Echo 2

1,211 views
1,083 views

Published on

0 Comments
0 Likes
Statistics
Notes
  • Be the first to comment

  • Be the first to like this

No Downloads
Views
Total views
1,211
On SlideShare
0
From Embeds
0
Number of Embeds
3
Actions
Shares
0
Downloads
1
Comments
0
Likes
0
Embeds 0
No embeds

No notes for slide

Echo 2

  1. 1. ИГОРЬ БЛУДИЛИН-АВЕРЬЯН ЭХО и EGО ВЫПУСК ВТОРОЙ «КНИГА БЕСЕД» Станешь мудрым тогда, когда научишься всему, чему можно научиться у другихлюдей. Ксенофонт НЕБЕСПОЛЕЗНЫЕ ИСТИНЫ ВРЕМЕНИ Предисловие автора Несколько человек из прочитавших первый выпуск моей книжки «Эхо и Egо», несговариваясь меж собой, советовали мне продолжать эти заметки из дневника изаписных книжек, на полях читаемых книг и проч. Сознаюсь, советы эти меня несколькосмутили. Дело в том, что книжка «Эхо и Ego» составилась почти случайно, под влияниемминутного порыва. Продолжать — это уже некоторая заданность, если не принуждениесебя. И я, наверное, не стал бы продолжать, если б не появилась у меня эта привычка —по свежим следам, не дав остынуть впечатлению минуты, делиться своей случайноймыслью, — зачастую рождённую эмоцией, — с дневником, с полями страницы, сзаписной книжкой, с форзацем книги, наконец. То есть продолжение «Эха и Ego»рождается как бы само собой, без моего почти участия, и, разумеется, без принуждениясебя. Мне кажется, что в самом факте появления этих искренних заметок может бытьчто-то от истины времени, в котором мы живём, и уже одним этим они могут бытьлюбопытны и — кто знает! — не бесполезны. А вдруг это не истины, а заблуждения? Ничего страшного. Заблуждения — это тоже знак времени, и поэтому они тоже внекотором смысле — истинны. Во всяком случае, они — истинны, потому что искренни. Искренность — вещь редкая в наше коммерческое время; в большинстве случаевона вредит выгоде, мешает кредиту, не отягчает портмоне, а облегчает его. Ей следует доверять: она бескорыстна. ВВЕДЕНИЕ ЧТЕНИЕ КАК ИСКУС Искус — испытание, проверка чьих-нибудь качеств. Словарь С.И.Ожегова
  2. 2. «Чтение — это воспроизведение написанного путём произнесения его вслух илипро себя». «Литература — это совокупность написанных или устных художественныхпроизведений (проза, поэзия, драма)». Так определяют интересующие меня занятия человека толковые словари. Как-то, в один поистине случайный и пустой момент, который время от временивыпадает в жизни каждому, вдруг вспомнилось французское выражение, вычитанноемною когда-то давно у И.Кашкина в одной из его статей о труде переводчика: «Писателемне могу, переводчиком не хочу; редактор есмь!» Применительно к тем обстоятельствам, вкоторых вспомнилось это старинное чужеземное присловье, в голове сразу вспыхнулоподобие этой фразе: «Писателем лень; редактором — не царское это дело; читательесмь!» Написав это, я увидел, что упоминание редактора здесь — ни к селу, ни к городу.Выкинул; получилось выражение, очень точно описывающее моё настроение в ту минуту: Писателем — лень; читатель есмь! Да, такое настроение порой посещает и писателя. Когда писатель читает, он неперестаёт творить, оставаться писателем. Граница между чтением и писательствомусловна. Я люблю читать. Я всегда любил читать. Странное, казалось бы, занятие; большинством оно воспринимается как безделье;в лучшем случае, как отдых в минуту безделья. Как к занятию, к труду, к необходимостиего для жизни — к чтению в наше «деньголюбивое» время относятся редко. Литература в Российской империи — всё равно, в царской ли, в советской — былабольше, чем литература; она имела другие задачи, чем в Европе или в Америке,включала в сердце и в умах «другой свет» (про Азию ничего не могу сказать: не читал ине знаю, как с этим обстоит ни в Китае, ни в Индии, ни в Японии). Предлагаю следующий пассаж П.