностям, которые занимали, по норову, и потому, каким образом получили свои звания и должности.Сорокин был из числа тех, кому погоны достались благодаря Афганистану.Он на собственной шкуре познал, что такое война, заслужил полковничийчин не за письменным столом в Главном Военно-Политическом Управлении,а под огнем, и следующее звание пришло из-за причастности к войне,потому, что в восьмидесятые годы офицеры-«афганцы» составлялидвижущую силу Советской Армии, им отдавали предпочтение, на нихделался основной упор.Прогуливаясь по территории штаба, Сорокин замечал, насколькоосновательно построен городок штаба армии, припоминал вычитанныенедавно в справке цифры – в какие-то там сотни миллионов рублейоценивалась вся армейская недвижимость в Афгане, – и сравнивал спалаточным бытом первых лет войны.Целый батальон однажды завшивел. Наведался он как-то из дивизии, а там,мать честная, солдаты грязные, немытые, чумазые, чешутся не переставая.Определил тогда Сорокин всему батальону банный день, а форму приказалсжечь, и палатки все перетряхнуть, и белье постельное простирать,прокипятить. Солдатне-то что, солдатне баня праздник. А командиры впанике, сквернословят, как быть, как ослушаться дивизионное начальство,тем паче начальника политотдела? Кому пожаловаться на политработника?Никому не пожалуешься. Сорокин знай звонит в дивизию, докладывает, что,мол, так и так, докатились, в грязи, как последние свиньи живут, и требует:выдавайте новое обмундирование, часть не боеспособна. Ему комдив кричит,что сдурел он, что саботаж это, что под трибунал пойдет. Не струхнулСорокин, да и обратного пути не осталось, дымились гимнастерки и брюки.На всю армию скандал вышел. Добился все же своего, привезли с вещскладановое обмундирование. А куда б они делись?! Так-то он о людях заботился вте нелегкие годы, за правду бился, свое мнение отстаивал. Не всякийполитработник на подобное решится!Теперь все изменилось. За нынешних военнослужащих, обеспеченныхдобротными модулями, кондиционерами, банями, магазинами, кинотеатрами,
  • 116. прачечными комбинатами, пекарнями, кафе, парикмахерской, Сорокин,разумеется, радовался, и все же жалел тех, кто мерз под шинелями в тупервую после ввода войск зиму, тех неустроенных солдат и офицеров, чтоподняли по приказу и отправили «за речку» оказывать интернациональнуюпомощь. Жалел он и самого себя, прежде всего, так как и сам все испытал.Он гордился, что был в числе первопроходцев. Ему даже представлялосьперед командировкой в Кабул, что подобный опыт придаст ему большееуважение в глазах других офицеров, но, к своему разочарованию, обнаружилСорокин, что никто, по сути, и не интересуется, каково было им служить ввосьмидесятом. Для полковников и генералов, с которыми ему пришлосьобщаться в Кабуле, Афганистан существовал, в основном, в настоящемвремени, иногда в будущем, поскольку люди все же задавались вопросом, акак же дальше, что будет потом, и не собираются ли там в Москве выводитьограниченный контингент, но никак не в прошедшем.Сорокин прошел Дом офицеров, перед которым торчала на постаментеодинокая нелепая фигурка Ленина, затем выделяющиеся среди фанерныхмодулей каменные здания с квартирами командного состава армии.Навстречу потянулись зрители с киноплощадки.Была и еще одна, тайная причина для вечерней прогулки, о которой зналтолько он сам. Где-то внутри он надеялся, что – чем черт не шутит –познакомится с какой-нибудь интересной особой, коих на территориигородка водилось предостаточно.Весь прошедший день заглаживал Сорокин один инцидент. Группа спецназа,совершавшая облет окрестностей города в поисках духовских караванов,остановила автобус. С вертолета дали предупредительную очередь, сели длядосмотра, а когда бойцы высадились на дорогу, автобус неожиданнотронулся. Спецназ запрыгнул в вертушку, пустился в погоню, и открылогонь, превратив автобус в решето. Из двери кровь текла ручьем, а внутриобнаружили четырнадцать трупов мирных, вроде бы, жителей. Оставшихся вживых пассажиров командир группы увел за сопку и пристрелил изпистолета с глушителем. Водителя только не добили. Челюсть у негоотвисла, решили, что готов. То, что его лишь ранили, выяснилось слишкомпоздно, когда он оказался свидетелем в этом деле. Иначе бы списали все надухов.Сорокин был доволен тем, как он повел себя в этой щекотливой ситуации.Он постарался замять все дело, применив ряд дипломатических ходов привстрече с членами афганского ЦК и их советниками, свалив все на район,который считается ненадежным, духовским, и сообщив, что по даннымафганской же разведки в этот день ожидали караван с реактивнымиснарядами. В довершение всего, Сорокин заметил, что, пожалуй, вообще
  • 117. стоит прекратить облеты спецназа. Собеседник-афганец испугался брать насебя ответственность за такое решение и заявил, что, конечно же, этопечальное недоразумение, что, мол, все понимают необходимость разведки испецназа.Конечно же, он сожалел о случившемся, но на войне случалось и худшее.Бывало, что целый кишлак по ошибке громила артиллерия, бывало, чтокорректировщик давал поправку и собственные части накрывали огнем.Ничего не попишешь. Война есть война.Когда он вернулся с прогулки в гостиницу, в холле перед телевизором сиделановая дежурная – молодая, эффектная брюнетка. Советские программытелевидения в Кабуле ловились хорошо.– Спокойной ночи, – выпрямив спину и втянув и так почти незаметныйживот, пожелал Сорокин.– И вам спокойной ночи, – помахала накрашенными ресницами дежурная, иуставилась в телевизор. Девушка держала расстояние, не полагалось ейзаигрывать с проживающими генералами.В своем номере Сорокин долго трепался по ЗАСу – засекреченнойавтоматической связи – со знакомым в Главном Военно-ПолитическомУправлении в Москве, от которого надеялся узнать последние новости,расспрашивал о погоде в столице. Знакомого же интересовали вопросывполне прагматичные:– Собираюсь в твои края, – голос в «ЗАСе» звучал сдавленно, будто человекана другом конце линии зажали в тиски и выдавливают из него искаженныеболью слова. – Хочу видеомагнитофон купить. И костюм, мне сказали, чтокостюмы «Адидас» завозят.– Есть. По талонам. В штабе армии один полковник, председательпарткомиссии занимается распределением. Нам на опергруппу выдали всем.Видеомагнитофонов мало, а за костюм не переживай, сделаем.– Ты, Алексей, договорись, чтобы на мою долю оставили «видик». Я наследующей неделе прилетаю, – гнусавил в трубку знакомый из Москвы.– Постараюсь. А я тебя вот о чем попрошу. Завтра на боевые вылетаю.Позвони моим, передай привет. Скажи, у меня все нормально.Как правило, высокие чины в армии, прежде всего политработники, и дня немогли прожить без длинных разговоров с дальними штабами, округами иставками. Иногда человеку не посвященному в премудрости высшеговоенного образа жизни, могло показаться, что ЗАС изобрели специально для
  • 118. генералов, чтобы они могли в любую минуту связаться с друзьями,знакомыми и выведать у них последние новости, обменяться слухами,предположениями, узнать о погоде, рыбалке в том или ином военном округенеобъятной страны Советов.Поутру, пока Сорокин завтракал, к гостинице Военного совета подъехала егобелая «Волга» с афганскими номерными знаками и зашторенными сзадиокнами, встала меж двумя «УАЗиками». Шофер генерала, тихий, улыбчивыйсолдатик Сашка пребывал в хорошем настроении. Он наконец-то привелмашину в полный порядок. Прежний водила перед дембелем чуть не угробилее, наплевать ему было, пачкаться не хотел. Пришлось всю коробку передачперебирать, клапана регулировать, прокладку менять, подвеску проверять, ина все запчасти выцыганивать, выкручиваться. Просто так никто ничего недаст. Не одна его «Волга» генеральская, другие машины есть, и подавать ихнадо не менее важным начальникам. Провозился Сашка долго, ночами вгараже трудился. В дневное ведь время машину на выезд требуют, и еслитолько совсем не развалилась, не поломалась, будь добр, подавай.Сашка слушал музыку, что звонко и пискляво лилась из портативногомагнитофона, лежавшего между сиденьями. Он не знал, кто поет и о чем,поскольку певица пела по-английски, но ему нравилась заводная мелодия ивсе время повторяющийся припев про какую-то Марию Магдалину. Сашкаслушал музыку и мечтал в своей простой и искренней солдатской голове, каквернется он после службы в Афгане в далекий поселок в Архангельскойобласти, и как будет ходить в джинсах «Монтана», еще, правда, некупленных, самых крутых и очень не дешевых для солдатни джинсах изкабульского дукана, и еще будет у него ручка с кварцевыми часами. Вотручку Сашка уже купил. Кореша помрут от зависти!Мечты о гражданке оборвались, когда к гостинице подкатила черная«Волга». Из нее вышел водитель и небрежно, одним пальцем поманил-приказал Сашке подойти. Сашка выключил магнитофон. Он ненавидел этогокоротконогого молдаванина, который готовился к дембелю, и потому считал,что вправе тащить на продажу из гаража все, что под руку попадает. Вместе сдружками они мастерски избавлялись от ворованного.Положение Сашки было незавидное, солдатское, далекое от дембеляположение, а значит дедушке надо было подчиняться. Молдаванин похлопалпо плечу:– Куда сегодня твой собирается?– На аэродром поедем, – Сашка заволновался, ожидая подвох.– Я тебе в багажник положил кое-что.
  • 119. – Зачем? Я же сказал… я же не могу… – взмолился Сашка.– Можешь, – пригрозил дедушка-молдаван. – У меня, блядь, дембель на носу,закупаться пора. А разве дедушке можно рисковать? А на тебя никто неподумает. Ты у нас честный. Не продашь – вечером лучше не возвращайся!Лучше к духам уходи!Не умел Сашка воровать, не умел врать, и не хотел участвовать вмахинациях. Раньше, до того как его посадили на машину, проблем не было.Он видел, знал, что старослужащие, да и из его призыва, те, кто посмелей,попроворней, растаскивают и вывозят в город запчасти. Ребята говорили, чтонеделю назад утащили в городке три кондиционера. А вдруг молдаванименно «кондёр» запихнул в багажник «Волги»? А вдруг автомат краденыйили боеприпасы?– Поедешь к Китабуле, знаешь, где его мастерская, отдашь ему товар.–?..– Я с тобой, деревня, спорить не собираюсь. Мудило архангельское!– Меня же на КПП остановят… – начал было Сашка, но не успел договорить– молдаванин резко двинул ему кулаком в ухо, да так сильно, что у Сашки насекунду искры посыпались из глаз.– С генералом не остановят, – молдаванин направился к своей машине: – Вонтвой появился.Сорокин, входивший в малочисленную всесильную группу советскихвоенных, заправлявших в Афганистане, заметно выделялся среди подобныхему по званию дивизионных и штабных офицеров. Выделялся независимойманерой поведения, поскольку знал, что выше него только несколькочеловек. С ними он вел себя либо почти на равных, либо подчеркнутопреданно и уважительно, когда звание подбиралось к маршальским звездам.Обращал также на себя внимание генерал из-за щегольского камуфляжногообмундирования, формы, хотя и полевой, чем-то смахивающей на ту, чтоносил летный состав, но иного, более добротного покроя, да еще с золотымипогонами на плечах, с узенькими красными полосками по бокам.Сорокин постоял недолго на крыльце гостиницы, что-то обсуждая с двумягенералами, после чего все трое распрощались, разошлись каждый к своеймашине, разъехались на службу.Пальцы у Сашки дрожали, и он обхватил крепко руль. Надо же быловляпаться в такую историю! И сделать он ничего не в силах. Идти наконфликт с дедами в гараже – дело гиблое. А если он все сделает, как сказал
  • 120. молдаванин, назавтра вновь нагрузят его ворованным товаром. И не будетпокоя, пока не вляпается в какую-нибудь историю. Зачем его посадили на этумашину!– Саша, привет, – поздоровался Сорокин, устраиваясь на заднем сиденье. Впоездку он собрал небольшую сумку. У него давно вошло в привычкуназывать водителей по имени, а не по фамилии. – Сначала в штаб заедем.– Доброе утро, товарищ генерал, – сказал Сашка, держась за ухо.– Чего с ухом-то?– Укусила какая-то мошка…– А-а… ну поехали!Возле кабинета начальника Политотдела армии, являвшегося одновременночленом Военного совета, дежурил чахлый с виду, худой капитан. Онпросматривал последние донесения в журнале. Привлекло вниманиекапитана сообщение из кандагарской бригады, о том, что некий командирпосадил в наказание солдата в пустую бочку из-под горючего, посадил наполдня, при температуре на улице плюс пятьдесят, и затем о солдате вподразделении забыли. Спустя сутки солдат помер. В другой части,повесился солдат в каптерке, указывалась фамилия и имя, год рождения,дата, время, и говорилось, что неуставных взаимоотношений по фактусамоубийства не выявлено, что в коллективе солдат уважением непользовался, приведены были имена родителей, домашний адрес.Капитан читал донесения, чтобы быть в курсе дел в других частях, и длясобственного сведения, для развлечения, чтобы потом, после дежурства,можно было при случае пересказать занятные случаи товарищам. Особеннопро солдата, которого посадили в бочку. Ничего себе сауна! Надо же,угораздило командира забыть про бойца!Он раскрыл газету, зевнул от скуки, и тут увидел, что по коридору идетблекло одетая, немолодая, полная женщина:– Вы, извиняюсь, кто будете, женщина? – флегматично спросил дежурный, ихрустнул суставами пальцев.– Мне, понимаете, чавээса надо б увидеть…– Член Военного совета сейчас занят. А вы по какому вопросу, собственноговоря?– Я – доярка.
  • 121. – Я понимаю, что вы с «Доярки», – ехидно хмыкнул капитан, имея в видупозывные штаба гарнизона в Пули-Хумри на севере Афганистана. – Но покакому вы вопросу?– Я – доярка, – повторила женщина, покорно и немного виновато стоящаяперед столом, за которым восседал дежурный.– Да, я понимаю, я сам только что разговаривал с дежурным по политотделу«Доярки». Добирались наверное долго. Колонны-то долго идут до Кабула, – скаким-то ехидством в голосе сочувствовал капитан.– Какая колонна? Что вы, я пешком пришла. Мне тут пройти-то совсемничего. Из резиденции я, – прояснила все женщина. – Из резиденциигенерала армии, доярка.Капитан совсем растерялся. Из резиденции? Доярка?– Коровка у нас там, ага, молочко свежее для Федора Константиныча дает,любит он очень все свежее, знаете, диета у него строгая, ага, врач егоговорит, все только свежее Федору Константинычу кушать надо, мясо тамотварное, молочко. Так вот я, понимаете, обещала и вашему генералу-чавээсумолочко приносить, ага, и понимаете…Капитан рассмеялся.– Доярка! А я-то думал, откуда ты такая взялась на мою голову?!– Ага, доярка я.В это время открылась дверь и из кабинета вышли сам члена Военногосовета, Сорокин и мужчина в форме афганского советника.Капитан моментом оказался на ногах.– Ну, Алексей Глебович, – обратился ЧВС к генералу Сорокину. – Удачнослетать. Я и сам на днях полечу на боевые, увидимся. Счастливо. И вам всегодоброго, – пожал руку советнику в афганской форме. – Вы к командующемусейчас? Вот и хорошо. Ну, заезжайте, звоните, в любое время я к вашимуслугам… А вы ко мне?– Насчет молочка пришла договориться…– А-а-а, замечательно!– Чертовски устал, – сказал Сорокину советник, когда они спускались покруговой лестнице.
  • 122. Не совсем ясно было генералу, что это вдруг советник жалуется на усталость.Спиртным от него попахивало. Это в такую-то рань.– В отпуск пора, – продолжал советник. – Вот одно утешение сюда заехать –к армейским друзьям, в бассейне поплавать, в баньке попариться, и сженским полом здесь все в порядке. Везет же вам военным. Райская жизньтут у вас!– Да уж, со стороны всегда так кажется… Работы много. Бани-то они банями,а отдыхать некогда, – покривил душой Сорокин. – Я с самого приезда в банюодин раз ходил. Так, знаете, наскоро душ примешь перед сном.– Тогда пойдемте сейчас.– Сожалею, но вы же слышали, я улетаю на боевые, – с излишней важностьюзаявил Сорокин.– В следующий раз тогда… Я к командующему хотел зайти. Вы знакомы скомандующим?– Прекрасно знаком. Мы в восьмидесятом вместе воевали.– Конечно же, вы мне в прошлый раз говорили. Тогда зайдем вместе? Визитвежливости, – подмигнул советник.Кто на каком уровне служит, тот на таком уровне и повелителя имеет. Ивовсе не министр обороны, как принято считать, хозяин в Вооруженныхсилах. В армии хозяин – командир. Для солдата – это командир взвода ироты, для взводного и ротного – командир батальона, для комбата прямойначальник – командир полка, для комполка – командир дивизии. А вышеэтого – командующий армии.Командующие 40-й менялись каждые год-два. От того и неправильно былобы выделять только одного из них. Один вводил войска, второй выводил,третий строил, воевал и т. д. У каждого были свои плюсы и минусы, но,чтобы не говорили, любой командующий был наместником в отдаленномкрае, ставленником великой метрополии, хозяином вотчины, на которую,безусловно, распространялись приказы и законы советские. В помощь емупридали партийно-политические структуры, которые зорко следили за тем,чтобы военнослужащие молились одному богу – КПСС, чтобы в головы кним не залетали сомнения в правильности выбранного дедами пути.Для некоторых военнослужащих горизонт заканчивается рамками батальона,для других – рамками полка, иные мыслят в границах дивизии, и уж совсемнемногим выпадает участь служить в штабе армии, и думать масштабами
  • 123. стотысячного войска. Для людей, приближенных к штабу армии,командующий всегда был простым смертным.Низшим армейским чинам некогда было задумываться и обсуждать, гдеживет тот или иной генерал, с кем живет, на какой машине ездит на службу,что ест на обед и в какую баню ходит мыться. Для них уровенькомандующего недосягаем.Знали люди, стоящие у подножья, и удерживающие ногами своимиармейскую махину, что нельзя критиковать командующих, – история саманад ними надсмеется, если они ничтожны и глупы, – людей этих, на вершинеайсберга, должно холить и лелеять, и гордиться ими должно, ибо их фамилиигромкие скорей войдут в историческую летопись, нежели фамилиисослуживцев по батальону, и через пять, десять лет приятно будетупомянуть, что служил при таком-то командующем, и непременноподчеркнуть, что, мол, в наш полк он приезжал неоднократно, и что зналимы его, видели не единожды на боевых, и что, мол, мужик-то он что надо,толковый мужик!Командующий вернулся из центра боевого управления, где выслушалутренние доклады, и теперь был занят неотложными делами, связанными сготовящейся крупной операцией. Он заканчивал разговор по телефону ижестом пригласил советника и генерала заходить и садиться.Сорокин отметил про себя, как и при встрече неделю назад, чтокомандующий вновь держится не совсем по-приятельски, пусть даже иразговор у них шел на «ты». Вдобавок, командующий во второй раз запоследние дни назвал генерала Сорокина не Алешей, как когда-то называл, аАлексеем Глебовичем, на «ты», но по имени отчеству, тем самым дав понять,что особого панибратства ожидать не следует. Слишком высоким оказалсяего, командующего, взлет за последние годы, слишком оторвался он отстарых сослуживцев. Впрочем, Сорокин надеялся, что как-нибудь за времяпребывания в Кабуле удастся им посидеть вдвоем за бутылочкой, ипредаться ностальгическим воспоминаниям о тех первых годах, и тогда всеизменится.– Вот сюда, пожалуйста, – позвал командующий, торопясь выпроводитьгостей. – Виктор Константинович, и ты, Алексей Глебович, иди взгляни.Он подвел их к окну, отдернул белые тюлевые занавески, открывая вид набеседку с остроконечной крышей. Прямо за беседкой находился окруженныйдеревьями и стеной из маскировочной сети бассейн с небесно голубой водой.Слева за соснами стояло несколько самодельных деревянных лежаков.Полный мужчина в полосатых плавках грелся на солнце, второй мужчинаплавал в бассейне, сильно отталкиваясь от стенок. На небольшом столикестояли разные бутылки.