Кропоткина: «Западная Европа и, по всей вероятности, Америка не знает этого типа учителя,хорошо известного в России. <…> Один только преподаватель литературы, руководствующийся лишь в общих чертахпрограммой и которому предоставлена свобода выполнять её по своему усмотрению,имеет возможность связать в одно все гуманитарные науки, обобщить их широкимфилософским мировоззрением и пробудить таким образом в сердцах молодыхслушателей стремление к возвышенному идеалу (курсив мой. — И.Б.-А.). В России этазадача, естественно, выпадает на долю преподавателя русской словесности». Если в этом абзаце слово «учитель» заменить на «читатель», то мы получимсентенцию, удивительно точно выражающую суть чтения в России: «Западная Европа иАмерика не знают того типа читателя, который присущ России. Только русский читательсвязывает в одно все гуманитарные науки, обобщает их широким философскиммировоззрением и имеет в сердце стремление к возвышенному идеалу». Нет такой науки «литературология» — есть литературоведение. Оно изучает как бы«механику» литературы. В литературоведение входит три составляющих его: а) теория литературы; б) история литературы; в) критика. Т е о р и я л и т е р а т у р ы — это изучение законов её развития, методов,структурных особенностей построения произведений, языка произведений, выразительныхсредств. И с т о р и я л и т е р а т у р ы изучает процессы развития литературы опять же с«механической» стороны: возникновение и развитие жанров, идей и проч.
  3. 3. Наконец, к р и т и к а определяет роль и значение отдельных явлений литературыв текущей общественной жизни и социальной борьбе*). Если следовать этому определению (на мой взгляд, не очень совершенному), толитературоведение — это не наука о литературе, а как бы в и′ дение литературы, т.е.комплекс внешних сведений о ней. Но мне сдаётся, что сейчас, в пору всеми признаваемого кризиса литературы,настала пора задуматься о литературе как таковой; настала пора попытаться осмыслитьсам феномен литературы. Даже ещё ýже. Зачем сегодня литература человеку? — вот вопрос, который интересует меня.Обратите внимание, любезный читатель: при расшифровке термина «критика»профессора литературы, составившие цитированный мной Словарь, ни слова не сказалио влиянии литературы на человека. На конкретного — на меня, на вас, на эту вотМарусю, на вон того Васю. То, что «отдельные явления литературы влияют наобщественную жизнь и социальную борьбу» — это понятно (хотя, честно говоря, весьмасомнительно; более справедлива, мне кажется, во взаимоотношениях литературы иобщества присловье: «собака лает, а караван идёт»); а как влияет литература вообще наконкретного человека? — спрашиваю я профессоров. Профессора молчат. А ведьосмыслить это — и есть в «кризисном сегодня» самое интересное и самое важное. А что такое, собственно, чтение? Вроде бы странное занятие: не менее странное,чем писательство. Нет, ещё более странное! Писательство — это своеобразная реализация извечно присущего человекупорыва к творчеству. Это, как ни крути, а — созидание. А — чтение? Зачем оно-то нужно? Оно что созидает? «Онтологически» понятно: всё созданное должно быть потреблено, следовательно,написанный роман должен быть прочтён; роман-то должен быть прочтён(грамматический passiv), но почему я должен его читать (а здесь уже aktiv, другойоттенок)? — А потому и должен читать, — кричу я возмущённо этому непонятливому своемуальтер эго, — что книжки чаще пишут умные люди, а не глупые, а умного человеканикогда не грех лишний раз послушать и ума от него набраться! Чтение — это созидание. Созидание души; внутреннего своего храма; или, прощеесли сказать, внутреннего своего дома, жилища, которое уже подлинно твоё, где ты —полновластный, неоспоримый, категорический хозяин. Нет в мире ничего более твоего,чем твоя душа. Недвижимость, машина, даже земля — всё это мура. С собой этусобственность туда не возьмёшь. Придёт Сильный Ворог — и отберёт у тебя землю,машину, дом, имущество. Жену даже может отобрать. И это не будет трагедией, а всеголишь драмой. Ты и без этого проживёшь, даже если вновь уже не заработаешьнедвижимость и землю и женщины новой не найдёшь. А вот если у тебя отнимут душу!..