  • 124. – Виктор Константинович, вы не теряйте время, спускайтесь к бассейну, ядам указание адъютанту, он вас проводит туда. А мне, извините уж, сегодняникак не выбраться. Работы – невпроворот.Попрощавшись и с командующим, и с советником, Сорокин нашел кабинетпредседателя парткомиссии, вошел.– Алексей Глебович! Садитесь пожалуйста! Афганские песни хочупереписать. Хотите, и на вашу долю перепишу?– Почему бы и нет?!Упитанный полковник, выдававший талоны на импортную технику икостюмы «Адидас», распечатал купленный в дукане блок кассет «Sony», ипоочередно наклеивал на каждую кассету маленькие липучие бумажки,которые обозначали стороны А и В, и на которых можно было затем писатьназвания.– Все, будет сделано!Отказать генералу в талонах, тем более генералу из оперативной группыминистерства обороны, было нельзя, но председатель парткомиссии, хитрыйлис, построил весь разговор таким образом, что в результате Сорокиноказался в роли выпрашивающего.– Заходите, товарищ генерал. Всегда рад помочь, – сказал на прощаниеполковник.Попросил о пустячке, а сам теперь обязан остался, ругался Сорокин. Этотпроходимец непременно о взаимной любезности попросит.– Молодая поросль идет, – заметил товарищу дежурный офицер в вестибюлеу главного входа, провожая взглядом генерала Сорокина. – Пижон!Красуется, доволен собой. – Он подождал, пока генерал сел в машину: –Раньше, что ни генерал – так уж пенсионер почти что. А теперь, Юра, совсемдругое дело. Полковничьи погоны не успел примерить – генеральскиевыписывают. Это, брат, все Афган! Кабы не война, откуда в армии свежаякровь взялась бы? Здесь думать надо, рисковать, эти старперы там наверху непотянут, это им не в кабинете сидеть, да бумажки перекладывать, да на дачкерасслабляться с внучатами. Вот помяни мои слова, Юра, и кремлевскихстарцев скоро подожмут новые силы, уже поджимают – перестройками,ускорениями. Да разве они могут ускоряться?В город из штаба армии можно было выехать по двум дорогам. Перваяпредназначалась для высоких чинов, служила своего рода парадным входомв штаб 40-й. Она начиналась под дворцом, вела мимо резиденции, где
  • 125. работала оперативная группа министерства обороны, и где проживал самФедор Константинович, личный представитель министра обороны, длякоторого специальным бортом привезли корову из Советского Союза, авместе с коровой, как полагается, доярку, чтоб молочко к столу свежееподавать.Дорога выходила на асфальтированный квадрат вокруг афганскогоминистерства обороны. Сюда же, на этот квадрат, выходила и вторая дорога,почти неведомая для генералитета, потому что генералы, как господа вбылые времена, не любили ездить по пыльным, неровным дорогам, незаглядывали господа на черный ход, который предназначался для людеймелких, ничтожных, из прислуги.Однако, генерал решил ехать именно по второй дороге, которая начиналасьмежду домом офицеров, магазином военторга и кафе и прерывалась двумяконтрольно-пропускными пунктами.Они проехали первое из двух КПП, тощие трубы котелен, торчащие, какспички, над одноэтажно-плоскими модулями, спортивную площадку,миновали второй КПП, поехали под горку, оставляя слева за каменнымзабором убогий музей афганских Вооруженных сил, с устаревшей,разваливающейся советской военной техникой, покрытой толстым слоемзеленой краски. За музеем находился так называемый «крестик», своего родаперекресток. Налево от него начиналась дорога к двум полкам – десантномуи мотострелковому – и товарно-закупочной базе с огромными ангарами-хранилищами. Ранним утром проползли здесь длинным хвостом боевыемашины. Теперь же из-за дувала тянулись, укутанные в пыль,многочисленные «КамАЗы».Свора босоногих пацанов «атаковала» их. Наиболее ловкие цеплялись заборт, откидывали брезент, принимались выкидывать на дорогу все, чтопопадалось под руку. Бегущие за грузовиком мальчишки мигом хваталисброшенные из кузова вещи и, сверкая пятками, неслись в проулки.– О дает! Что делают, мерзавцы! – ругался Сорокин. – Вот наглецы!..Происходили эти пиратские набеги на советские колонны грузовиков часто итак молниеносно, что никто из водителей, как правило, не успевалсреагировать.Сашке было ни до чего, хотя он и поддакивал на замечания генерала. Сашкадумал свою солдатскую думу о спрятанном в багажнике товаре, и поймалсебя на мысли, что пацаны, видать, большие бабки делают, и мелькнуламысль, что надо бы, раз он уж ввязался в это дело, хоть долю какую-тозапросить, пусть даже мизерную, не за спасибо же головой рисковать!Спасибо на хлеб не намажешь.
  • 126. В районе «крестика» в контейнерах сосредоточились дуканы – скромныемагазинчики с традиционным набором платков, «вареных» джинсовыхкостюмов, ручками на любой вкус, солнечными очками и «ногтегрызками» –маникюрными щипчиками, которые почему-то в Союзе оказывались лучшимсувенирчиком; можно было и бутылку водки купить на «крестике» в любоевремя суток. Дуканы украшали безграмотные надписи на русском языке,типа «Мища-лавк-дукан», плакаты с индийскими чернобровыми,черноглазыми красавицами и героями американских боевиков, типа Рембо, сгорно-подобными бицепсами и накаченным торсом, с пулеметными лентамикрест-накрест.За заводом Кока-колы, во дворе которого стояли сотни ящиков с пустымибутылками, врылись еще несколько контейнеров-дуканов. Дорога в этомместе была разбитой, «Волгу» с генералом трясло, трясло и грузовики. Онисбавляли ход, чтобы не разбить подвеску и проследовать на малой скоростимимо спрятавшегося за дуканом патруля военной автоинспекции. И тогдапыль нагоняла водителей грузовиков, пробравшись вовнутрь, повисала вкабине.Время от времени владельцы дуканов выходили с лопатами побросать напроезжую часть дороги воду из луж, чтобы прибить желтую ядовитую пыль.«Волга» генерала выехала к афганскому министерству обороны, и, обогнувздание по периметру, помчалась по обсаженному деревьями Дар-уль-Аману– длиннющей асфальтовой нитке, ведущей к центру Кабула.С обеих сторон располагались различные министерства и ведомства, школы,лавки, хлебопекарни, частные виллы.Сашка наблюдал урывками в зеркало за генералом. Сорокину было на видлет сорок. Он был подтянутым, но рано состарившимся, с седыми волосами икрасными сосудиками возле носа и на самом носу.Генерал затягивался сигаретой и чуть хрипловатым голосом говорил, большесебе самому, нежели шоферу:– Слева, параллельно этой дороге идет другая, поуже, прямиком кПолитехническому институту выходит… Никогда не ездил по ней?– Знаю, конечно, товарищ генерал, – отозвался Сашка. – Ее «духовкой»называют. Нам запрещено по ней ездить.– … «духовка», м-да…нас на ней в восьмидесятом чуть было не сожглизаживо…
  • 127. Они проехали развилку, где солдаты из Царандоя, афганской милиции,останавливали и досматривали машины. Один солдат хотел было тормознуть«Волгу», но заметил за рулем советского водителя в форме.Потянулись виллы, миновали советское посольство, обнесенноедвухметровой стеной. Невдалеке, на пустыре около посольства, одинокоторчал допотопный броневик с открытым кузовом – афганские солдатынесли дежурство.Слева от посольства находились дуканы, и Сашка на секунду-другуюпокосился на развешанные перед входом джинсы.Под мостом осталась речка Кабул, которая мутным, жиденьким, зелено-коричневым ручейком пересекала весь город. На берегу полупересохшегорусла афганцы полоскали одежду, купали детей, мыли посуду, машины, иесли бы они не оправлялись еще в этот грязный сток, речушка бы наверноедавно пересохла.В конце улицы, там, где она упиралась в площадь, на самом видном местекрасовался огромный плакат-портрет афганского короля начала векаАмануллы Хана с роскошными усами, во френче, портупее, с краснымипетлицами.Обычно советские военные и гражданские лица, работающие в Кабуле,начинали спорить, кто это на самом деле – герой гражданской войны Блюхерили же Берия, и дивились, отчего так афганцы почтительно относятся ксоветским деятелям сталинской эпохи. И, обычно, под конец спораприходили к выводу, что афганцы, также как и советские люди, почитаютсильные личности и сильную руку, и тоскуют по тем временам, когда былпорядок.Весь путь до аэродрома Сорокин курил, уйдя в воспоминания о вводе войск,о подполковничей бытности. Пропихивали они тогда дивизию зимнимидорогами через тоннель на Саланге, задыхаясь от солярных и бензиновыхвыхлопов. Серпантин был сужен сугробами, машины скользили позаледенелой дороге. Колонна с танками и бронетранспортерами застряла.Скинули в пропасть застрявший грузовик.Вспоминал он, как ехал по незнакомому Кабулу и страшно захотелосьмандаринов. На каждом углу он видел сработанные из дерева двухколесныеповозки с наполненными мандаринами лотками. Приказал тогда водителюбэтээра остановиться, спрыгнул вниз и подошел к одному такому лотку. Вкармане были только советские рубли. Протянул продавцу пятерку.Продавец повертел в руках незнакомую синенькую бумажку, отдал назад.Тогда Сорокин достал десятку. И десятка не произвела на афганца никакого
  • 128. впечатления. Ну, черт с тобой, решил он, и вынул из глубины карманакупюру в двадцать пять рублей. Продавец отрицательно покачал головой.А как-то раз на новеньком «Уазике» отправился он в город из части, и околокабульского Университета остановила его толпа девушек-студенток,несколько сот человек, выволокли из машины, испачкали какой-то краской,его и водителя, забросали помидорами и тухлыми яйцами!На словах все было просто и ясно: интернациональная помощь, защитаюжных рубежей. Партия говорила одно, а на деле все иначе представало, ивсе вынуждены были мириться с этой двойственностью.Чуть было не сожгли заживо… В феврале это было, накануне Дня СоветскойАрмии. Совещание проводил тогдашний член Военного совета.Возвращались в дивизию поздно, стемнело уже и решили, чтобы не терятьвремя, рвануть напрямую, по «духовке», как назвал ее Сашка-шофер, такбыстрее: к Политехническому институту, там налево, к элеватору, и вниз, покраю Кабула прямо в дивизию, в район «Теплого стана» – так окрестили егосоветские.«Духовка» была совершенно свободна, ни одной встречной машины. Улицыопустели, дуканы закрылись, хотя обычно в это время магазинчики работали,и керосиновые лампы бросали свет в темноту улиц.Сорокин сидел на броне, свесив ноги в командирский люк, жмурился отхолодного встречного ветра. БТР вписался в крутой поворот и началтормозить – впереди, в ста метрах, перегородив улицу, выросла толпаафганцев.– Праздник у них какой, что ли? – сказал Сорокин, и крикнул вниз,лейтенанту, который сидел на командирском месте внутрибронетранспортера: – Давай на малой скорости, потихоньку. Расступятся!Толпа проглотила БТР и дальше не пускала. Дурацкая ситуация! В первыеминуты Сорокин растерялся. Он пытался приветливо улыбаться афганцам,махал рукой, в ответ получал откровенно враждебные возгласы. Народ вдругзабурлил, как море во время шторма, заклокотал от ненависти к советскимвоенным.«Аллах Акбар! Аллах Акбар!» – пронеслось по толпе. Сорокин снялвисевший на открытом люке автомат, щелкнул предохранителем, передернулзатвор, выстрелил вверх. Что-то ударило его сзади по голове, палка вроде,хорошо что он был в меховой шапке, она смягчила удар. Полетели камни. Онпострелял еще несколько раз в воздух, одиночными. Толпа продолжаланапирать на бронетранспортер. Пришлось спешно и потому неуклюже, –Сорокин даже в один момент почувствовал, что застрял в люке,
  • 129. занервничал, – спускаться под броню, спасаясь от камней, наглухо закрытьвсе люки.Впившись в триплекс, ждали. Гулко отдавались удары по броне: камнями,лопатами, мотыгами. Кто-то запрыгнул на бронетранспортер, стучал ногой влюк. Однородная, яростная толпа с искаженными лицами сжимала машинусо всех сторон.Прошло минут пять. Лейтенант первым из троих в бронетранспортерепрервал молчание:– С факелами идут!Кто-то из афганцев швырнул в бронетранспортер бутылку с керосином илибензином, потом факел, броня вспыхнула сверху, огонь побежал вдогонку заразлившейся жидкостью. Афганцы отпрянули от машины.В кабине запахло дымом. Лейтенант ждал приказа. По щекам подполковникакатились капли пота.– Сгорим, товарищ подполковник, – выдавил наконец из себя лейтенант.– Ну, сынок, выбирай., – сказал Сорокин механику-водителю. – Или сгоримзаживо или вперед.В кабине появился дым. Лейтенант закашлял.Зарычали моторы, БТР стронулся с места, резко дернулся вперед. Раздалсякрик, второй, третий. Машина набирала скорость, разгонялась, подпрыгиваяпо человеческим жизням, как по кочкам на проселочной дороге.Метров через двести они вырвались из толпы и понеслись, как сумасшедшие,врезаясь и опрокидывая встречные машины, по темному городу.На территории дивизии солдат вылез из бронетранспортера и направился кказарме, оставив работающий двигатель. Сорокину показалось, что пареньвесь седой вдруг стал…На одной из центральных улиц «Волга» остановилась, пропуская справа«Тойоту» с открытым кузовом. Кузов с верхом был завален разрубленным начасти верблюдом. На кровавых мясных кусках лежал хазареец лет девяти,чумазый, в штопаной-перештопаной голубой нейлоновой куртке. Видимо,мясо еще отдавало теплом, и согревало парнишку – он смеялся, махал всемрукой, что-то лепетал.
  • 130. Над аэродромом барражировали вертолеты, прикрывая собой заходящий напосадку Ил-76-ой. Самолет спускался по спирали, малюя в небе, словномелом, черточки с закорючками – следы отстреливаемых тепловых шашек,похожие ловушки отлетали и от вертушек.Часовые на воротах вопросительно уставились на «Волгу» с афганскиминомерными знаками. Один из десантников остался стоять за приваренной кворотам красной звездой, второй с ленцой вышел к машине, заглянул из-поднависшей на глаза каски в кабину.– Что вы как мухи сонные возитесь! – прикрикнул на часового шофер Сашка.– Откуда машина?– Машина генерала Сорокина, из штаба армии, давай, открывай ворота…– С афганскими номерами пропустить не могу.– А вот этот пропуск не видишь?! – ткнул в лицо часовому картонныйпрямоугольник Сашка.– Для аэродрома другой нужен.– Не тяни резину!– Подождите, я сначала доложу…– Идиотов поставят на пост… – пробурчал привыкший к болееуважительному отношению со стороны часовых Сашка.– Я извиняюсь, товарищ генерал, – вернулся десантник, – но машинупропустить не могу.– Ладно, – Сорокин вышел из машины. – Я сообщу, когда приехать за мной,думаю, что дня три-четыре там пробуду. Счастливо! Поезжай осторожней!– Не волнуйтесь, товарищ генерал, Алексей Глебович, все будет в порядке. Ясейчас прямиком обратно в штаб армии поеду. Последнюю фразу Сашкапроговорил не глядя на генерала. Неудобно ему было прямо в глаза врать.А что если меня заметут, переживал Сашка, поеду сейчас в дукан, а рядомокажется патруль, или афганцы донесут? Что я потом скажу генералу? Ондоверяет мне. Ладно, решил после долгих колебаний Сашка, в первый ипоследний раз. Этот товар отвезу. Но если они еще раз меня заставятвывозить из штаба краденое… Нет, пусть снимают с машины, пусть бьют, ново второй раз не повезу. И денег никаких не надо!
  • 131. Сорокин направился к одноэтажному деревянному домику перед литернойплощадкой.– Товарищ генерал, вылет через двадцать минут.– Хорошо.Пока он ждал, с неба спустились еще два Ил-76-ых, подрулили изапарковались на бетонке, выпустили привезенных людей.Подъехали два «Уазика» со старшими офицерами, которые уважительнокозырнули генералу, подошли поздороваться. Встали рядышком, закурили.– Мы как-то из Джелалабада возвращались, – сказал один полковник. –Обезьяну везли комдиву. В подарок, на день рождения. В сумку посадил, аона возьми да вылези. Я думаю, теперь никуда не денется, дверь закрыта.Взлетели. Обезьяна, дура, вырвалась. Пробралась к экипажу. Повисла у нихнад головой, и давай с приборами баловаться, тумблеры включать-выключать. Представь, летишь, а тут макака какая-то тебе движкивыключает. Командир не растерялся, схватил ее за лапы и выкинул на.уй вокно…Подогнали к литерной площадке две вертушки. Сорокин вошел первым, селна мягкое кресло у иллюминатора.– Здравия желаю, товарищ генерал, – козырнул командир экипажа,представился: – Майор Митрофанов.Сорокин кивнул.– Парашют оденьте, пожалуйста, товарищ генерал.– Я без парашютов летаю. Если собьют, он уже не понадобится.– Извиняюсь, конечно, но иначе не полетим.– Хорошо, – Сорокин запутался в ремнях, – показывай, как одевать!Вертушки прошли над прилипшими к окраине Кабула кишлаками,перемахнули через холмы. Впереди летело прикрытие – пара Ми-24-х,пятнистые от маскировочной зелено-коричнево-серой краски «крокодилы».Вскоре настигли колонну, помчались над бетонкой.Прильнув к иллюминатору, разглядывал генерал железную змею,пересекавшую долину дольками машин. Все напоминало ему первые годы вАфганистане, и одновременно все представлялось как-то иначе, пожалуй,более упорядоченно и продуманно.
  • 132. Хорошая армия, думал генерал, только надо всегда правильно в ней всеорганизовать. Нам было во сто крат сложней, мы пришли на пустое место.Да, нынешняя 40-я совсем другая. Крепкая, опытная, с хорошими тылами.Операции вон нынче как обставляют, все знают, разведка отличная, спецназработает, взаимодействие с афганскими спецструктурами, все учитывается.Многому научились! Плохо только то, что политическая обстановка клучшему не изменилась, только усугубилась. И мятежники за эти годыокрепли. Не помогай им Запад оружием, деньгами, военными советниками,мы б эту чертову контрреволюцию давно уже раздавили, с нашей-то мощью!А то получается, что победа вроде бы где-то и близко, а конца войне все невидно. Сколько же это будет все продолжаться? Воевать на равных, в горахдаже, мы научились, а вот сможем ли победить окончательно? Ну пусть год,два, три пройдет. А дальше? А дальше афганцы должны сами научитьсязащищать свою революцию! Поможем им создать крепкую армию и вперед!А нам, видимо, все ж придется уходить. Не можем же мы здесь находитьсявечно! Это же не Германия тебе, и не Польша с Венгрией!А потом думал генерал о недостатках. Именно недостатках. Проблем вСоветской Армии быть не могло. Это Сорокин уяснил сразу, как получилполковника. Если у тебя есть проблемы, значит ты никудышныйполитработник. Проблемы были в ротах, батальонах, полках. Теперь можнобыло рассуждать только о недоработках.Почему-то у нас чаще беспокоятся о внешнем облике солдата, о чистотедорожек в части, о ярких плакатах с портретами Ленина и цитатами изматериалов партийных съездов, нежели о сущности дела, рассуждал генерал.Однако, замечая армейские изъяны, критикуя иногда и начальство, ипорядки, конечно же про себя критикуя, либо меж очень близких друзей,генерал не собирался, и не скрывал это, что-либо предпринимать дляисправления ошибок, глупостей всяких и показушничества. Не для тогодослужился он до генеральских погон, чтобы открытым недовольствомсмести всю карьеру коту под хвост.Он критиковал в мыслях, подмечал упущения многочисленные, и гордился,что, в отличие от стареющего генералитета, переживает и понимает, что невсе в родимой Советской армии идеально, и тешил себя надеждами, что, мол,придет время, поднимется он выше по иерархической лестнице, и вот тогдауж возьмется за дело, и все недоделки эти припомнит и начнет исправлять.Впрочем, перечил тут же собственным рассуждениям генерал, разве когда-нибудь было у нас ВСЁ идеально? Разве можно ВСЁ исправить? На этомного времени надо, и сил. Вот если бы я был, скажем, начальникомГлавПУра, тогда бы можно было б взяться и исправить ВСЁ, или по крайнеймере хотя бы большую часть! А, впрочем, не так уж ВСЁ плохо и сейчас.
  • 133. Под масксетью офицеры командного пункта превращались в причудливыхпятнистых существ, раскрашенных солнечными кружочками с головы до ног.Сорокину доложили, что колонны из Кабула двигаются по плану, большедвенадцати машин сломались по дороге, а двое солдат погибло в результатенесчастного случая – их машина упала в пропасть, что майора одного чуть нераздавили бронетранспортеры, майор между ними стоял, курил, его вкритическом состоянии доставили в госпиталь, доложили, что к вечеруожидают прибытие основных сил.До начала операции оставалось несколько дней: надо было подтянуть войска,сконцентрировать их в нужных районах, согласно разработанным иутвержденным планам, перегруппировать при необходимости, получить иобдумать разведданные, провести политическую обработку района, и когдакритическая масса будет набрана, когда закончена будет расстановка, как нашахматной доске, тогда можно будет начинать партию.Глава девятая ОПЕРАЦИЯ«Крокодилы» всплыли из-за сопок, кромсая лопастями серовато-голубойутренний воздух, снизились и подтянулись ближе к бетонке, по которойстальным ручейком извивалась военная техника; затем, километра через три,отвалили влево, почти на бреющем заглянули в разрушенный кишлак,подпиравший дорогу, словно обнюхивая его, как разложившуюся на жарепадаль, и хищно заскользили вглубь долины.Старший лейтенант Шарагин заприметил их еще вдали, когда обернулся,чтобы забрать у бойцов спички; и пока чиркал несколько раз на ветру, ипрятал ладонями огонь, и делал первые затяжки, две вертушки, явнообнаглевшие, решил он, под прикрытием врывшихся параллельно дороге«блоков» – нацеленных в сторону гор бээмпэшек и окопавшихся: брюхомвверх, на боку, на животе солдатиков, – обпетляли мертвый кишлак и ушливперед, а Шарагин, ранее осматривавший по привычке дувалы и островокдеревьев, теперь, после облета вертушками кишлака, расслабился и смотрелпрямо, поверх колонны, туда, где в конце долины она растворялась впредгорьях.…вражеская земля, территория войны…Знал он, что не посмеют духи тронуть армию на марше; отдельную колонну– да, цепочку «наливников» – бензовозов, перевозящих топливо вотдаленные гарнизоны, или застрявшую в ущелье роту – накроют запросто,но армия – не по зубам духам. Однако, списывать опасность вовсе было бневерно и преступно, да и разная она бывала, опасность, на этой войне.Случись что с одним даже бойцом, для армии – соринка, палочка в дневнойсводке потерь, для Олега – живой человек.
  • 134. На любом марше гибли и калечились пачками, и отнюдь не из-за обстрелов изасад, а по собственной же дурости и разгильдяйству.За двумя «крокодилами», как бы запаздывая и нагоняя, летели более пухлыевертушки, с иллюминаторами – Ми-8-ые, похожие на головастиков.– Небось, командование полетело, а, товарищ старший лейтенант? – сказал,чтобы что-то сказать рядовой Сычев, провожая вертушки взглядом. Вернеене сказал, а прокричал, чтобы командир сквозь шум двигателей и шлемофонуслышал и заметил его. Он ссутулился на башне БМП, пропустив между ногствол пушки, отчего выглядел этаким половым гигантом. – Может, и комдивтам летит?– Ну, тогда встаньте по стойке смирно, Сычев, и отдайте ему честь! –иронично заметил Шарагин. – И стойте так, пока не приедем. Может, наградузаработаете.– Ага, орден святого Ебукентия, с закруткой на спине! – захохотал сидевшийтут же младший сержант Мышковский.…задрота! год назад молокососами были еще…когда-то я весь их призыв так называл, а нынчеони – деды: Мышак, Сыч, Чирий… вышли в масть,расправили плечи, возмужали олухи, теперь они – костякмоего войска… солдат на войне зашоренный только допервого боя остается, потом начинает думать, как выжить,начинает крутить головой, серое вещество заставляетработать…Ожидалось, что командир дивизии лично пожалует наблюдать, какбатальоны десантуры трогаются из Кабула. Потому-то на боевые этим утромвыезжали десантники, как на показушный парад, все чистились,отряхивались, поправлялись до последней минуты. И первый километр ехалив напряжении – комдива ждали, хотя, стоило основной армейской колонневытянуться на дорогу из «отстойника» – большого поля, с пылью пощиколотку, за советским инфекционным госпиталем, как опрятность, где онабыла, скрылась в гари и пыли, окутавшим броню, осевшим на выстиранныеформы, свежие подворотнички и выглядывающие тельняшки.
  • 135. Оседлало бронемашины советское войско, двинулось в путь верхом на броне;мотострелки и десантура, артиллерия и связь, саперы и медики; разнообразнооделись на войну: мелькали выцветшие «хэбэ», горные формы, «песочек»,рваные маскхалаты, с уставными ботинками соперничали то тут, то тамрыжие, мягкие трофейные духовские ботинки, и немногочисленные«Кимры», лучшие из худших кроссовок, созданные к концу векаотечественной промышленностью.Двигатели взревели, колонна тронулась, задул в лицо ветер. Людей на броне,и в грузовиках с перекинутыми через окна бронежилетами, ждала дальняядорога, предстояло им весь день глотать густые, жирные солярные выхлопыи поднятую с дороги пыль, которая после первых машин пропитала воздух,припудрила людей, полезла за пазуху, залепила глаза.А чуть раньше, вспоминал Шарагин, лихорадочно, впустую суетилосьполковое начальство, беспокоясь, что комдив нагрянет с проверкой в частьнакануне боевых. Вся подготовка к операции от этого шла нервно, дергано,указания, приказы, замечания сопровождались криками и кулаком, которыйпризван был поучать нерасторопный молодняк, закалять и дисциплинироватьнерадивых бойцов. Оказывался кулак то дедовским – безжалостным,крушащим и оглушительным, то командирским – жестким, резким, чащевсего своевременным и справедливым.Сборы на операцию начались загодя. Приказ поступил за неделю, но и такбыло ясно, что вскоре предстоит воевать, что армейская операция готовитсяпротив душар. Все в полку от командира до официанток говорили об этом.Даже кабульские дуканщики, разогревая на примусах еду, расспрашивализабежавших за покупками офицеров, надолго ли те уходят в горы,напутствовали, высказывая сочувствие.Уже техника стояла в меру исправная, подлатанная, оружие вычищено былораз шестнадцать, боекомплекты загружены, политзанятия проведены; ужеочухались после похмелья офицеры, традиционно обмывавшие предстоящиебоевые; уже солдаты закупились на выезд в военторге полковом: печенье,соки, джемы, – и потырили с кухни, с продсклада – у кого где землякиимелись – повидло, буханки хлеба; уже подготовили втихаря мешки скартошкой, чтоб печь на костре на свежем воздухе; уже запрятали впотайные места списанные и сворованные запчасти, и все, что когда-либоплохо лежало в части – на обмен и продажу афганцам – нехитрый солдатскийприработок.Перед боевыми выспаться бы слегка, отдохнуть беззаботно, так нет, взаменгоняют без пощады личный состав командиры. Темень на улице, звезды нанебе раствориться не успели, а полк по тревоге поднимают.
  • 136. Несутся солдаты в полном обмундировании, лезут по машинам, и сидят, какидиоты, час сидят, второй; днем солнце асфальт на плацу плавит – строевыекомполка решил обязательно провести: «…ша-ом – арш! Ле-вой! Ле-вой! На-пра-о! Песню за-пе-вай!»Кому впервой на войну отправляться – рядовым и лейтёхам новеньким – невъезжают, на кой черт муштра эта сдалась бессмысленная?! Загоняли людей,будто не в Афгане служат, а в образцово-показательном гарнизоне в Союзе,будто не в бой через день-другой идти и со смертью тягаться, а Краснуюплощадь «коробками» проходить.Ни для кого не секрет, что какой попадется командир полка, такой и службау всех будет. Дурень попадется – дурь его и на весь полк распространятьсябудет, пока не снимут, пока не убьют, что маловероятно, пока не переведутнаверх, холерика назначат – покоя не жди, идиота пришлют – пиши пропало,своего в доску – значит повезло, значит хвала им и слава – и «кэпу» мудрому,и тому, кто послал его, и судьбе, которая направила тебя в этот полк.Командир полка – он как отец родной, или как отчим, он захочет ночьюпостроить полк по тревоге – построят за считанные минуты, ему не спится –так не фига и остальным дрыхнуть, он решил, что командир дивизиинагрянет – до смерти загоняет личный состав, каждый час будет тревогутрубить, заставит маршировать на плацу, двадцать четыре часа в сутки, лишьбы не прозевать приезд начальства. Потому в ВДВ заслужить похвалу ой, каксложно, а проштрафиться можно на каждом шагу, и тогда уж не ждипощады, мир-то узенький, маленький, замкнутый, все друг дружку знают…Старики – те вопросы типа «почему?» и «зачем?» давно отзадавали,втянулись в уклад здешний, в армейскую осмысленную дурь, и действуют науровне рефлекса. Они-то понимают, что супротив армейской дури непопрешь, не восстанешь, поэтому и настроение никто им задавить не в силах,мысли их в завтрашнем дне: боевые впереди, а это как каникулы своего рода,праздник, смертельно опасный, естественно, и все же отдых, и от нарядовбесконечных, политзанятий муторных, да и засиделись, затомились в части,давно пора порезвиться, повольничать, пострелять, больше месяца за воротане высовывались, серьезных дел не было. Скоро уже приказ, дембельскуюформу готовить пора, а мало кто железками похвастаться может: те, что сранениями в госпиталь попали, наверняка к наградам представлены,наверняка медалькой или орденом китель украсят, а другим постаратьсянадо, успеть надо, повоевать еще, глядишь – наградной оформят, не толькопосмертно же представлять; да и к рукам на боевых всегда что-нибудьприлипнет – душков потрясешь.