Такое случается, хоть и редко и в исключительных обстоятельствах. Чаще всего душа стобой навеки остаётся и даже туда уходит с тобою. Душа, душа организует пространствотвоей жизни на белом свете! Поэтому созидание её — дело архиважное. Чтение нужно понимать как искус на путях строительства своей души. Искус — это испытание, проверка тебя на прочность, на изгиб, на истинность твою:есть ты в этом мире или только фантом, бесполезная тень, раб обстоятельств и другихлюдей? Каждая прочитанная книга, каждая мысль, рождённая этим чтением — это кирпичикв фундамент, в стены, в купол храма твоей души.*) Словарь литературоведческих терминов. М., «Просвещение», 1974.
  4. 4. Поэтому очень важно и интересно, чтό ты читаешь. Несколько облегчённо судя,можно сказать: «Скажи мне, чтό ты читаешь, и я скажу, кто ты». Большинство нормальных людей читает художественную литературу дляразвлечения, отдохновения, переключения от обыденных забот и проч. Это понятно, ипоэтому не стόит осуждать человека, читающего детектив Донцовой, например, иликакую-нибудь развлекаловку Ника Перумова. Но я осуждаю человека, читающего толькодонцовых и перумовых и им подобных авторов, имя которым сейчас — легион. Надонцовых и перумовых храм души своей не воздвигнешь, ни одной мысли, интересногосопоставления, знания и проч. их писания не породят. По сути, их даже писателяминазвать нельзя, это — сочинители второго сорта. Принципиально — второго сорта! Оних писал Теофиль Готье: «Сочинитель за три недели кропает книжицу, которуюпрочитывают за час и о которой забывают через несколько минут. Цель такихсочинителей — выкачивать из публики деньги, всячески её улещивая и соблазняя (израссказа «Даниэль Жовар»)». О душе читателя сочинители второго сорта не заботятся,истин о жизни они не открывают, умнее после прочитывания их книг читатель нестановится. Самих донцовых и перумовых я не осуждаю — упаси Бог: каждыйзарабатывает как может. Я приглашаю читателя в мой читательский мир. Принято считать, что каждый писатель создаёт свой мир и тем подобен если неБогу, то Демиургу, гностическому творцу, то есть богу более низкого уровня. Вот что явычитал об этом, например, у Джона Фаулза. — Вы, — говорит он, обращаясь к читателю, — может быть, полагаете, чтороманисты всегда заранее составляют планы своих произведений, так что будущее,предсказанное в главе первой, непременно претворится в действительность в главетринадцатой? Однако романистами движет бесчисленное множество разных причин: ктопишет ради денег, кто — ради славы, кто — для критиков, родителей, возлюбленных,друзей; кто — из тщеславия, из гордости, из любопытства, а кто — ради собственногоудовольствия, как столяры, которым нравится мастерить мебель, пьяницы, которымнравится выпивать, сицилианцы, которым нравится всаживать пули в спину врагу. Причинхватит на целую книгу, и все они будут истинными, хотя и не будут отражать всю истину.