  • 137. Чем дальше удалялась от Кабула колонна, тем хаотичней становилосьдвижение. Как растянутая пружина силилась вновь собраться воедино боеваятехника.Навстречу взводу Шарагина все чаще попадались поломки: «Урал» закипел,словно дымовую завесу задумали, пар поднялся из-под капота грузовика, какиз чайника, пехота гусеницу у БМП натягивает, впереди, на тросе, пыхтя,надрываясь, тащит в горку один бронетранспортер другой.– Пошел, Дегтяренко, обходи их! – скомандовал Шарагин механику-водителю. Несколько раз высовывался Дегтяренко влево, и каждый раз нерешался пойти на обгон. – Давай! Давай!– Зассало-забулькало! Бурбухайку испугался! – недовольныйнерешительными действиями водилы комментировал младший сержантМышковский.Поравнялись с БТРом на тросе, до второго дотянули, вровень поехали, сгоняяна обочину, расписные как шкатулки,…афганский Палех…встречные грузовики. В кювет один афганский грузовичок угодил,перевернулся, а десантура, как короли, двигалась по встречной полосе,оставляя справа «КамАЗы» с пузырящимися рваными брезентами, с глазами-фарами на выкате.Догнали первый взвод, сели на хвост.Солнце раздобрилось, нагрело броню, припекало людей, облепивших боевыемашины, как пчелы улей. День только зачинался, а войско, поднятое ни светни заря, клонилось то тут, то там в сон: разморило солдат. Кто поудобнейустроился – на матраце, на бушлате – кемарил.…в армии всегда так было: подъем – в два, завтрак – вчетыре, готовность – в шесть, выезд – в восемь… и ничеготут не изменишь…Горный перевал замедлил прыть колонны. Начались крутые подъемы.Техника поползла тяжело, завывая движками, будто ворчала, жаловалась натяжесть ноши, но не сдавалась.На повороте, у края дороги, где начинался обрыв, у стоящего трайлерарастерянно застыли с автоматами в повисших руках два черноволосых
  • 138. солдата-среднеазиата, скорее всего таджики. С высоты брони Шарагинопределил, в чем дело: самоходная установка «Акация» сорвалась и улетела впропасть.Развеселилась чужой беде солдатня, приподнялись от оживленных возгласовна секунду и старослужащие, задремавшие было в привычномубаюкивающем громыхании.– Соляра! – презрительно выдавил Мышковский.– Вояки.уевы! – отозвался прикорнувший рядом Сычев.На перевале взвод Шарагина, словно стараясь обхитрить солнце, пряталсяурывками в тени скал. Бронемашины то ускользали в галереи, тообнаруживали себя опять, выныривая обратно на дорогу.Не сразу, но заполз-таки взвод на перевал, и, обернувшись назад, видел Олегвнизу на витках серпантина, там, где скалы не заслоняли дорогу, как лезут илезут вверх грузовики, боевые машины пехоты, бронетранспортеры, и небыло конца всей собравшейся на войну техники, затерялось замыкание где-тов предгорьях, а быть может и только от Кабула еще отъезжали последниечасти.Ближе к полудню, когда дорога заметно испортилась, стала рябой от частыхвыбоин, и объезжали скатившиеся с косогора и неубранные валуны, Шарагинзаметил, что механик-водитель клюет носом.БМП потянуло вправо, на крутой склон, нос задрался, машина началакрениться.…заснул водила… сейчас перевернемся!..Малость еще, и запросто опрокинулась бы навзничь, как жук навозник,пятнадцатитонная махина, и угробила б хребтом своим всех, кто разнежилсяна броне в пассажирах. Шарагин, которого потянуло назад и куда-то вбок,уравновесился с трудом, и впечатал ботинок в голову механика-водителя,будто педаль тормоза вдавил в пол. Водила шарахнулся мордой о край люка,привкус крови во рту и боль вывели его из состояния сна, и, видимо, плохосоображая в первые секунды где он, на какой планете, и кто он, взял резковлево, разворачивая машину поперек дороги, а вдобавок ко всему резкозатормозил, от чего Шарагин прикусил язык.…черт бы тебя побрал, идиот! теперь до вечера язык непройдет…
  • 139. Шарагин прыгнул на нос БМП и два раза треснул солдату в грязную от пылихарю:– Контужу на месте!Глаза водилы, блуждавшие в тумане усталости, прояснились. Он даже ненашелся, что сказать, а может знал, что лучше молчать – иначе еще разврежут.– Поехали! Поехали!Руками, покрытыми цыпками, с потрескавшейся кожей, в заусенцах,грязными от масла, солдат пытался вытереть лицо, но лишь размазал жирнуюзеленовато-серую пыль.…вот подфартило!.. как с такими придурками воевать?..каждый третий в роте необстрелянный молокосос!.. ничего,теперь не заснет…Но «для профилактики» засадил с размаха водиле по шлемофону кулаком:– Только попробуйте у меня заснуть, Дегтяренко!Чтобы отвлечься от нервного срыва, успокоиться, Шарагин, мусоля во ртусигарету, осматривал местность.Монолит скал, треснувший когда-то, и уступивший место аквамариновомугорному потоку и серпантину перевала, сменился долиной. После уныния иподавленности каменного желоба открывшийся простор ободрил русскогочеловека, привыкшего к земле ровной, гладкой, несущейся вдаль. Камышиувидел он, заливные луга, почудилось на мгновение что-то знакомое в этомпейзаже;…сейчас бы увидеть привычный горизонт, окаймленный лесом…он уставился на вырвавшуюся из тисков гор и от того замедлившую бегречку, стал выискивать ту самую заветную полоску леса, но споткнулся осаманные домики, и иллюзии оборвались – Россия была далеко отсюда.…кишлачок у подошвы горы – духовский… в прошлом году нашаразведка напоролась там… тем там все заминировано… а вот там,кажись, мы сами в свое время «чесали»… горы, одни горы… мы
  • 140. окольцованы горами…Величественно и надменно, как если бы высказывая презрение к суете имирским проблемам, возвышались снежные вершины-недотроги, а меж нимирастворились речушки, поля, рассыпанные и тут и там кишлаки, спешащиена встречу с победой и со смертью иноземные полчища.Над массивом гор застряли наплывшие чуть раньше облака, не менеегромоздкие, но парящие с легкостью необыкновенной. Со своихтысячелетних вершин горы, казалось, завидуют этой легкости облаков, ихспособности полететь дальше, не задумываясь, и не жалея ни о чем. Снежныепики тянулись в бесконечность, будто мечтая о воле, мечтая вырваться изэтого мира, упрятаться повыше, устав от его глупости, жестокости, словнозадыхаясь от воздуха, пропитанного ненавистью, несправедливостью,кровью и страданиями.…горы в Афгане всегда рядом с тобой… то за спиной,словно человек какой стоит и стоит, засыпаешь – стоит,просыпаешься – стоит… стоит и не двигается, не уходит… тоспереди горы, как забор высоченный, чтоб не сбежал отсюданикто… не зря вовсе выдумала их природа… не будь насвете гор, кто бы разъединил ненавистные друг другународы, упрятал бы от смерти, от погони, от мести…поубивали б они себе подобных существ на открытойместности, столкнулись бы все разом и сгинули б оченьскоро, ибо не научились еще мы жить вместе без брани,зависти и насилия… для этого и придуманы горы, и лесадремучие, и пустыни, и моря… долгие годы спасали эти горыАфганистан… нас, русских, как народ значимый в историичеловечества, видимо, наделил кто-то исключительнымиполномочиями… нас разбросала история на огромных
  • 141. территориях, и от того, быть может, мы представили, что нампозволено воздействовать на судьбы остальныхнародов, малочисленных, по сравнению с нами, и,соответственно, не столь сильных… народы, которым поневезению выпало проживать рядышком, по соседству сРоссией… мы никогда не брали в расчет их планы,распоряжались, мы пьянели от своего могущества,наслаждались властью и силой… мы потворствовали злу,дьяволу, участвовали в его коварных замыслах… полигондьявола здесь, в Афгане… слишком уж мистично как-тозвучит… мы привыкли постепенно, в нашей кровивыработалась тяга к власти… какой-то ген у нас, у русских,как, наверное, и американцев, безусловно отравлен ложнымсознанием всемогущества… будто от нас зависитсудьба всего человечества… а, впрочем, частично этоверно… захотим – уничтожим весь мир в борьбе скапитализмом… однако, друг мой, это уже идеология…идеология – вещь временная……а вот русская душа – понятие вечное… кто и за что нас наделилэтой загадочной душой?.. от нее и покоя никогда у нас не будет…хватит об этом, не ко времени……надо следить за колонной, за водилой следить надо и за
  • 142. духами… они-то, небось, давно за нами следят…Чувство опасности никогда не подводило Шарагина. И если уж мысль одухах завладела им, то неспроста. Значит действительно затаились где-тодухи, наблюдают. И все же вперемежку с мыслями о духах появлялисьоткуда-то рассуждения совсем иного порядка.…правильно говорят: не стоит, так не мучай бабу!.. не можеми не умеем воевать, какой-то Афганистан задрипанный застолько лет не смогли на колени поставить… так и надосказать прямо: не сумели одолеть, надорвались, пупокразвязался… все воображаем, будто мы самая сильная вмире армия… да, вэдэвэ – свою задачу выполнили, а что выеще хотите от десантуры? мы должны с парашютом прыгать,мы – небесные существа, а нас загнали в пыль, нас сажают вколонну и везут, как соляру на край света, по заставам, поблокам разбросали, это же не наша работа, пусть соляраэтим занимается!..Шарагин повернулся и взглянул на своих бойцов. Их запыленные лицаничего не выражали.…дурни неотесанные… но самый лучший в мире солдат – наш солдат,советский солдат!.. он не дюже грамотный, не избалованный, он всевыдюжит, все стерпит, все вынесет, он сдохнет, он сгинет, ноникогда не сдастся! это вам не избалованные американскиемальчишки во Вьетнаме, которым пиво спецрейсами доставляли!…наш солдат лучше всех! он надорвется, выстоит и дойдет, кудабудет приказано… и офицеры у нас – нижние чины особенно, до
  • 143. майора, ну, иногда включительно, – жилистые, все вынесут, не люди,сверхчеловеки… а дальше что? что потом? все время на подобномгероизме мы выезжаем, нельзя же так вечно… так не лучше липодумать сообща, в чем же ошибка?..…э-э-х! горы кругом, красота! не будь этой войны, не будь этихафганцев, как здорово бы здесь было!..Природа Афганистана таила неведомые северному человеку красоты, иодновременно отпугивала не успевших освоиться непривычным рельефомсвоим.Сложно порой было отвлеченно любоваться захватывающими видами. Невсегда и далеко не каждому удавалось отделить снежные вершины, и медно-бархатные горные склоны, тонущие в зелени виноградников равнины,покрытые ядовито-красными маками, будто ковром изысканной работы, отобраза коварного моджахеда, злодея из восточных сказок, разбойника сножом.Образ моджахеда рождал чувство опасности; чувство опасности перерасталов страх, а страх вызывал ненависть и нелюбовь к горам; любоваться чужойприродой можно было только пересилив в себе этот страх.Долгие годы ушли на то, чтобы зацепиться, вписаться, понять природуздешнюю, полюбить ее, научиться не бояться.…туманность Андромеды, Млечный путь, Солярис… мы – пришельцыиз другой галактики, космонавты хреновы… как мы сюдя попали?..свалили в кучу бронетехнику… разворотили афганский муравейник…И если природа все же поддавалась, раскрывалась, делалась понятной, пустьнехотя и медленно шел этот процесс, то сами афганцы остались навсегдазагадкой.…зачем мы здесь? что у нас может быть общего с дикой, отсталой
  • 144. страной? какое панибратство? какие, к чертовой матери, друзья?!здесь надо было сделать заповедник… каменный век…Афганцев следовало держать на безопасном расстоянии, это и дуракупонятно. Завернутая в чуждую молитву, жизнь афганцев текла своимчередом, в далеком четырнадцатом веке по мусульманскому календарю, заглухими дувалами, по перенятому от отцов и дедов распорядку. Впрочем,дистанция между шурави и афганцами изначально измерялась долгимистолетиями. Иногда бывало, что расстояние сужалось до прилавка дукана. Нои в этом случае не дано было сблизиться до полного понимания. Съедаемыенедоверием, предосторожностями, советские скорей-скорей ретировались,подкупив на бегу нехитрые обновки. Чаще же всего расстояние межафганцами и советскими отмерялось автоматной очередью.И от того, что не понимали и не хотели понимать афганцев, что угадывалиподспудно недолговечность и никчемность войны, силиться полюбить странуэту и народ ее не спешили. И потому, наверное, всякий афганец, будь томоджахед, мерно шагающий крестьянин в поле, машущий из автобусарасплывшийся в улыбке водитель, босоногий немытый бача на улице,только-только призванный в национальную армию солдатик в мешковиднойформе – сорбоз, – вроде бы, казалось, первый союзник советских илинепосредственные лидеры Апрельской революции, власть которых танкамиподпирал «ограниченный контингент», – все они выходили «духами», то естьдушманами, то есть врагами, и верить в таком случае оставалось только себесамому, и надеяться только на себя, да на такого же, как ты сам, шурави –советского; и чувство покоя, безопасности, спускалось на человека только вгарнизоне, охваченном по периметру колючей проволокой, ощетинившимсятанковыми пушками и пулеметами; как островки в океане, одинокие,оторванные от материка, разбросала судьба по всему Афганистану советскиечасти.…«горы, пыль и гепатит – бесплатное приложение кинтернациональному долгу» – ворчал по обыкновению своемукапитан Моргульцев… а те лысые горы впереди вроде быпритихли, ожидают добычу… нас… а нам еще ползти иползти к подошве тех гор… мы едем, а они стоят, мы будемвоевать, мы все сдохнем здесь, а горы будут продолжать также вот непоколебимо и невозмутимо стоять, они будто вовсе
  • 145. и не замечают наши мучения, наши радости, мы чужды им,наши страдания, наши последние секунды жизни…что мы все по сравнению с ними?… мелкие ничтожныенасекомые…Вдоль дороги, метрах в десяти от обочины, лежал мусор войны – подбитаядухами в разное время советская техника. Шарагин, пока они ехали мимо,больше километра, думал о доме, о жене и дочери, и одновременно о тех, ктокогда-то принял здесь последний бой:…катки разбросаны повсюду, разворочены борта, сорваныбашни, дыбятся остовы грузовиков, коричнево-черный отржавчины и пламени сгоревший танк с опущенной, как уимпотента, покривленной пушкой… зияют дюжины пробоин,мелкими, от пуль, и рваными, покрупней, от гранатомета,бока наливников, пустая кабина «КамАЗа» с разбитымилобовым и боковыми стеклами… огромная свалка, отходысражений неравных… здесь они над нами взяли верх…грузовичок нашел свою мину, и она раскурочила ему весьпередок, и походит он теперь на побитого в пьяной дракечудака с разбитыми губами, сломанным носом исвороченной челюстью…Сожженный бронетранспортер напомнил гигантскую черепаху. Шарагинникогда не видел наяву гигантских черепах, только маленьких, но впредставлении его эти здоровенные обитатели морского царства выходилигрузными, хорошо защищенными непробиваемым панцирем, за которымпряталась мудрая сморщенная голова.Будто повинуясь неведомому инстинкту, выползли из морских глубинчерепахи-боевые машины пехоты, и черепахи-бронетранспортеры, полчищаглубоководных морских жителей направлялись на войну.
  • 146. Как-то в детстве Олег остановил мальчишку, который бежал, размахиваятопором, словно индеец. В руке он сжимал черепаху.– Куда несешься? – спросил Олег пацаненка. Сам он старше был, года на три.– Разобью панцирь и вытащу оттуда эту тварь!– Отдай сюда!– Не отдам! – мальчишка нахмурился.– Кому сказал, отдай!Он отобрал черепаху, унес к реке, отпустил ее на волю. Оказавшись насвободе, черепаха высунула голову, поползла по траве. На следующий деньон опять повстречал того сорванца.– Чего ты лыбишься? – насторожился Олег. Парнишка высунул язык,подразнил его и пустился наутек.…мальчишка нашел тогда черепаху, выследил меня…Сгоревший бронетранспортер походил на черепаху, которую долго колотилипо панцирю топором, с ожесточением, с криками, пока он не треснул.Ближе к кишлаку, отброшенная фугасным подрывом, прогнувшись, какчеловек в столбняке, валялась танковая башня, и двое афганских ребятишекустроились на ней, и глазами – черными точками – провожали катящуюсямимо советскую военную мощь.Навстречу попался почти коричневый, порезанный глубокими морщинами, среденькой, будто выщипанной местами, бородкой афганец. Он тянулнавьюченного мешками ишака и покосился на колонну, наткнулся намгновение на взгляд светловолосого, усатого советского офицера; афганецчто-то пробормотал, чуть шевеля губами, показывая зеленые от насваразубы; лицо у старика не выразило ни радости, ни неприязни. В тот лимомент, когда поймал он на себе взгляд старика, или чуть позже, понялШарагин, что видит эту картину не первый раз.…все уже было, где только? когда?..Скоро выудил ответ:…один из фильмов про Отечественную войну… из детства…
  • 147. едет наш мужик на телеге с сеном, а мимо, обгоняя его, ползутнемецкие танки, и загорелые парни (рукава гимнастерок закатаны полокоть) курят и разглядывают русского крестьянина, смеются,кривляются, кричат что-то на своем немецком… мужик поворачиваетголову, и кинокамера выхватывает затаившийся, закравшийся вглазах этих фашистов испуг, страх перед русским, которыйбезоружен пока, безопасен, в принципе, в данный момент,который не проронил ни слова, лишь молча смотрит нанемецкую технику, следующую через поле в направлениидеревни… любой советский зритель, пожалуй, чувствовалуже после этого кадра, что фашисты, пусть и лыбятся они,веселятся, а побаиваются наших, особенно партизан… истрах, наверное, где-то засел глубоко в душе у фашистов,ибо чем больше смертей, и горя, и разрушений несут онинашей Родине, тем жутче врывается в сердца их страх,потому что не может не знать он, фашист, что придет времяплатить за вторжение…Мысли и ассоциации эти, и подобные им, оказывались скорыми,секундными, а чтобы не перерастали они в нечто большее, не давили напсихику, он быстро расставался с ними, задвигал их подальше, на потом.…мы же не захватчики… мы выполняем приказ… мы пришли,чтобы помочь афганцам, другое дело, что не все из них хотятнашей помощи…От Шарагина требовалось одно – исполнять приказы, следить, чтобывверенное подразделение – крошечная частица гигантского механизма подназванием Армия, – работало ровно, без сбоя. И он, человек искренне
  • 148. преданный Армии, честно старался выполнять свой долг взводного,открещиваясь от грызущих сердце сомнений, которые, особенно к концуслужбы а Афгане, все чаще скребли внутри, требуя скорых ответов ивыводов.Порой он даже завидовал тем товарищам, которые лишены былиспособности рассуждать, и были от этого спокойны,…лица их никогда не были обезображены мыслью… изасыпают они быстро……как говорил капитан Моргульцев: «Не должен офицеррассуждать, зачем и почему получает он тот или иной приказот Родины, тем более какой-то там Ванька-взводный!»… мыполучаем деньги не за должности и звания, а за преданностьРодине, которая в какой-то момент вправе потребовать отофицера, присягнувшего ей, жизнь…По дороге на операцию Шарагин ни раз возвращался мысленно к первыммесяцам службы в Афгане, и первым резким впечатлениям от войны, илюдям, увязшим в ней. Часть тех людей и сегодня служили в роте, трясласьрядом на бээмпэшках, часть давно убыла по домам, а некоторые, недожившие до замены, навечно поселились в горах, песках и «зеленках»Афганистана.…где-нибудь в пыльных бурях, унесенные «афганцем»,летают души людей, что были рядом и погибли… всемужики наши где-то рядом… одной ногой здесь, одной ногойдома…Так обычно говорил себе старший лейтенант, замечая очередной памятник –из камней, из гильз, из покрышек – с фамилией, именем и годами жизни –узеньким отрывком времени в девятнадцать, двадцать лет.
  • 149. Головные машины остановились, и вышло что-то вроде короткого отдыха;надо было дать возможность подтянуться отставшим, а людям пора былопожевать что-нибудь наскоро, справить нужду, размять ноги.Водители, воспользовавшись нечаянным отдыхом, паузой в движении, несговариваясь, поочередно лазали под капоты, заглядывали в движкибронемашин; спешилось ненадолго войско, но не всё, лишь передовые ряды,остальные же давно выбились из общего темпа марша, как хвост огромнойящерицы, задержались, поломались, застряли, оторвались от туловища, ижили как бы независимо, нагоняя упущенные километры где-то далекопозади.Взвод Шарагина, следуя в общей «ниточке» роты, встал метрах в двухстах отафганской заставы, приземистой глинобитной крепости, выдававшейся всторону от дороги, обрамленной редкими деревьями, с гордо торчащим вверхфлагом.У бронетехники уже сновала детвора из ближайшего кишлака.– Никому от машин не отходить! – предупредил Шарагин. – Я к капитануЗебреву.– А если по-большому?! Товарищ старший лейтенант! – с наигранноймольбой в хитрющих глазах застонал, хватаясь за живот, Мышковский.– Ничего, Мышковский, посрёте в руки товарищу!…никогда бы не подумал, что из этого заморыша получитсядесантник…– Эй, командор! Как дела? – бежал навстречу Шарагину запыхавшийсябосоногий афганский паренек.Он тащил в рваном бумажном пакете мандарины, жвачку и открытки сактерами индийского кино.– Буру, бача! Буру! – шикнул на вьющегося под ногами продавца Шарагин.– Эй, друг! Как дела? – обратился паренек к солдату на носу БМП, чтохохмил насчет приступа живота, и готовился спрыгнуть на дорогу,поразмяться. – Товар аст? Что продаешь?Младший сержант Мышковский потянулся, вздохнул печально, щурясь отсолнца:– Ничего нет, бача. Не заработали пока.
  • 150. – Пока! – многозначительно поднял вверх указательный палец Сычев.Маленький афганец, почувствовав некоторую заинтересованность, неотступал, предлагал мандарины, развернул веером открытки.– А ну-ка дай гляну, – попросил Сычев. – Шурави контрол, бача!Паренек протянул открытки.– На! Бери обратно. Вот если б они без купальников были…Афганец не уходил.– Бабок нет, понимаешь? Пайсы нет. Нист пайса, бача! Хочешь обмен? –Мышковский протянул пачку «Донских», самых дрянных сигарет безфильтра, которые выдавали солдатам. – А ты мне несколько мандаринов. –Понял бача, согласился. – Только имей ввиду, бача, не сдохни от сигарет!Год за три называются!Солдаты рассмеялись.Мышковский спустился на дорогу, принялся сдирать кожуру с мандаринов, исъел бы спокойно, и дальше бы поехал, освежив рот дольками, толькоподкатил на его беду подобный колобку подполковник. Щеки – как у хомяка,брови – один в один Леонид Ильич Брежнев.Подполковник крайне нелепо выглядел в каске, потому что никто никогда впути каску не одевал, а уж тем более во время привала. На груди офицераболтался автомат со спаренными рожками, подсумок выпирал на боку, какпечень с похмелья, из нагрудного кармана бронежилета выглядывали запалыот гранат – вид такой, будто собрался один от целой банды душмановотстреливаться.С налета вцепился подполковник в Мышковского, стал наседать на бойца,визжать, словно пес с цепи сорвался.Возмутило офицера то, что солдат, видите ли, устроил обмен с афганцами,сигареты на мандарины махнул.– А что в этом такого? – спокойно прореагировал на упреки Мышковский.Сам-то он не новичок в Афгане, не смутился. А вот подполковник, судя погрозной экипировке, – недавно прибыл на войну, к тому же, небось,необстрелянный политрук, решил Мышковский, хоть и тельняшку нацепил.– Мои сигареты, мы обменялись…
  • 151. – Да какое ты имеешь право?! – надрывался офицер. – Как фамилия? Гдекомандир? Какой полк?..Не дослушав до конца ответы, подполковник завелся пуще, узрев, что боец иодет-то не по форме: вместо ботинок разгуливает в «Кимрах», в обычныхкроссовках!Так и есть – политработник, решил Мышковский, крыса штабная!Неведома было этому упитанному офицеру, отправившемуся на боевые, какна прогулку, в надежде заработать лишнюю галочку, которую позднее учтутпри представлении к ордену, простая солдатская хитрость: в горах, втяжелых одеревенелых уставных ботинках далеко не уйдешь, немногимлучше они, чем родимые «говнодавы». Да и какая, к черту, разница, в чем тытам воюешь, и в чем укокошат тебя!Стояли они друг напротив друга. Подполковник видел перед собой наглое,поганое солдатское существо, которое жрет на марше мандарины, котороедорвалось до воли, которое распустил командир, и которое надо непременновздрючить, потому что стоит он на дороге без автомата, без броника, в однихкроссовках.А солдат думал, что все офицеры, в сущности, скоты, животные,кровопийцы, и этот подполковник – животное, ему все, в конечном счете, пофигу, кроме собственной шкуры и карьеры…Находившиеся рядом, и подошедшие ближе на крики подполковникавоеннослужащие – и солдатня и офицеры младшие, – как заведено в армии,не вмешивались.Привычные к не всегда разумным проявлениям эмоций, барства и хамства состороны старших офицеров, они молча взирали на этот неожиданный бред;никто из них не имел права перечить старшему офицеру. Все понимали, чтоподполковник – идиот, что он таким родился и останется, что горбатогомогила исправит, и видели, потому что это всегда бросается в глаза, что небыло в подполковнике свирепости командирской, была лишь временнаяприхоть, далекая от принципиальности и дисциплины армейской дурь, дурьчеловека, который может быть вообще никогда не командовал, и поэтомудолгое время не на кого ему было срываться.В армии ведь как: накричишь – сразу душу облегчишь. А тот, на кого тынакричал – накричит или обидит в свою очередь нижестоящего, нельзя же, вконце концов, в себе ежедневно накапливать всю обиду, нервы-то нежелезные.
  • 152. Вот и получается, что ежедневно все Вооруженные силы великого Союзасотрясаются криками, сверху тянется цепочка обид до самого низа, дорядовых, а там тоже свои разборки…Незаслуженные, обидные слова вылетали из подполковника сильной струей,как понос при амебиазе. Болезнь ту Мышковский хорошо запомнил:набегался в сортир, натерпелся.Пухлый офицер хрипел уже, вспотел весь, капли пота сыпались из-подкозырька кепки, поверх которой надет был шлем, но продолжал долбитьбойца словом, как отбойным молотком; вором назвал, мародером,грабителем, кричал, что такие ублюдки позорят образ советского воина-интернационалиста.Точно политрук, решил Мышковский.А подполковника несло и несло:– …здесь, в Афганистане люди служат с чистой совестью! Умирают зареволюцию!.. – будто лекцию читал колхозникам тупым, и все норовилподполковник прижать Мышковского грудью к броне, хотя боец и рослыйбыл.Напирал офицер на него, глядя чуть вверх, наступал пыльными ботинками накроссовки.Шарагин с Зебревым пили чай из термоса, консервную банку открыли,подтрунивали над Пашковым. Старшина закончил перекур, спрятал руки вкарманы брюк.– Чего руки в карманах держишь, – подколол старшего прапорщика Зебрев, –бильярдные шары катаешь?– Старшина, ты что собрался в Афгане на пенсию выходить?– Да ладно… – Пашков оттянул тельняшку, протер солнцезащитные очки,дыхнул на стекла, снова протер.– В мусульманина превратишься, старшина!– Скажи мне, старшина, «Зубровка» – это Монтана или нет?– «Зубровка»? Конечно!– А «Перцовка?»– И «Перцовка» – Монтана!
  • 153. – А сало?Огибая по обочине вставшую на передых технику, поползли вперединженерные машины разграждения и разминирования, с длинными лапами инесуразными ковшами, с кабинами, защищенными освинцованной броней,непробиваемыми стеклами; за ними – танк без пушки с крутящимися нажелезном каркасе здоровенными «яйцами» – минным тралом; следом саперына бэтээре в тени растянутого на щупах навеса, с ними рядом на броне двеовчарки с высунутыми длинными пересохшими языками.– А что ты первым делом сделал бы в Союзе?– Ну, хватит вам, товарищ капитан! Пойду-ка до ветру!– Помнишь, Олег, как они под ручку «до ветру» ходили?…Роман старшины с толстой официанткой обсуждал весь полк. Послепоявления в части этой женщины необъятных размеров, на Пашкова что-тонашло, с неделю ходил сам не свой.Уж кто-кто, а чтобы Пашков запал на официантку – такого никто изофицеров роты предвидеть не мог. Поэтому, когда Шарагин и Зебреввпервые увидели гуляющих вместе по дорожке части старшину своего иофициантку, то не поверили глазам.Сначала думали, что Пашкову просто бабу захотелось, но потом прапорщикзаявил, что это серьезно.– Настоящая Монтана!Тогда Моргульцев под общий хохот офицеров рассказал анекдот про козу,которую завели вместо женщины на одном корабле. По распоряжениюкапитана, моряки бросали в копилку по рублю каждый раз, когда«пользовали» бедное животное, чтобы возместить затраты на покупку козы.Однако со временем стали замечать, что кто-то не платит по установленномутарифу. Капитан определил, что злостным неплательщикам является боцман.– И когда припер того к стенке, боцман сказал точно, как ты, старшина.Сказал: «Не могу, мол, товарищ капитан, за деньги, у нас это серьезно…»Бляха-муха!Пашков неделю дулся на Моргульцева, но это не мешало ему каждое утровыбривать щеки до синевы, насвистывая что-то веселое, и обильно поливатьсебя одеколоном, приговаривая: «Одеколон – это интеллигентно! А кефир –полезно!»
  • 154. Парочка была настолько несуразной – жилистый Пашков и официантка –толстуха на коротких ногах, – что весь полк увлеченно следил за развитиемистории любви. Особенно комично выглядели двое влюбленных, когда подорожке, взявшись за руки, следовали в направлении отхожего места –длинного контейнера, разделенного пополам на женскую и мужскуюполовину. У самого туалета они расставались, официантка шла налево,Пашков направо, а через какие-то считанные минуты они воссоединялись ипродолжали гуляние, либо шли в модуль, где жили полковые женщины.Роман длился больше месяца. Потом что-то произошло между ними, иПашков стал лечиться от несчастной любви трехлитровой банкой спирта…– Чего-то там у твоих стряслось, – вдруг сказал Зебрев.– Так точно, – подтвердил Пашков. – Чего-то не поделили. Не Монтана!– Ни на минуту не оставишь! – расстроился Шарагин, обернувшись и заметивнеобычное скопление солдат.Краешек верхней губы у Мышковского подергивался в нервном тике. Онстерпел обиды, сдержался, промолчал в ответ, правда, пару раз мысленновыстрелил подполковнику в лоб.Выдохшись, офицер обратил внимание, что у десантника на руке магнитныйбраслет; закричал пуще прежнего, с новым приливом сил, будто краденоенашел:– Ага! У него еще и браслет на руке! Я, офицер, не могу себе позволитькупить такой!Шакал! думал Мышковский, знаем, как вы по дуканам шляетесь каждыйдень. «Не могу позволить!..» Сука! Да ты в тридцать раз больше менязарабатываешь! Я, кроме этого браслета, на то, что платят мне, кейс куплю,да платочек матери. И домой вернусь без копейки. А ты, тварь, отсюда«тачку» привезешь, техникой японской всю квартиру завалишь!.. И жопусвою под пули никогда подставлять не станешь…– Воруешь, гад! – кричал подполковник. – В кроссовках, с браслетом!Автомат уже продал? Где автомат, где бронежилет?Это уже было слишком! Переборщил подполковник; он и сам это понимал,но, воспитанный на лозунгах и агитационной мишуре, оказываясь на людях,и если к тому же случалось, что слушали, терял над собой контроль,расходился, и гнул, гнул свое, и хлестал «врага» или провинившегося со всейпартийной строгостью, и выпячивал «правду», такой, какой онапредставлялась ему, какой обрисовали в его скудной на собственные
  • 155. размышления голове люди с более значимыми звездами на погонах. Припомощи цитат и лозунгов можно кого угодно одолеть.Мышковский стянул с руки магнитный браслет, бросил под ногиподполковнику, после чего развернулся и пошел прочь.– Живи, сука, – процедил он сквозь зубы.Подполковник, явно в замешательстве от подобной наглости, дернулся было,чтобы схватить бойца за плечо, на браслет глянул бегло, будто жалея, чтослишком много свидетелей рядом и поднять он его, взять себе не сможет, нов это время с бронетранспортера, откуда он пять минут назад спрыгнул,позвали:– Поехали, Боря! Поехали! Колонна трогается!Подполковник выругался, как бы на всех стоящих рядом солдат, заспешил кбэтээру, тяжелый от излишнего собственного веса и ненужного вооружения,зацепился за протянутую с брони руку, повис на секунду, неуклюжий ираспухший от бронежилета, в съехавшей на глаза каске, вскарабкался струдом наверх.– Что стряслось, Мышковский? – допытывался Шарагин.– Все нормально, товарищ старший лейтенант, к кроссовкам придрался.– По машинам!Армия двинулась дальше, обозначив свой недолгий привал маслянымипятнами, разбросанными всюду консервными банками, коробками отсухпайков, лужами мочи и бычками.Покатилась и рота, в которой служил старший лейтенант Шарагин,удерживая разумные интервалы, отпуская переднюю машину метров напятьдесят, чтоб прицепившийся за гусеницы пыльный хвост успевалрассеяться, сдвинуться в сторону, хоть малость.Мышковский отвернулся от остальных, курил, скрывая набившиеся в глазаслезы. Подполковник четко дал ему понять, что он – вошь, что онсовершенно бесправен, как больше года назад, в первые месяцы службы вроте, когда гоняли его деды, когда измывался над ним и днем и в ночныечасы младший сержант Титов. Тогда Мышковский все вытерпел, ни разу неразмяк, не пожалел себя, не пожаловался, не заплакал от боли и обиды. А вэтой ситуации раскис; благо никто не видел эти слезы беззащитного переддуростью, бесчеловечностью, тупостью и подлостью офицерской бойца.
  • 156. По застывшей, сутулой спине Мышковского было не разобрать, что именнона самом деле стряслось, и сильно ли он переживает. Он, солдат, никогда несознался бы, чем и кто обидел его. Не принято в армии, чтобы солдатизливал офицеру душу, наболевшим делился.…такая уж у нас, подмастерьев армейских, участь – терпеть…у кого на погонах больше звезд – тот и прав всегда…Словно прорвав узкую брешь в плотине, выливалась бронетехника междудвумя холмами-крепышами в долину, заполняя попавшееся на путибольшущее поле, загромождая пространство, смешивая, как на палитре,песчано-карие краски земли с защитно-зелеными; жирной змеей свивались наполе армейские подразделения, пока не образовали гигантские выпуклыепятна; устраивалась поудобней в конце дневного марша ударнаягруппировка, чтобы переждать накатывающуюся ночь.Посреди громадного поля, как кочевники, осело войско: палатки,бронемашины, грузовики, запутала небо паутина связи; все новые и новыепостепенно подъезжали подразделения.Собрали на эту операцию с каждой части по кусочку, по роте, по батальону,по полку, сгребли в кучу, в один большой армейский котел, как в солянку,пехоту, десантников, артиллеристов, разведчиков, летчиков, связистов,медиков, чтоб вывалить все силы на противника, задавить махиной такой, иуничтожить.Пахло соляркой, кострами, мочой и дерьмом, и все эти запахи садились напоходные безвкусные рационы, и только хлеб, выпеченный в Кабуле хлеб,почерствевший в пути, не впитал в себя эти запахи гигантской армии.На фоне заходящего за хребты рыже-красного диска рисовались контурызадранных вверх стволов, как мачты на кладбище погибших кораблей;горбились грузовики; на самом краю всей армады присели, свесив с макушеклопасти винтов, вертолеты; темнело быстро, готовилось ко сну выдохшееся впути войско.Где-то среди всего этого нагромождения техники и людей военных, в разныхместах сидели и курили перед сном генерал Сорокин и старший лейтенантШарагин.В полутьме очерчивались силуэты бронемашин роты.…все повторяется… тогда тоже была операция, горы, духи…
  • 157. Рваные мысли звали вернуться назад, пестрые, колючие, болезненные исовершенно не ко времени выплывшие воспоминания досаждали, пока онкурил.…Бензозаправщик отъехал от последней вертушки, прогромыхав поаэродромному железу. По команде, отдыхавшие на поле за взлетно-посадочной полосой десантники, цепочками, навьюченные и горбатые отпоклажи, с автоматами и пулеметами наперевес направились к вертолетам.Один за другим исчезали в чреве, устраивались внутри, глазели виллюминаторы.Погрузились. Ми-8-ые вырулили на взлетную полосу, попрыгали, щупаявоздух, ровно боксеры перед боем, разогревая мускулы, покатились побетонке, набирая скорость, будто и взлетать не собирались, и, хорошенькоразбежавшись, оторвались, запорхали, взяли влево.…замелькали поля под вертолетами, как клетки шахматной доски,которые зачем-то сдвинули с мест, нарушив, таким образом, четкийпорядок, лоскутки зазеленели, тень вертушки прыгает по земле,скачет, то увеличиваясь в размерах, то уменьшаясь, кишлак,виноградники, речка, вертушка потянула вверх, набирает высоту,забираясь в предгорья……и «восьмерка», как большой зеленый головастик… только секундуназад летевшая параллельным курсом, такая грозная,изготовившаяся к бою, рухнула вниз……срезали налету, точно утку на зорьке поджидали……факел! раздался взрыв и вспыхнул факел!..Обуглившиеся трупы, разбросанные в дымящихся остатках вертолета.…сладкий запах человеческого мяса…
  • 158. Заживо сгорели. Никто не спасся.…и после этих боевых не досчитаются многих… и кто-нибудьподведет черту: столько-то убитых, столько-то раненых… и ничего неизменится на свете… и какой-нибудь глупый лейтенант, подойдет ккостру и будет расспрашивать про потери…Он подошел тогда на огонек, лейтенант из мотострелков, защебетал огероических похождениях Баграмской дивизии, потом спросил:– У вас какие потери?– Пятерых сегодня потеряли в полку.– Это что! – гордо сказал лейтенант. – У нас уже семнадцать погибших! Нафугасе сразу шесть человек подорвались вчера!Непонятно было, на что он рассчитывал. Возможно, ожидал, что все решат,что однополчане его действительно умеют воевать, и что брошены они былив самое что ни на есть пекло.Никто не ответил лейтенанту.В Кабуле купил Шарагин водки, часа три парились, усталость и мыслинедобрые выгоняли с потом.– Штаны последние продай, а после бани выпей, – хлестал Зебрев пораскрасневшейся спине Шарагина. – Улю-улю! Кто так говорил? ПетрПервый говорил!А когда пили традиционный третий тост, поймал себя Шарагин на мысли,что «галерея» портретов погибших приумножилась. Первым в «галерее»значился сержант Панасюк, на койке которого после той злосчастнойоперации долго стояла увеличенная с военного билета и от того немногоразмытая фотография, последним… Последним был……Николай… как же так получилось?.. почему именно он?..И сам себе ответил Шарагин:…выпал его жребий…
  • 159. Как наяву представлял он лица погибших – солдатиков, которые так и нестали мужчинами, лица лейтенантов, тоже отчасти мальчишек, лица хмурыхкапитанов – лица людей, составлявших низовье, костяк армии.За счет солдат, лейтенантов и капитанов армия жила еще, и побеждалаиногда. Именно они держали на плечах весь груз армейский.Не будь этих изношенных от службы армейской, беспокойной и надрывной,и от водки, и от войны капитанов, не будь лейтенантов, и простых парней изроссийской глубинки,…неотесанных недоучек, без царя в голове, простых, какпаровозный гудок…давно бы кончилась Советская Армия…Шарагин наступил на окурок, отправился укладываться. Уже не видно былоне зги.…все в прошлом… не вовремя вспомнилось…Он залез в спальный мешок, и скоро заснул, несмотря на солдатскиекопошения в потемках; шум, ругань и крики, которые словно вдыхали влагерь жизнь, создавали иллюзию большого города, далекого от войны, иубаюкивали.Сорокин стоял с сигаретой у штабной машины. Он связался с Кабулом,доложился. Его угостили за ужином армянским коньячком.Генерал совсем не устал за день, и беспокоился, что долго не сможет заснуть,и потому, видимо, тянул время, и по-отцовски мягко и заботливорасспрашивал бойца, что был приставлен к командно-штабной машине,откуда тот родом, будто это так важно было генералу знать на самом деле, исколько служить осталось, и часто ли на боевые выезжает, а солдат опускалглаза и делал вид, что тронут вниманием генерала, хотя опыт подсказывал,что генералы часто бывают в таком настроении, возможно от того, чточувствуют свою вину перед солдатом, возможно от того, что хотятпоказаться лучше, чем они есть на самом деле.Боец знал, что генералы не помнят солдат в лицо, и ждать от этого заезжегогенерала нечего, и не стоит губы раскатывать, если кто-то заговорил с тобойчеловеческим языком, особенно с генералами, впрочем, как и с любымиофицерами, и отвечать лучше всего просто и ясно, и вообще, лучше с нимисо всеми быть начеку, не расслабляться, потому как, практика показывает,
  • 160. что сегодня вечером он, генерал или полковник, разговорчив, а завтра«вздрючит так, что мало не покажется».Глава десятая ЗАСАДАВ долине стало тесно. Нашпигованная людьми и оружием, она тяжелодышала в преддверии битвы. Не все, быть может, проснулись нынче внастроении воевать. Закрадывались сомнения у некоторых – вывезет, невывезет судьба, а ничего не поделаешь: принято решение там наверху, отданприказ, побежал он стремительно по паутине связи, разлетелись, каксклевавшие корку хлеба воробьи, команды по бригадам, полкам, ротам,взводам.И нет обратного хода; кто-то всемогущий замыслил сражение, и люди войнывышли навстречу неизвестности, как выходили тысячи лет назад гладиаторы,чтобы порадовать, повеселить собравшуюся избранную публику.Отшумела авиация. Облегчились от тяжелой ноши штурмовики, ухнув вниздесятки бомб, ушли на базу, уступили место артиллерии. Заговорили стволы,педантично заработали по квадратам, будто картошку окучивают: рыхлят,рыхлят землю.Офицерам командно-наблюдательного пункта, среди которых был и генералСорокин, в бинокль открывалось зрелище занятное: пике – разрыв, еще заход– еще разрыв; столбы пыли и гари вырываются вверх. И предположитьжутко, каково там находиться под обстрелом врагу; сравнимо, наверное,только с адом; дробится, размельчается все живое и неживое, оказавшеесяокольцованным на оперативных картах, приговоренным синимикарандашами штабных работников.Тщательно утюжат склоны, и кишлаки, и «зеленку» артиллеристы, чтоб никлочка не упустить, чтоб наверняка раскрошить, умертвить, чтоб никто неуцелел, чтоб оголилась долина и хребты сплющились, выгладились,выровнялись, чтоб вконец сломленные, впустили без сопротивленияиноземную пехоту и покорились новой власти.«Пока авиация и артиллерия всех их не уничтожит, – врезались в головеСорокина недавние слова командующего, – войска вперед не пойдут… Мнелишние потери не нужны…»Все так говорят, пока сверху не начинают нажимать, вздохнул Сорокин.Особенно туго приходится, если кто из московских тузов приезжает. Имвсегда скорый результат подавай. Отчитаться перед Москвой спешат. А ужкогда сам министр обороны приезжает, потери возрастают в несколько раз.Так было в Панджшере, так было в Кандагаре. В данном случае пока везет,
  • 161. «папа» грамотно руководит, на командующего не давит, согласовали всезаранее, и действуют по плану.К сожалению, думал он, осматривая район боевых действий в бинокль, всехих уничтожить никогда не удается. Душманы – как кроты, зароются впещерах, в кяризах, и пересидят артподготовку, даже вакуумными бомбамиих не выкурить. Потери будут, непременно будут. На войне без потерь небывает…Стронулись с позиций войска, двинулись на врага. Как осетры в нересте,расползались по местности вертушки, выбрасывая то тут то там пригоршнилюдей. Махина армейская заскрипела, закрутилась, ползли в бой, наукрепрайон духов, все новые части.Так всегда было на войне, испокон веков: кто-то приезжал командовать, кто-то в обозе ждал исход битвы, кто-то наблюдал издалека, кто-то дрался ипогибал. В списках воюющих значился старший лейтенант Шарагин – ротудолжны были под покровом темноты забросить в горы, шли последниеприготовления, среди наблюдателей – генерал Сорокин и кучка штабныхполитработников, которые поголовно скучали, впрочем, умело маскируябезделье собственное, делая вид важный, серьезный, нужный.Особенно это здорово получалось у толстенького подполковника с густымибровями. Он листал тетрадку, записывал что-то, и временами, пытаясьпроизвести впечатление на генерала Сорокина, обращался к сослуживцам,зачитывая выдержки из какой-то книжонки о быте и нравах пуштунскихплемен, против которых и выдумали всю эту боевую операцию.– Шухер! – прибежал запыхавшийся поджарый подполковник, и тут жесмутился: – Извиняюсь, товарищ генерал, к нам сюда член Военного совета стелевидением направляется…Многие генералы любят, когда в их присутствии, еще стоит толькообозначится на горизонте, подчиненные начинают суетиться, отдаватьгромкие приказы, иначе не улавливают они должного почтения к званию иположению. Член Военного совета относился именно к этой категориигенералов, Сорокина же, казалось, подобная суета не сильно трогала.Пока телевизионщики записывали интервью с ЧВСом, Сорокин обратилвнимание на то, как тяжело дышит журналист. На экране, в телевизионныхрепортажах программы «Время», это всегда выглядело крайне убедительно,напряжение вносило, будто корреспондент только что вместе с разведротой вгору поднимался, из боя вышел вместе с доблестными военнослужащимиограниченного контингента.