Лишь одна причина является общей для всех нас — мы все хотим создать мирыреальные, но не совсем такие, как тот, который существует. Фаулз проходит мимо отнюдь не гипотетической возможности того, что мира уписателя может и не получиться. Такое бывает; свои миры, свою жизнь, своюдействительность создают только хорошие, настоящие, писатели. Сложить гладкую идаже умную фразу дано многим, при известной тренировке почти каждому; но чтобысоздать свой мир, нужно быть хорошим писателем. Донцовы своих миров не создают. Вот леди Агата создала — гениальная,потрясающая писательница! А Донцова и иже с нею — нет. Так вот, убеждённый в том, что читать следует лишь хороших писателей, яутверждаю, что и читатель, входя в мир хорошего писателя, созидает свой мир. Невольноон становится созидателем своего мира, отличного от того, в который ввёл его писатель.Этим-то — способностью помогать читателю создавать свой мир в его мире — большойписатель отличается от заурядного беллетриста. Мой мир «Анны Карениной»отличается от мира, созданного Толстым, иначе быть не может, ибо я, разумеется, нетолько не Лев Толстой, но я вообще другой. И это имеет колоссальное значение. А когдая читаю Чейза какого-нибудь, или ту же Донцову, или Арцибашевского «Санина», илиАмфитеатрова, Евдокимова, Гейнце, Пермитина, Мордовцева, Шишкина, Булгарина,Крутилина, Кабакова, Вербицкую, Улицкую (намеренно мешаю современников и предковв одну кучу) и проч., — я только вхожу в их мир, если сотворённое ими можно назвать«миром» (больше тянет на пространство, пусть даже и трёхмерное, но не больше), но
  5. 5. своего мира в их мире я сотворить не могу: нет соприкосновения. Нет искры зажигания,без которой не заводится внутренний мотор души. А в «Анне Карениной» — мой мирвозникает с первых слов. Этот второй мир делает тебя духовно и душевно богаче. Он тебя изменяет клучшему. Мой читательский мир, в котором я строю храм своей души, — перед тобой, олюбезный мой читатель. Каждая моя мысль, т.е. реакция на ту или иную фразу — этокирпичик цельного духовного сооружения, которое я столь высокопарно называю«храмом». Предупреждаю: это храм лишь для меня; читателю он может предстатькособоким сараем из полусгнивших досок. Предлагаемая вам, любезные мои читатели, книжка состоит из комментариев,сделанных по выписанным в записную книжку чем-либо понравившихся мне фраз, цитат,кусков, фрагментов читаемого текста — спустя иногда значительное время после чтения.Я назвал их «беседами». Но, кроме этого, я включил в книжку выписки из моего дневника по поводупрочитанного; даже если это запись о чём-то бытовом, непосредственно с книгой несвязанным — всё равно это реакция на прочитанное: не сегодня, не сию минуту, таквчера, позавчера, десять или двадцать лет назад — и вдруг ожившее в связи с каким-тоострым событием, мыслью и проч. и потребовавшее зафиксировать себя на бумаге или вкомпьютере. В книжку вошли и записи, непосредственно отражающие эмоцию, мысль,переживание по поводу только что прочитанного — такие записи делаются, как правило,немедленно, во время чтения, на форзаце, на полях читаемой страницы, на закладке ит.п. или в записной книжке; Каждый элемент такого со-чтения и пост-чтения имеет свои недостатки и своидостоинства. Но, собранные вместе, они — для меня, во всяком случае — несут характернекоей цельности. Я посчитаю свою цель (а любая книжка — это путь к цели) достигнутой тогда, когдачитатель, если он эту книжку прочитает, тоже ощутит в себе некую новую цельность; есличто-то, пребывавшее в читателе разрозненным, после её прочтения хоть немногоприобретёт характер стройности и культурного смысла; если какая-нибудь моя цитата изклассика или моя реакция на неё подвигнет читателя на собственную и обязательносозидательную мысль. Глава 1 БАЛЬЗАК Бальзак — неисчерпаем и бесконечен; это — стихия, а не человек. Вот ктопоистине создал свой мир, в который он сам и поверил, в котором он сам жил. Известно,что перед кончиной он звал к своему смертному одру Ораса Бьяншона — врача, которогоон сам выдумал. И сейчас, когда я прикасаюсь к французскому XIX веку, я представляюеё прежде всего по картинам, явленным мне Бальзаком.
  6. 6. Наблюдения Бальзака над жизнью, психологией, историей точны, нестандартны,зорки и умны. Уровень обобщений, блеск и глубина выводов из этих наблюдений непревзойдены, по-моему, никем из французов до сих пор. В предлагаемой читателю главе представлены мои отклики по прочтении лишьнескольких томов Бальзака. Таких томов у меня — 24, как их издало в начале 60-х годовпрошлого века издательство «Правда». Заготовок у меня, подобных нижеследующим,много; пока не знаю, войдут ли они все в этот или другие выпуски «Эха и Ego»; этозависит от многих привходящих причин. Но здесь и сейчас я хочу заметить: Бальзак не устаревает. Больше 150 летпрошло, как он написал эти тома — а удивительным образом этих 150 лет не замечаешь:настолько хорошо всё написанное им. ... они в конце 1815 года купили у г-на Гене одно из крупнейших розничныхпредприятий, соединили свои капиталы... и проч. — Бальзак пишет так, как будто нешла в этот момент во Франции война: вот что значит для Франции непрерывностьтрадиций народной жизни. ...интересы либералов исключительно эгоистичны и ни в коей мере ненациональны, а построены только на стремлении к власти и ни на чём больше. —Бальзак с нескрываемым пренебрежением пишет о либералах и либерализме. Какживуча эта либеральная зараза! Впрочем, в этой живучести нет ничего странного: она,эта зараза, подпитывается деньгами врага человеческого. Человек, который не останавливается ни перед чем, лишь бы это не каралосьзаконом — очень силён. — Потрясающе точное и зоркое наблюдение; тянет на максиму,которую можно было бы положить в основу своего жизненного поведения. Мораль какрегулятор человеческого отменяется. У детей тонкий нюх на недостатки тех, кто их воспитывает; они великолепночувствуют, любят их или только терпят. Чистые сердца чувствительней коттенкам, нежели к контрастам: дети, ещё не понимая, что такое зло, безошибочнознают, когда оскорбляется чувство прекрасного, заложенное в них самой природой. —Красиво, но не могу сказать, что верно. Идеальная или идеализированная схема; но нежизненная реальность. Чувство прекрасного никакой природой не заложено. Как и когдаоно в нас появляется, я не знаю, не думал над этим. Но инстинктивно знаю, что говоритьтак — значит, упрощать дело. В ХХI веке прекрасное оттеснено на задворки. На концертах попсы залы битком.Миллионы взрослых людей слушают Пугачёву или какого-нибудь Укупника и с восторгомаплодируют. Миллионы! Значит, они считают убогую продукцию укупников искусством,Прекрасным. Подпевают их песням (значит, слова знают! Значит, слушали эти дебильныепесни десятки раз, коли запомнили слова!), руками в такт самозабвенно раскачивают,воздев их вверх. А укупников у нас сейчас, в эпоху «свободы», развелось невероятноеколичество. Дилетанты, не имеющие ни музыкального вкуса, ни поэтического слуха,стали властителями... не хочется об этом. И так всё ясно. Чувство Прекрасного надо воспитывать. ...крючковатые пальцы личного интереса... — Гениальная метафора! ...презрение к людям этой эпохи, единственным кумиром которой являютсяденьги... — Деньги и презрение к людям — две взаимосвязанные вещи. Где деньги —кумир, там человек — сор. Что мы и видим сейчас в России.