  • 162. А ведь мне тоже хочется быть в кадре, мелькнула у Сорокина мысль. Другиеофицеры наверняка попали в объектив – суетятся на заднем плане, картыразворачивают, карандашами по ним водят, биноклем шарят по местности.На всю страну покажут.– Закончили? – ЧВС пробежался пальцами по волосам. Прическу во времяинтервью ветер не растрепал. – Нормально получилось?– Прекрасно все рассказали, – заверил журналист.– Теперь, что еще?– Я бы хотел заснять десантную роту, помните мы обсуждали с вами?Последние часы перед боем. Что-нибудь в этом роде.– Так, – ЧВС выбирал, кому бы поручить. Подполковник с густыми бровямивыразил на лице готовность и старался верным своим, преданным взглядомпоймать взгляд ЧВСа. Это у него получилось. – Борис Александрович,свяжись-ка с десантниками. Кто у них там за главного?– Я только что разговаривал с Богдановым.– У него все готово?– Так точно.– Борис Александрович вас проводит. Закончите, будем обедать. И вас ждем,Алексей Глебович, – пригласил ЧВС.– Да, конечно же, – забасил корреспондент.– Благодарю, – признательно кивнул Сорокин.Сборище политработников вернулось к обсуждению военно-политическойобстановки в провинции, и с серьезным видом, выкидывая спектакль передгенералом, вслух анализировали ситуацию.Пуштуны, таджики, хазарейцы, узбеки, парчамисты, халькисты, Амин,Тараки, Бабрак Кармаль, Ахмад шах Масуд, Гульбеддин, – кого здесь тольконет, удивлялся Сорокин, сам черт ногу сломит! Так все запутано. Сколькосправок понаписали, начитался вдоволь, что в Москве, что в резиденции, датолько разве все упомнишь?Впрочем, пустое это занятие: сидеть и обсуждать нравы и обычаи племен, накоторые только что сбрасывали бомбы.
  • 163. В проеме техники увидел генерал, направлявшийся отдохнуть и умыться, какпод тентом, по пояс голые, с повисшими на ремнях кругленькимиживотиками играют в нарды прапорщики медицинской службы. За ними, наносилках валялись выведенные из строя тепловыми ударами солдаты.Генерал прошел мимо, не заглянув в этот импровизированный лазарет, иначестал бы он свидетелем того как, закончив партию в нарды, один изпрапорщиков подошел к носилкам, поочередно полил жидкой струйкой изкотелка головы и лица размякших, утративших сознание молодых бойцов, ипоспешил, обуреваемый азартом, обратно, отыгрываться.…Андерсен прилетел, сказочник ты наш… хоть бы раз правду сказал!в Союзе смотрят его репортажи, и каждому слову верят… басни, чушьсобачья! Ганс Христиан Андерсен позавидовал бы твоей фантазии!..Офицер сделал серьезный вид, как и полагается настоящему командиру,крепко пожал руку корреспонденту, такому же грузному, как и он сам:– Подполковник Богданов.– Привет, – журналист остановил свой бычий взгляд на маленькихпарашютах, что вдавились давно в петлицы эксперименталки, словнопроверяя, действительно ли из десантных войск подсунули офицера или нет,похлопал подполковника по спине: – Показывай свое хозяйство. – Если сгенералами он еще церемонился, на «Вы» обращался, то полковников иподполковников за равных не считал. – Где твои орлы?…надо сматываться… не хватало, чтобы меня глупости разныезаставили говорить на всю страну… засмеют…– Товарищ старший лейтенант! – крикнул Богданов.Шарагин проклял все на свете.– Нет, у этого рожа слишком славянская, – отрицательно покачал головойкорреспондент. – Потом, он – офицер. Мне бы хотелось, чтоб солдатиковразных национальностей собрали, чтоб показать, так сказать, дружбународов. Скажем, армянина с азербайджанцем, прибалта какого-нибудь, изреспублик Средней Азии.– Старший лейтенант Шарагин по вашему приказанию прибыл!
  • 164. – Иди-иди, – отмахнулся Богданов. – Где ж мы столько разных лиц найдем? –задумался он. – Армянин у нас один есть. Есть у нас армянин? И литовецесть. Или латыш?– Так точно, товарищ полковник, латыш!– А что, если в соседних частях поискать? Или вам обязательно десантникинужны? – вмешался сопровождавший подполковник с густыми бровями.– Давай, конечно, действуй! – согласился корреспондент. – Ты посерединесядешь со своими десантниками, – он показал Богданову рукой, мол, здесьвот, – тельняшки чтоб видны были! А тут – чучмеки……пронесло…выдохнул Шарагин.…плохая примета перед боем фотографироваться… а тем более вв кино сниматься… хотя Лене, конечно, приятно было б меняувидеть… а потом бы переживала…Сорокин сытно поел, распили бутылку водки, полюбезничал скорреспондентом телевидения и отправился в кунг отдохнуть часок-другой.Послеобеденная лень неумолима. В начале он как-то ненароком припомнил,что пару раз камера оператора вроде бы запечатлела и его на заднем плане,после чего представил, как приятно будет домочадцем увидеть его ввечерних новостях, даже мельком. С этими мыслями Сорокин и задремал. Апроснувшись, лежал и сравнивал начавшуюся операцию с теми, чтопроводились в начале афганской эпопеи. Отчего-то командировка этанынешняя в Афган, недолгая командировка на войну то и дело возвращалаСорокина обратно к вводу войск. И задавался он вопросом: расскажут когда-нибудь об истории 40-ой или останется все навечно под грифом «секретно»?Обидно ведь. Никто не сможет восстановить все события, все боевыедействия, тут же отвечал сам себе Сорокин. Потому что в бумагах, которыепишутся и отсылаются в Кабул, в Москву заведомо много выдумок. Радиинтереса, почитаю все доклады по возвращению в Кабул и сравню с тем, чтовидел здесь сам. Наверняка найдутся разночтения.В дивизии, где он служил в восьмидесятом году, разве такие уж достоверныеотчеты шли наверх командованию? Искажение начиналось на уровне роты-батальона. Донесения так часто не совпадали с реальной действительностью!А дальше – больше. В сводке, которая шла из дивизии в штаб армииговорилось, например, что во время боевых уничтожили столько-томятежников, столько-то крупнокалиберных пулеметов, столько-то автоматов,
  • 165. безоткатную пушку, а предъявили в качестве трофеев всего каких-то пятьржавых стволов, которые подозрительно походили на те, что захватывалинесколько месяцев назад. Обман? Получается, что да. Да что там запримером далеко ходить, когда он, Сорокин, самолично свидетелем былявного фарса. Вчера один шустрый подполковник, некто Богданов,имитировал нападение и бой, докладывал, и другие голоса, подчиненных,вперемежку с матом звучали в эфире: «По нам работают!», и заслужил дажепохвалу комдива и командующего, потому что незамедлительно приказалоткрыть ответный огонь, и, по его же утверждению, подавил все огневыеточки мятежников, и вышли хлопцы его без единой потери из духовскойзасады, и к установленному часу заняли нужные высоты, а сегодня услышалкраем уха Сорокин рассказ очевидца из той колонны. Ничего подобного,оказывается, там не было. Никаких духов, никакого обстрела… Так что обэтой войне правду никто никогда не напишет. И если кто-нибудь позднееначнет разбираться в этой операции, выяснится, что был такой вот эпизод,которого на самом деле и не было.Спустя несколько дней после начала операции Сорокина вызвали обратно вКабул. Генерал уже сидел в подготовленном к вылету вертолете, когдапришел приказ ЧВСа вылет задержать. Взлетели позже намеченного, чтокрайне рассердило генерала. Гостеприимный ЧВС все это время кормил ипоил напоследок журналиста, и ради него вертолет прождал под парамилишний час.Два человека с трудом втащили в вертушку «Андерсена». От него разило заверсту. Он ничего не соображал и никого не в состоянии был узнать.– Привет доблестным офицерам! Трогай! – махнул рукой «Андерсен» изахрапел у иллюминатора.Лезли глубже и глубже в афганскую мясорубку шурави;…нас тьмы, и тьмы, и тьмы…она проворачивала их, раздавливала, умерщвляла; ненасытная смертьтребовала новых жертв; люди сопротивлялись ей, да не всегда это выходилоу них.После изнурительных боев, захвата высот и преследования разрозненныхдуховских групп, батальон вытягивался к основному лагерю, к бронегруппе.В замке шел взвод старшего лейтенанта Шарагина.…только наш солдат может непонятно за какую идею и за десятьчеков в месяц карабкаться в горы, навьюченный оружием и
  • 166. припасами, драться, как черт, и умирать с чувством «выполненногодолга» в этом проклятом Афгане!.. что это за взвод?.. кот наплакал!..что это за взвод, мать его?!. двенадцать человек… склоны тех холмов,как подбородок небритый, усеяны кустами… и я щетиной порос…Шарагин снял с плеча автомат, понес в руке. Теперь и его короткая тень тожевооружилась на всякий случай.…двенадцать человек во взводе… ну и что?… бывало и хуже… такточно, бывало лезли, усиленно матерясь, в горы, и хохотал отсчастья, что хоть десять человек… а здесь – две-над-цать!.. мы ещеповоюем!.. часок еще, наверное, и выйдем отсюда… за.бали этигоры! домой тебе пора, Шарагин…Он вытер грязным рукавом лоб и брови. Панама пропиталась потом, успеларазмякнуть и засохнуть, соль проступила на ней белыми разводами. Панамазадерживала пот, но некоторые струйки стекали со лба по красному отсолнца лицу, текли по шее.…тяжело идти, дыхалка ни к черту, и войско мое устало, как воблывяленые… во рту пересохло, дерет глотку от сушняка… нельзяостанавливаться, надо выходить отсюда… стрёмно здесь, ненравится мне этот гребень…Обернулся – тянутся бойцы цепочкой, не совсем пока квелые, есть еще порохв пороховницах.…Саватеев устал пулемет тащить… он также вот товарища раненоготащил в свое время… Бурков ковыляет, ноги, небось,стёр до залупы… Герасимов, это тебе не боевые листки длязамполита писать… Мышковский всех подгоняет… хм, не
  • 167. заминировано ли здесь? поздно, однако, ты об этом задумался…раньше надо было думать… теперь уж как выйдет… да нет, здесь ещене ступала нога человека… надеюсь…Впереди двое. Затылки и спины. Соль проступила на хэбэ. Ну и пусть, ему необязательно видеть их лица. Он и по спинам знает своих гавриков, позатылкам.…у Сычева щеки видны из-за затылка, наел харю, толстопузым будетлет через десять… у Чирикова штаны болтаются, сутулый, спинаколесом… «ты не смотри, что у меня грудь впалая, у меня спинаколесом»……душ, хороший душ, вот что мне надо, стакан водки после бани… ненравится мне это ущелье… буду стоять под душем целый час… чистаяодежда… где-то должен быть блок прикрытия, вот на том гребне, по-моему… нечего переживать, нет здесь никаких духов! не может быть,не должно быть, откуда здесь взяться духам?.. они все позадиостались… мы же добили всех духов… спустимся к руслу реки, а тамуж близко… курить хочется……солнце печет… терпи, казак!.. так, сзади у меня порядок, спередитоже… все устали, и я тоже устал… колючие нервные лица…скисли, смякли… замена, скоро замена… не думай об этом!.. голыйгребень слева, не нравится мне этот гребень… где же обещанныйблок прикрытия?.. тихо как-то… где же наши?.. двухкассетник быкупить, как у Зебрева… хорошо, что девчонкам моим почти все
  • 168. купил… надо будет в город выбраться после операции… чего он тамговорит, какой привал!..– Не останавливаться! Двигаемся вперед! Живей!…солнце, чертово солнце, лучше бы холод и снег, чем жара,а ночью, когда спишь в горах, замерзаешь до костей, наоборотдумаешь, мечтаешь, чтоб было тепло, мечтаешь, чтоб солнцевстало……быстрей отсюда, от беды подальше, гиблое место, и наших блоковне видать, скорей бы отсюда выйти… туча налетела… солнцескрылось, накрыла туча все ущелье, тенью накрыла…С блока прикрытия, разбитого больше чем в двух километрах от гребня, подкоторым двигался взвод Шарагина, командир роты капитан Зебрев увидел вбинокль маленьких человечков с косматыми, смолянистыми бородами. Всеравно что игрушечные выглядели на таком расстоянии люди. Быстроногиелюди в чалмах и пуштунских шапочках перевалили через гребень,рассосались в двух направлениях, затаились за валунами, занявгосподствующее положение, выжидая, когда появится замыкание взвода; ивидел Зебрев, как втягивается растянувшаяся цепочка взвода в засаду, носделать ничего не успел.Застрекотали автоматы, десантники попадали, словно оловянные солдатики,которых мальчишка, играя в войну, один за другим завалил: «Пах-пах, тыубит! Лежи, не двигайся! А ты – ранен!»Шарагин рухнул после первого же выстрела и первого взрыва. Вдохнулвзрывную горечь, оглох, но сумел быстро очухаться от глухоты, заглотил тугоречь, и, как будто вынырнув на поверхность после глубокого погруженияпод воду, жадно ухватился за глоток свежего воздуха, «отрезвел».Вспышка, сверкнувшая сперва рядышком, а после залетевшая в глаза,проникшая в мозг, ворвавшаяся в сознание, больно уколола, и тут же позорнобежала прочь.
  • 169. Он думал, что сам прыгнул, прячась от схожего с проливным дождем,хлещущего с гребня огня, и отчасти это так и было, но, ударившись тяжело опесок, обнаружил, что мокрый от крови.Впрочем, наверняка сказать, сколько прошло времени с того момента, когдаон услышал выстрелы и взрыв до нынешнего, когда он оказался ранен и,сбросив со спины эрдэ – ранец десантника – со спальником, пыталсяцелиться по гребню, и видел, что кровь течет ручьем, Шарагин был не всостоянии. Засада эта будто столкнула его с выверенного курса, раздробилавнутри отлаженный механизм, и время сбилось с обычного хода, началозагадочно сжиматься, растягиваться.…Кто-то всемогущий выбросил жребий, и выпал ЕГО, Шарагина, номер, ноон же, этот всемогущий, засомневался в последний момент, либо отвлекся, аможет быть кости встали на ребро, и какое-то время балансировали, пока неупали плашмя на стол, и из-за этого к жизни прибавились дополнительныемгновения, ничтожные по времени в сравнении с вечностью…Он сразу оценил ситуацию: зажали грамотно, весь взвод у духов, как наладони. Прикидывал Шарагин, как долго смогут они продержаться, какдалеко батальон, смогут ли быстро связаться по рации, и вновь и вновьнедоумевал, куда же все-таки подевался обещанный на гребне блокприкрытия.Первым заметил, что командира подстрелили, младший сержантМышковский. Он бежал, и Шарагин видел, как поднимаются под ногамибойца фонтанчики пыли, и не узнал собственный же хриплый голос, какбудто бы со стороны кто кричал, а не он сам надеялся пробиться сквозьшквал боя:– Назад!..И Мышковский неожиданно остановился, словно услышал крик командира,дернулся, развернулся на месте и застыл на мгновение, как-то неестественно,и, похоже было, что собрался он бежать вниз, прочь от засады, но затемвроде как передумал и свалился.Упал он лицом на торчащие камни, от чего один глаз его лопнул и вытек; исо стороны любой бы подумал, что это должно быть невыносимо больно –упасть лицом на камни, и лишиться таким вот образом глаза. Он, однако,ничего не почувствовал, так как был мертв еще в полный рост, когданесколько пуль аккуратненько прошили его, точно на швейной машинке шовпрострочили, сквозь правое легкое и сердце.Откатилась и осталась лежать в пыли панама со значком – красной звездой, ссерпом и молотом.