  7. 7. Надгробная надпись на могиле знаменитой римлянки: «Она блюла дом и прялашерсть». — Напрасно я искал комментарий к этой интересной фразе Бальзака,имеющей культурное значение. Между тем надпись настолько замечательна, чтоследовало бы сообщить читателю, о какой знаменитой римлянке идёт речь. Недоработкаиздателей! Сюда же можно отнести пропуск в комментариях к фразе: «Змея под цветами— один из превосходных мифов, которые древность завещала нам в руководственашими делами». Не откомментирована фраза: «...пропасть, которую мифологияназвала бочкой Данаид...» — Это, м.б., и мелочи, но они определяют уровень культурыиздания. Он много читал, приобрёл те глубокие и серьёзные знания, что даются толькосамообразованием, которым и занимаются в возрасте между двадцатью итридцатью годами все даровитые люди.— Так и тянет подправить: порядочные люди,не потерявшие интерес к полнокровной жизни, занимаются самообразованием доглубокой старости. Не скрою, мне было приятно прочесть эту фразу Бальзака, которая написанасловно обо мне. Как я благодарен судьбе, что усадила меня в 1966 – 1967 гг. вРумянцевскую библиотеку! Да так прочно усадила, что я туда приходил, как на работу (аэто и было настоящей работой) к 9 часам утра, к открытию, и уходил в 9 ч. вечера в числепоследних. Приходил с радостью, с сладкой надеждой — уходил всегда с сожалением,что день и работа кончились, и утра ждал с нетерпением. С 1770 по 1780 гг. у богатых людей была мода учиться какому-нибудь ремеслу...Людовик XVI был слесарем. — Бальзака от 1780-го года отделяло 50–60 лет. Он зналдетали. А знают ли эти детали тогдашней частной жизни сегодняшние историки? Недавно ко мне в руки попала книга М.Е.Сергеенко «Жизнь Древнего Рима». В нейскрупулёзно и с таким знанием дела описана повседневность Древнего Рима! ОМ.Е.Сергеенко речь ещё предстоит, но в этом месте я упоминаю о ней потому, что этойкнигой судьба как бы ответила мне на мой вопрос о знании деталей. Знают, и ещё как! В России предостаточно подлинно знающих, культурных людей. ...улыбающаяся природа... — Вспоминается Горький с его «Море смеялось». Но«море смеялось» как-то мельче. Не исключено, что Горькому сию метафору навеялименно Бальзак: Горький был прилежным, жадным, внимательным читателем. Ной, согласно библейской легенде, первый ввёл виноградарство. — Так вот комудолжно быть благодарно человечество, погрузившееся в пьянство! Писатель существует тогда только, когда тверды его убеждения. — Браво, г-нБальзак. Вы ухватили суть писательства. — Но кое-чего в этой фразе недостаёт. Помню,лет пятнадцать назад, на заре новой «демократии», один кандидат в депутаты (ректоринститута, где я тогда доцентировал) распинался перед нами, выборщиками, какой онхороший: вот как начал отстаивать свои принципы с началом перестройки, так иотстаивает их по сей день; а вот его противник сначала был убеждённым коммунистом, асейчас вдруг стал демократом, не верьте, мол, ему. (Хотя сам ректор, разумеется, не могне быть членом КПСС в известные времена). Я тогда усердно штудировал дневникиЛ.Н.Толстого и помнил толстовскую мысль, что умный человек тогда только и живёт по-настоящему, по-божески, творчески, когда способен меняться и менять свои мнения, а неупёрто стоять на своём, что доступно каждому тупице. Но тогда это мало кем понималось(и мало кем понимается сейчас).