  • 170. Обращенное к командиру мертвое уже лицо выражало и како-то детское,наивное удивление, и, в то же время, будто ждало последнего приказа,поскольку ведь позвал его командир, крикнул что-то мгновение назад. Вединственном глазе Мышковского застыло отражение смерти.…смерть выбрала его, я – следующий…Случилось то, чего он ожидал давно, но во что отказывался верить. Шарагинлежал на боку, зажав левой рукой шею, из которой, пульсируя, затекая заворотник, вырывалась кровь, и смотрел на мертвого Мышковского. Онилежали почти вместе, рядом – командир и солдат – всего-то в паре метрахдруг от друга.…как же так? почему в меня попали?..Стоило Шарагину отнять руку от шеи, как струя алой крови толщиной впалец вырвалась из него, смешалась с пылью, окрасила мелкие камушки. Оноблизнул ладонь, как будто решил удостовериться, что это действительнокровь, и ощутил во рту тепло-соленый вкус ее. Сплюнул. Перемогая боль,клином застрявшую в шее, обжигающую, схоронился Шарагин от духов закамнем.…скорее перевязаться…Он разорвал индивидуальный перевязочный пакет, но понял, что самперевязаться не сможет, перевернулся на другой бок, позвал:– Сычев! Сычев…Сычев взводного не видел и не слышал.…ботинки мокрые… почему мокрые ботинки?.. полные ботинки крови,двигаю пальцами ног, а там все хлюпает… тельник весь мокрый,липкий… надо срочно затыкать рану!..– Сычев!..Солдат перезаряжался в это время и заметил, наконец-то, что командирранен, подполз, по-крабьи, бочком, не отрывая осоловевших глаз от гребня,увидел лежащего за взводным друга.– Мышара!..– …мертв он, – прохрипел Шарагин, чтобы не терять время.
  • 171. – Суки! – завопил Сычев. Он схватился за автомат, но Шарагин удержал его.– Ща, товарищ старший лейтенант, ща перевяжу…Он зубами разорвал резиновую оболочку пакета, усердно наматывал бинтына шею взводного. Бинты тут же, как губка, пропитывались кровью,слипались, пропуская красные струйки.– Жопа нам здесь! – занервничал солдат, когда рядом взорвалась граната, новзгляд взводного подействовал отрезвляюще.Он собрался что-то сказать, но небо над ним вдруг дрогнуло, повалилось набок, опрокинулось……если сонная артерия перебита – крышка, через минуту сдохну…– Не останавливается кровь! – прячась от пуль, кричал в растерянностисолдат, прямо в ухо кричал: – Не останавливается!..– Оберткой! давай оберткой резиновой от ипэпэ затыкай… – догадалсяШарагин.Вышел толстенный комок на шее. Кровотечение остановилось. Он повернулголову, и кровь опять нашла лазейку.Сычев вслушивался в хрипенье командира и передавал дальше приказы.Слышали ли их разметавшиеся на склоне солдаты?– Не расходовать патроны! – кричал Сычев. – Окучивать гребень изподствольников!.. Прикрывай левый фланг!.. Одиночными!.. Не расходоватьпатроны!..Шарагин перевернулся на живот. Он отчетливо видел спускавшегося сгребня духа.…ровесник мне…Он удерживал его на мушке, позволяя приблизится. Он так хорошоприцелился, что выстрели кто-то первым, обязательно расстроился бы из-затого, что упустил «добычу».…пора…Пули попали в цель. Дух упал, но Шарагин не отпускал курок, потому чтосправа и слева тоже высовывались из-за камней головы духов. Он расстрелялпочти весь рожок, прежде чем автомат заклинило. И почти тут же потемнелов глазах.
  • 172. …начинается… живым не возьмут, подожду пока стихнет и подорвусь,когда духи подойдут ближе подорву ее…Он вытащил из «лифчика» гранату, сжал ее, ребристую, в руке, как что-тородное, как что-то, что принесет в один миг избавление от мучений и ужасовплена.Зрение вернулось. Мутно вначале видел все Шарагин, затем четче. Он могразглядеть недалеко от себя Сычева. Непонятно было только, почему всеперестали стрелять. Неужели отбили духов?…слух пропал! не может бой кончится просто так… так не бывает…И действительно, бой продолжался, только старшему лейтенанту словноватой заткнули уши. Он видел, как кривится рот Сычева, как дергаетсязатвор его автомата, и сыпятся в пыль гильзы, но ни голоса, ни выстрелов неслышал.Мягкие усики на гранате распрямились. Шарагин прижал гранату правойрукой к сердцу.…боль, я не сразу заметил ее…Боль. Она робко притиралась,…как попутчик в автобусной толкотне…жалась, осторожничала, вроде бы ластилась; лишь позднее, окрепнув, онаперенарядилась в нечто более яркое, волнительное – в алое, в цвет крови,которая исходила из раны; углублялась боль, утверждалась, становиласьневыносимой, и стирала,…как стирают со школьной доски отслужившие слова…цвета яркие и мысли, и переживания, ныряя в бесконечность, наполняякаждое мгновение ослепительно жгучим светом…– Связь нужна! – захрипел Шарагин. – …Артиллерию… вызывай!.. Огонь насебя!..Первый снаряд положили точно по гребню. Шарагин не услышал разрыв –ощутил всем телом, как содрогнулась земля. Он выглянул из-за своего камня-укрытия, чтобы проверить, куда попали. Били четко, один к одномуложились снаряды, будто кто-то корректировал огонь.
  • 173. …везуха!.. вызывали огонь на себя, а они, как всегда, мазанули…но как они успели так быстро выйти на связь и передать координаты?должно быть, я в отключке был… сознание потерял?..Не знал Шарагин, что весь бой ротный наблюдал в бинокль. Выставили-такиблок, но только в другом месте, два километра с лишним разделяло их. Такчто координаты выдал Зебрев, он же корректировал огонь. Видел, что духиспускаются по левому склону. Обошли бы очень скоро взвод с фланга ирасстреляли бы в упор.Последние разрывы на гребне, и жиденькие автоматные очереди Шарагинслышал уже отчетливо: слух вернулся так же неожиданно, как и исчез.Словно волна прибоя накатилась на него, возвращая в мир привычныхзвуков.Пока бойцы возились с ранеными и убитыми, Шарагин запрятал гранату влифчик и занялся автоматом, который так не вовремя подвел его. Он увлексяи злился, будто важнее сейчас дела не было, чем чинить заклинившийавтомат, будто и ранения не было, и боли, которая то налетала, то исчезала.– Товарищ старший лейтенант, Мышковский и Чириков убиты… пятьчеловек ранено, Саватеев и Бурков серьезно, – докладывал кто-то из солдатвзводному.…да-да… что ж ты, сука, подвел меня!..– Товарищ старший лейтенант…Шарагин дергал затвор автомата. При каждом рывке сбивалась повязка нашее и начиналось кровотечение. Он схватил камень и что есть силы ударилпо затвору. Пошел затвор. И кровь хлынула сильней. Он почувствовал, кактеплая струйка побежала вниз под тельняшку.– Товарищ старший лейтенант…Шарагин захлебнулся кашлем, искры засорили глаза.– Олег! – звал Зебрев. – Ты слышишь меня?…вот и все, я ухожу…Он, видимо, давно уже лежал без движений. Из ушей и из носа текла кровь.Почти закрыв небо, обступили его напряженным кругом солдаты.И он понял, что мертв, что и они это знают, и прощаются с командиром.
  • 174. Глубокое небо утягивало, неслось навстречу, советовало расстаться сземными заботами, и лететь в бесконечность небесную, чтобы растворитьсятам навсегда.И последнее, что довелось наблюдать ему перед тем, как умереть, былплывущий самолет, и он обрадовался, что это летит Ил-76-й, который,возможно, уносит из Афгана переживших войну людей,…кому-то повезло…а, возможно, возвращается из Ташкента, набитый новичками иотпускниками. Но в последний момент он засомневался, и стал болеепристально всматривался в небо, пока не разглядел, что это «Черныйтюльпан».…как же все прозаично закончилось!..Однако что-то, возможно, удержало в нем дыхание жизни, вернуло назад, ктому мгновению, когда подошел Зебрев. Или просто почудилось Шарагину,что он остался жив?…с того света люди не возвращаются… наваждение… скольковремени прошло?..– Подожди, не двигайся! – говорил Зебрев. – Мы тебя перенесем!– Не надо, я своим ходом! Помоги встать!– Выдвигаемся! – командовал ротный, и солдаты из подоспевшего с нимвзвода подняли и понесли раненых и убитых.Шарагин утвердился на ногах, оттолкнул бойцов:– Я сам!…надо идти, а сил нет… как полудохлый таракан…ногитрясутся… кашель…Только теперь почувствовал Шарагин, что пуля…или осколок…в горле застряла.
  • 175. …прямо комок инородный внутри, маленький свинцовый комок…– Товарищ старший лейтенант, давайте промедол вколю, – предложил Сычев.– Отставить!…вколют – поплыву…– Раненым колите.Кое-как держась на ногах, покачиваясь, опираясь на автомат, Шарагинспускался к речке. Ниже по руслу была пригодная площадка, там ожидаливертушку.Он шел больше километра, предпоследним в цепочке, а впереди бойцытащили в плащ-палатках два трупа и стонущего Буркова.Несколько раз он останавливался, просил наполнить флягу, жадно глоталледяную воду горной речки. Будто из святого источника черпали – силыприбавлялись, вода, как наркоз, замораживала и притупляла на время боль вшее.В одном месте Шарагина повело. Он удержал равновесие, остановился. Емузахотелось прыгнуть в воду, чтобы унесла река в неизвестность, чтобысбежать от свершившейся трагедии.…только бы стерпеть, не отключиться, не потерять сознание, нескиснуть от жалости к самому себе… буду идти до конца… надовывести взвод!..– Если буду падать – держи, – сказал он поравнявшемуся с ним солдату.Лицо солдата он не разглядел, мутило в глазах.Колючая пыль, гонимая лопастями вертушки, разлеталась прочь, царапала икусала Шарагину лицо, и без того обветренное после недели в горах.Сгоревшую на солнце кожу можно было бы, наверное, при желании стянуть,как чулок.Понесли Мышковского с одним оставшимся целым глазом.…пустой мертвый взгляд на холодном застывшем лице…когда рыба лежит на дне лодки и беспомощно хлопает хвостом, еезасыпающий глаз видит небо, и принимает голубой свет его за
  • 176. море… целый день рыбачишь себе, поглядываешь на улов… и никапли жалости, сострадания… что же это со мной делается?.. солнцеприпекает чешую, рыба твердеет, становится будто деревянная…– В хвост заноси!За Мышковским последовал Чириков. Пока тянули солдата за ноги,запихивая труп в вертолет, брезент распахнулся, обнажив белобрысуюшевелюру и залитое запекшейся кровью лицо. Шарагин подался вперед,накинул сверху брезент.– Теперь раненые!– Всех погрузили! – крикнул Зебрев и помог забраться Шарагину. – Держись,Олег! Возьми, – на ладони лежали лазуритовые четки, – у духа одноговыпали. Они ему больше не нужны.Измученный, злой, полу оглохший, Шарагин устроился на полу, откинулсяспиной к стенке фюзеляжа. Боль распухла до размеров ревущего вертолета, идаже, пожалуй, больше, заполнила все пространство, зримое и незримое.Лопасти потащили вертолет вверх.Из кабины высунулся пилот:– Мужики! Кто-нибудь, сядьте за пулемет! Здесь район проклятый!.. Дай Богвыбраться!..…где мой автомат? как я буду отстреливаться?..– Перетяните жгут, товарищ стар… – попросил-простонал рядовой Бурков.Шарагин опомнился, встал на колени, чтобы перетянуть перебитуюпулеметным огнем ногу, и тут же почувствовал сильное удушье. Видимо, из-за высоты не хватало кислорода. И обмотки на горле сдавили шею. Онрухнул на бойца.Наступившая вдруг темень не испугала. Он легко поддался ей, зная, чтосопротивляться не сможет. Сил на поединок не осталось.…а дальше тишина…. откуда это?.. Шекспир?.. не помню сейчас… ирад бы в рай, да грехи не пускают…
  • 177. Он очень хотел разобраться, что же происходит, что случилось с сознанием,но ухватить хоть одну точку опоры, зацепиться за что-нибудь твердое, чтобызатормозить падение в бездну, не получалось; исчезло прошлое, все разом, обудущем он и подозревать не смел, и настоящее заполнилось тишиной – нишороха, ни звука, пусть даже очень отдаленного, ни намека на жизнь.И после миллиона лет тишины, что-то оживилось, и он мог бы поклясться,что в темноте теперь угадывалось чье-то присутствие, по всей видимости, тобыла смерть, шарившая руками, искавшая истекающего кровью, доведенногодо безумия болью, забившегося в сырой угол, спрятавшегося, не готового, нежелающего умирать человека.…вот и всё… конец…Из нахлынувшей на него пустоты выросла гора шума, вселенная жуткогошума; проваливался он в ту черную пустоту глубже и глубже, повис, застрял,не разбирая, не выделяя отдельные звуки: монотонный сверлящий черепнуюкоробку гул и только. Не понимал Шарагин, ослеп ли он, глаза ли закрыты,или, надеющаяся секунду, минуту, час тому назад на спасение жизнь,покинула его, подтолкнув сюда – в черную пустоту, в предбанник смерти.Глава одиннадцатая ГОСПИТАЛЬГаз шестьдесят шестой с крестом на крытом кузове, с включенными фарамимедленно въехал на территорию госпиталя, затормозил рядом с приемнымотделением, где уже выгружали раненых из других машин. К задней дверигрузовика подошли солдаты-санитары с носилками, открыли ее, и первымвыпрыгнул из кузова худой офицер с синяками под глазами, в защитноммаскхалате и кроссовках, с автоматом. Следом вылез солдат-узбек сзабинтованной головой. Его взяли под руки, повели в приемное отделение.Далее показался усатый лейтенант с нездоровым возбуждением во взгляде.Тонкие бледные ноги лейтенанта были в крови. Она запачкала носилки.В приемном отделении набилось больше двадцати раненых.Подстриженного под ежика солдатика раздели до трусов. Он был в шоке. Наподбородке виднелись глубокие порезы. Парень хотел что-то сказать, но речьбыла невнятная. Медсестра спросила фамилию. «Б-бы-к-ков». Она положилаему на загоревшую грудь клочок бумаги, нацарапала карандашом фамилию,оттянула резинку синих сатиновых трусов, засунула под нее бумажку сфамилией. Парень заворочался: «С-спи-на, у меня б-болит спина, во-вот зд-зд-зд-есь» – говорил он, и пытался дотянуться отяжелевшей от
  • 178. обезболивающих наркотиков рукой до подбородка. Медсестра подложилапод правую руку подушечку, перетянула жгутом руку выше локтя, поставилакапельницу, позвала врача:– Рубен Григорьевич!– Готовьте к операции!Лейтенанта с голыми ногами покатили по коридору. Врач, только чтоосматривавший его, устало сказал:– Придется ампутировать ногу.Действия медперсонала были спокойными, обстоятельными, они словножили в ином мире, где не было места для суеты. Говорили громко, отчетливои совершенно без эмоций, как будто не с живыми людьми занимались, не сранеными имели дело, а мясные туши разгружали и сортировали, развозилипо холодильным камерам для последующей обработки.Шарагина внесли раньше остальных, но не успели пока оказать помощь, таккак выглядел он в общем-то вполне живым, в сознании пребывал и не кричалот боли, как некоторые, не бредил; только шея у него была перевязана, илицо излишне бледное было; лежал он на носилках в углу, терпеливо ожидалсвой черед.…вот так же после смерти, видимо, сортируют людей… здесь – наживых и мертвых, там – кому в ад, кому в рай… неужели и там тожебудет очередь?.. неужто и там тоже придется ждать?..– Эй! Есть сигареты?Солдат-санитар сунул руку под халат, вынул из брюк помятую пачку«Донских». Шарагин разминал пальцами сыровато-мягкую сигарету безфильтра, крошки табака вылезали из-под бумаги, слушал офицера вмаскхалате с обгоревшим и облупившимся носом, и выгоревшими подгорным солнцем волосами:– …на мине подорвались. Бэтр.бнуло так, что всех разметало метров надвадцать… Я так п.зданулся, что имя не мог собственное вспомнить…бтыть,до сих пор голова гудит. Брякнулся в пыль, лежу, и вижу: летит с неба прямона меня колесо бэтра… сейчас, думаю,.бнит и п.здец! раздавит к.бениматери. И, слышь, представляешь, двинуться не могу, спина прилипла кземле. А колесо рядом плюхнулось, подскочило, сука, и укатилось. Потомвстал каким-то образом. Бойцов собирал, как горох рассыпавшийся. Водила
  • 179. погиб. Ротному совсем плохо было, парализовало, ноги, наверное потеряет.Его увезли раньше. Сестричка, не посмотришь, капитан Уральцев, в какоеотделение его определили?– Дай присмолить! – Шарагин прикурил у санитара, и с первой же затяжкипродрало все внутри, до мозга костей. Стал мотать головой, кровь засочиласьчерез бинты. Он сполз на кафельный пол. Не хватало воздуха, задыхался,сознание ускользало.– Рубен Григорьевич, подойдите сюда!– Что у вас за ранение? Пулевое, осколочное?Шарагин перестал кашлять, поднял глаза на врача…дождался своей очереди…и прохрипел:– В шее, – показывая, чтобы тот поверил, пальцем, где именно сидитсвинцовый комочек.– Срочно на рентген! И сигарету выбросите немедленно!Шарагина бил озноб, руки и ноги немели. Его куда-то катили, раздевали,укладывали на стол, записывали имя, фамилию, звание, часть.Тревогу и едва различимое отчаяние рождал в нем госпиталь, особеннонеприятный лекарственный запах, который перебивал любой другой, дажеисходивший от раненых в приемном отделении запах вонючих носок игрязного белья; запах больничный подтверждал, что приключилась беда.Он больше не принадлежал самому себе, другие люди, совсем посторонние,отныне распоряжались его судьбой, от него теперь мало что зависело.Перед тем как увидеть над собой лицо медсестры, он услышал тонкий,манящий женский запах, выбивающийся среди медикаментов, бинтов. Запахбыл давно забытый, свежий, чистый, пьянящий после гари, пота, пороха,смерти, крови. И так захотелось, чтобы запах женщины, запах уюта, заботы,покоя, остался рядом навсегда, и чтобы задушевная, мягкая женская речь неумолкала.Поставили капельницы, нашатырь кто-то поднес.Когда стягивали брюки, он попросил санитара:
  • 180. – Земеля, достань из кармана четки, – сжал в кулаке – холодныйполированный камень, трофейные, с пушистой кисточкой на конце, протянулмедсестре:– На, сестричка. Возьми! Лазуритовые! На память…Судя по едва уловимой неловкости и неуверенности, по выражению лица,которое как бы извинялось перед Шарагиным за причиняемую боль, исочувствовало излишне, медсестра приехала в Афган недавно; сестричкапопалась ему с еще не притупившимся восприятием человеческих страданийи боли.…угораздило тебя попасть на эту войну… зачем тебе это,сестричка?.. романтика?..После рентгена Шарагина оставили на каталке в коридоре. Жутко хотелосьпить, а медсестра на мольбу его тихо отвечала:– Потерпи, нельзя тебе пить, скоро на стол пойдешь, – и проводила влажнойваткой по потрескавшимся губам.…милая ты моя, зачем же тебе всё это видеть? зачем ты здесь?..Сухой язык еле-еле ворочался, обветренные губы кровоточили. Он хотелсказать ей что-то ласковое, поблагодарить за нежность, от которой давноотвык, но не смог, испугался, что растрогается.Выбежал врач со снимками, крикнул санитарам:– Давай в операционную!– Погодь. В туалет хочу, умираю. Не дай опозориться офицеру! Я быстросхожу, – и привстал.Закружилась голова.– Куда вы! – вскрикнула и подхватила его медсестра. – Возьмите утку.Она отвернулась, чтобы не стеснять непривыкшего к здешним порядкамофицера. Лучше в такой ситуации уступить. Времени торговаться нет.– А теперь можете меня пилить, кромсать, – хрипел Шарагин пока его катилив операционную.Сестричка приготовила помазок с торчащей, как у дикобраза, щетиной, кусокмыла, лезвие «Нева».
  • 181. – Ой, держите меня, – застонал Шарагин. – Милая, ты когда-нибудьпробовала «Невой» человека брить? Ей же только поросенка скоблить дакарандаши точить. Сжалься. Пойди в мужской модуль, попроси у мужиковнормальное лезвие, а то, – он сделал вид, что готовится встать. – А то сампойду.Анестезиолог закатился от смеха. Девушка смутилась, но продолжала своедело. Шарагин держался на одном гоноре, знал, что стоит только замолчать –тут же потеряет сознание. Поэтому перед тем, как его распяли накапельницах,…как Христа…и ввели катетер под ключицу, и накрыли маской наркоза, он кадрился смедсестрой, рыженькой, немного застенчивой девушкой, выспрашивал как еезовут.– Да Галей ме-ня зо-вут, Га-ля, ус-по-кой-с-я… – расплылась она в улыбке.…Галя, Галя, Га-ля, Г-а-л-я…– Сейчас будет немного больно, терпи, – предупредил хирург.…боль – это не самое страшное, боль я стерплю… вы делайте своедело… чтобы поставить меня на ноги, чтобы я смог вернуться встрой… ноги заледенели… вот она, матушка-смерть… тьма…тишина… и я лечу вниз… неведомо куда, в далекое глубоко, что-томягкое, как пуховая перина, и теплое… мгла согреет меня…– Пульса нет!Глава двенадцатая ЦИРКГолоса и иные звуки, что-то наподобие хлюпанья и шипенья, доносились стех мест, где война закончилась, где ее вообще никогда не могло быть. Чей-то голос, это не был голос медсестры, это был не женский голос вовсе, но ине анестезиолога, чей-то незнакомый голос говорил про ледяную воду изгорной речки, что она как наркоз, а он не понимал, откуда они это знают;впрочем, эти люди знали о нем все; и удивлялся голос, что привезли офицераживым, потому что с таким ранением не живут.Чужие глаза поверх повязок наблюдали за ним.
  • 182. …это не они смотрят на меня, лежащего, это я смотрю наних сверху вниз, они подо мной… вот я и покидаю вас…Странным образом боль, ухватившая его за шею и горло, готовая перекуситьгорло и отделить тем самым голову от туловища, оставила в покое, осталасьлежать на операционном столе, вытекла из-под скальпеля, тонкой струйкойкрови и застыла, словно сбежавшая с листа ватмана змейка акварели.Он закрыл глаза, и тогда до него стали доноситься совсем уж незнакомыеголоса, будто беседовал кто-то в соседней комнате, а он подслушивал, хотяна самом деле все было наоборот: с ним происходили всякие странности, а телюди подслушивали; он видел перед собой друзей, с которыми воевал почтидва года, видел бой и залпы орудий, и разрывы бомб, видел лавой стекавшихс хребта духов, видел солдат, обступивших погибшего командира, виделжену и дочь: они стояли на берегу, любовались, как садится в море«колобок», Настя играла с ракушкой, бросала в море монету, а монета падалана гальку, видел события прошедших недель, месяцев; и почти уверен онбыл, что те люди, которым принадлежали голоса, обсуждают, как украсть еговоспоминания, а еще – это он вообще и в мыслях держать побаивался, – ещеподозревал он, что люди те пришли украсть его душу. Они, очевидно,услышали его мысли, догадались, что он вычислил, кто они на самом деле изачем здесь – вот отчего голоса стали громче, и нервозней, и жестче, и вотуже кричали, и перемещались с места на место, то одним, то другим ухомфиксировал он, как скачут голоса.…они хотят меня догнать… меня они не догонят… явыскользнул из их рук… я свободен!..Пространство, в которое он попадал, – будто кто обвязал его веревкой и, тоопускал в жутко глубокий кяриз, на темном дне которого обязательновстретятся духи, а он – совершенно безоружен, и только мысль отчаяния:почему же не кинули сперва вниз гранату?! он погружается все глубже иглубже в колодец, – то поднимал наверх, – пространство было и однообразносерым, и заполнено было бесконечной темнотой, после чего превратилосьпространство в водную стихию, и он поплыл на спине, понесло его куда-то,покачивая на волнах; через некоторое время волны пропали, и осталисьтолько капли росы на руках и ногах, и из этих капель выросли страшныелица, но сперва – мутные слепящие глаза круги.Боль вцепилась в глаза, лоб, затылок, шею, поглотила целиком.…я почти освободился, но они не пускают меня…
  • 183. Он видел свой дом, который на самом деле не был его домом, но в этуминуту он считал, что именно это и есть его дом – один-единственный.Порыв свежего ветра приподнял занавески, с улицы прибежали шаловливыесолнечные зайчики, на тумбочке под абажуром заиграла родительскаярадиола в деревянном ящике, театральные радиопостановки сменялиськлассической музыкой. С улицы кричала ребятня, мальчишки звали играть вфутбол. Он сбежал вниз по лестнице и не узнал двор. Двор не походил ни наодин из дворов детства. Посреди двора, спиной к Олегу стояли мужчины вчерных пиджаках, которые вдруг развернулись, подбежали и повалили его.Стало тяжело дышать, голову зажали железной скобой. Он закричал и крикрастянулся на бесчисленное количество часов.Боль спугнул бой часов. Они стояли в комнате родителей. Часы пробилидевять раз. Он уже на спал, лежал под одеялом и вспоминал вчерашний день.…Разве могла ребятня удержаться от соблазна проникнуть в Шапито?!Прокатившись по улицам города, вагончики цирка устроились в небольшомпарке. И вот уже на глазах у любопытной детворы конструкция железнаяпоявилась, а сверху полосатый тент натягивали. Издалека, а потом всесмелее, все ближе подбираясь, следила детвора за цирковым городком.Накануне всю ватагу ребят прогнали рабочие прочь, уж больно надоелимальчишки, путались под ногами, шалили, лезли всюду. В этот раз Олегхитрей оказался. Один пошел. Одного не поймаешь, не засечешь так просто.Пролез под вагончиками, затаился мышонком под колесами. Так хотелосьподольше побыть рядом с настоящим цирком! А то, известное дело,выступят и укатят вдаль, и жди следующий год. Праздник цирковой таккраткосрочен, так призрачен! А кому не хочется зверей разглядеть, артистовразодетых, репетиции посмотреть?! Не заприметили б только, не выгнали, незаругали б циркачи!Незамеченный на первых порах, пробирался Олег дальше, как разведчик вкинофильмах. Выглянул из-под прицепа – слоны. Сперва он ноги их увидел –массивные такие, как колонны. И хобот; длинный, мокрый на конце, теплый,дышащий, хобот потянулся под прицеп, к Олегу. Слон здоровался с ним! Аможет быть обнюхивал? А может просил что-нибудь сладкое? Или звалиграть?! Вот бы выйти и погладить слона, а, если повезет, забраться ипосидеть верхом, а если очень повезет, прокатиться по цирковому городку,по улице! Вот уж позавидуют приятели! Им такое и не снилось! Хобот исчез.Раздетый по пояс, мускулистый, в кожаных сапогах мужчина ударил слонапо толстым складкам кожи железным прутом. Несчастное животноедернулось, грустно посмотрело на мальчишку под прицепом.Где же все артисты?! Скорей сюда! Неужели никто не видит, кроме меня, какизбивают слона?! Сделайте что-нибудь! Быстрей же! Ему же больно! За чтоего так? Гад! Фашист! Вон же рабочие и артисты! Никто не обращает
  • 184. внимания, что бьют слона!.. Слезы на глазах Олега, и отчаяние, и жалость кслону, и нестерпимое желание отомстить за бедное животное, вдругподменила тревога: он, по сути, единственный свидетель, и если сейчас этотстрашный мускулистый мужчина увидит его, Олега, сжавшегося тут жерядом, всего в нескольких метрах, то непременно изобьет его, потому что недолжны здесь быть посторонние. Ведь раз он подсмотрел, то можетрассказать другим, рассказать о том, что творится на самом деле в цирке!Не по себе стало от страха. Нет, мужчина не видел его, мужчина продолжалбить слона; он так завелся, что готов был захлебнуться от ненависти.Почудилось, будто кто-то третий стоит совсем рядом и наблюдает за ним. Нокто?Из-за высокого ящика из досок выглядывал глаз, и одно ухо торчало, ивздыбившийся рыжий парик, и одна рука, и короткая штанина, а из нее –нога в длинном, плоском ботинке с отваливающейся подошвой. За нимнаблюдал… клоун! Сначала Олег больно ударился головой о днищевагончика, под которым сидел, и набил себе шишку, после выбежал изукрытия и пустился наутек.Навстречу попался мальчик в костюме и в галстуке. Он сразу решил призватьпарнишку на помощь – вдвоем они устоят против мускулистого мужчины иклоуна! вдвоем хотя бы не так страшно! – но тут он заметил, что лицо умальчика старое, морщинистое, и что вовсе это не ребенок, а один излилипутов, один из тех уродливых человечков, которых выпускают обычнона манеж потешить публику.Дрессировщик опустил железный прут. Клоун показался из-за ящика весь,пестро одетый, взлохмаченный, без наигранной улыбки, в легком гриме. Онизадымили сигаретами.До вечера Олег пролежал на кровати, никуда не выходил, читал, убегая отродителей, школы и циркового кошмара в загадочные, таинственные,наполненные захватывающими приключениями книжные миры. Порой вовсене обязательно было даже читать, он и так давно уже прочитал и Майн Рида,и Фенимора Купера, и Конан Дойля, и Дюма, и Вальтера Скота, и иногда,перед сном, просто мысленно возвращался к любимым героям. Корешки книгна полке всегда звали мальчика к себе. Он втайне дружил и многому-многому научился у отважного рыцаря Айвенго, у мушкетеров, у Следопыта.Перед ужином Олег успокоился, забыл про цирк.Серебряные оловянные солдатики шли в атаку на врага, в полный рост,несмотря на шквальный огонь наступали на золотых оловянных солдатиков;всего десять человек их было, почти взвод, и командир – матрос вбескозырке и тельняшке. Солдатиков привез год назад из Москвы дед
  • 185. Алексей, в Москве купил, в «Детском мире», а матроса Олег выменял уодноклассника.Матроса Олег любил больше остальных. Именно за тельняшку, как удесантников. Золотые оловянные солдатики оборонялись ожесточенно,защищали свой штаб. Им было легче. Обороняться всегда легче. Золотыесолдатики заняли господствующие высоты – на коробке из-под обуви, нашерстяном свитере, за разноцветными пластмассовыми кубиками.Взвод матроса поредел, сразу пятерых серебряных солдатиков подстрелили.Олег повалил их на пол пальцами, оставшихся в живых придвинул кпозициям врага. Они вступили в рукопашный бой.Мама вошла в комнату, когда в живых остался один матрос. Его окружилисразу трое золотых солдатиков. Он должен был во что бы то ни сталовыполнить приказ, захватить вражеский штаб! Раненый, безоружный,схватил он в последний момент чей-то автомат, чтобы добить последнегопротивника, но мама помешала, мама отвлекла внимание, и золотойоловянный солдатик, истекавший кровью, выстрелил первым и смертельноранил матроса.– Олежка, а я билеты в цирк купила, – сказала мама. Сказала таким голосом,будто кусочек торта на третье предложила. Вот что помешало матросувыполнить приказ! И стоило ему жизни! – Ты рад?– Не нужен мне никакой цирк! – Олег щелкнул пальцем, и матрос повалилсяна пол.– Как? – мама растерялась. – Ты же так хотел пойти на представление…– А теперь не хочу, – Олег встал с пола, забрался на кровать, надулся,нахмурился.– Ничего не понимаю. Поговори ты с ним. Как же так? Я с работыспециально отпрашивалась, места хорошие взяла… – Олежа, иди сюда, отецхочет тебе что-то сказать.Олег вздрогнул. Папу он любил, гордился, что папа офицер, и боялся, сраннего детства, с того первого раза, когда папа ударил его, совсем малыша.В памяти сохранились отрывочные моменты.Завтракали без мамы. Олегу нездоровилось, он заболевал гриппом, ел кое-как. Отец же решил, что сынишка капризничает, раздраженно велел доедатьяичницу, нервно подвинул чашку и чай выплеснулся через край на стол.Вместо того, чтобы вытереть, он вставил в рот сигарету и сердито повторил:
  • 186. – Доешь, тогда пойдешь!– Я не хочу больше… – опустив глаза, сказал в ответ Олег.– Не будешь?– Папа, я правда не хочу…Отец плеснул еще горячий чай в лицо, да вдобавок подзатыльник залепил.Ослепленный слезами, Олег сорвался было с места, хотел спрятаться,забиться в угол, залезть под кровать и плакать до вечера, скрыться, навсегдаубежать из дома, но отец схватил его за шиворот, начал лупить.Что-то происходило с отцом иногда. Он будто превращался в чужогочеловека, недоброго, беспощадного, не умел сдерживать резкие порывыгнева, он вдруг начинал ненавидеть самых близких людей, и его, и маму, ичуть что, распускал руки. Благо, долго в родительском доме Олег незадержался, пошел в суворовское училище. Там тоже разное бывало, бывалочто драться приходилось, и битым быть приходилось, но на то и училище,чтобы учиться постоять за себя.Отец выпил и пребывал в скверном расположении духа, и Олег понимал, что,в принципе, лучше не связываться, не перечить, выслушать, согласиться иуйти. Отец лежал на диване, задрав ноги, смотрел футбол. Один тапочексвалился, второй висел на кончике большого пальца ноги.– Отойди, не стеклянный, – пробурчал отец. – Чего встал перед телевизором?Ты слышал, что мать сказала? Пойдешь в цирк, и никаких разговоров!– Я не люблю цирк… – вполголоса вымолвил Олег. Он знал, что нарываетсяна скандал, но уперся.– А тебя,.бтыть, никто не спрашивает! Понял?– Понял…– Громче!– Понял.– Так-то.Олег буркнул под нос:– Все равно я никуда не пойду…
  • 187. – Что?! Ах ты, блядь такая, сосунок! – отец поднялся с дивана, однимпрыжком настиг сына, схватил за волосы. На какое-то мгновение Олег повисв воздухе, затем полетел на диван. Возможно, что отец и угомонился бы,если бы Олег от дикой обиды не зашипел:– Фашист!– Что? Сволочь! – оттолкнув маму, которая пыталась вступиться за сына,отец возил его за волосы по полу: – Подлец! Советского офицера назватьфашистом! Блядь такая! Где ремень?! Что ты стоишь, дура, принеси мнеремень! Быстро!Мама пришла к Олегу, когда отец захрапел. Она присела на кровать, долгогладила сыну волосы:– Олежа, милый… Прости его…Олег отвернулся к стене, ничего не отвечал. Тогда, чтобы отвлечься отскандала, мама сказала, что в цирк сходить все же надо, потому чтопереводят отца в другой округ, к новому месту службы, потому-то он инедовольный такой нынче, с командиром поцапался вдобавок, так чтонеизвестно как все повернется, и, быть может, жить они будут не в такомбольшом городе, а в маленький городок разве приедет цирк?.. И заплакала.Родился Олег в глухомани Хабаровского края, в нескольких часах езды отТихого океана, но самого океана так ни разу и не увидел. Он помнил большеСибирь, куда отца перевели после Дальнего Востока, слепящий глаза снег всолнечный день, раскачивающееся на ветру, задубевшее на морозе белье,тесную комнату с драными обоями, печку, которую мама растапливала сраннего утра, мошкару, грибы и пельмени, и еще четко отпечаталось всознании словосочетание Сибирский военный округ, или СибВО, как егоиногда называли взрослые дяди-офицеры. ДальВО, СибВО… Уральскийвоенный округ. Рос Олег, убежденный, что вся страна поделена не на областии республики, а на военные округа, и если вдруг попадался какой-нибудьмальчишка во дворе, который начинал спорить, настаивая, что, мол, живутони в такой-то области, Олег не уступал, стоял на своем, в Уральскомвоенном округе живут они и точка, и дело часто доходило до драки.…Боязливо наблюдал за цирковыми номерами Олег. Он надеялся, что онибудут сидеть где-нибудь на самом верху, далеко от манежа. Пятый ряд такблизко, так приметно! А что если заметит клоун? Выглядывают же из-закулис люди, поди разбери, кто там стоит!Особенно трясся он в первые минуты, когда погас свет и заиграл оркестр.Неожиданно как-то погас свет, мгновенно. Раз, и темнота! Глаз выколи!Только мамина рука рядом. Начались номера. Нет, никто ег