  8. 8. Подлинная критика — это целая наука, она требует полного пониманияпроизведений, ясного взгляда на стремление эпохи, устойчивых политическихвоззрений, веры в определённые принципы; иными словами — беспристрастногоразбора, точного отчёта, приговора. И критик тогда становится властителем дум,судьёй своего времени, он несёт священное служение. — Вот так, господа современныекритики и критикессы! Критика — это наука, требующая понимания произведений, а неинструмент сведения узких личных счетов, чтобы отбить себе место возле литературногопирога. Какое уж тут «священное служение»! А ну как не того и не так похвалишь илиобругаешь, и тем не угодишь в этом «служении» литературному начальнику, и он тебя невпишет в писательскую делегацию, и ты не съездишь «на халяву» в какой-нибудьАрмавир или на чьи-нибудь «чтения» — Рубцовские ли, Кожиновские или Пушкинские.«Нет, уж лучше я напишу то, что угодно начальнику... Он ко мне так хорошо относится!» И едет тётка-критикесса на Кожиновские чтения, порет там чепуху, поносит, дура,кстати, того же Кожинова — ах, смотрите, как я независима, все Кожинову фимиам кадят,а я вот пинаю! «Разве это не творческая смелость?! Разве я не заслуживаю славы?!Пожалуйста, отметьте меня, скажите, что я самая-самая лучшая, борец за русскуюлитературу, единственная!» А Кожинова, который мог бы ответить ей как надо, нет. Аначальники, которым она угождает — вот они, рядом. Тьфу! «Потому что!» (на гербе печатки) — великие слова, которые могут объяснитьвсё, даже сотворение мира. — Какая «энергетика» в этой фразе Бальзака! Вообще,Бальзак поразительно энергетичен. Нравственность, которую отнюдь не следует смешивать с религией,начинается с достатка: деликатность чувств, которую мы наблюдаем в болеевысоких сферах, расцветает в душе человека только после того, как богатство илидостаток позолотят его обстановку. — Увы, как бы ни хотели певцы пролетарскойбедности внушить нам, что бедность есть условие нравственности и добродетели, правБальзак, а не они. И то, что сегодняшние новые русские богачи абсолютнобезнравственны и даже антинравственны, не опровергает мысли Бальзака. Человек должен жить в достатке, не испытывать нужды, страха перед будущим ипроч.; проникновение в суть нравственной жизни возможно только тогда, когда головасвободна от страшных мыслей о голоде и бесприютности. — Утерял мысль, сбился. Ажаль. Когда она вспыхнула, как зарница, в голове, она показалась правильной и важной;но пока к ней подступался, она ускользнула. С 1789 года религия утратила власть над двумя третями населения Франции.— Знал ли это Ленин, когда организовывал революцию в России? Наверное, знал, ипотому гнал религию. — Когда-то у о. С.Булгакова в его статье «Маркс как религиозныйтип» я прочёл, что Маркс придумал своё антикапиталистическое учение для того, чтобысокрушить религию, — христианство и иудаизм. (Да-да, о. С.Булгаков доказывает, чтоМаркс был не только воинствующий атеист, но и антисемит!). Рабочие и их судьбы Маркса на деле совершенно не заботили. Его цель была —разрушить, «отменить» религию. Но религия не давалась, не та эта материя, которуюможно отменить. Мешал этому вековой уклад жизни. Маркс понял: не сокрушив уклад, не сокрушишь религию. Поэтому поначалу убьём«помещиков и фабрикантов», а потом уже и попов перевешаем, посеем в душах ужасбеспросветный, и тем самым ликвидируем религию. Технология дьявола, Сатаны.
  9. 9. ...воистину наглое здоровье... — Замечательно! Какая экспрессия, какаяэнергетика у писателя! Одно-единственное определение нашёл, но какое! Ненависть, ум и деньги — вот грозный треугольник. — Ещё один пример точногои энергичного писательского слова. …блики осеннего солнца, быстро исчезающие, как шлейф уходящих женщин. — Всравнении ярче всего проявляется стилистическое мастерство писателя. Беспощадны бывают те ураганы, что заставляют просить душевного покоя упистолетного дула. — Да-а-а, сейчас так писать мы уже не можем... Другое время —время торжествующего Упрощения. Свобода рождает анархию, анархия приводит к деспотизму, а деспотизмвозвращает к свободе. Миллионы существ погибли, так и не добившись торжества ниодной из этих систем.— Поразительно глубокое и ёмкое наблюдение! Нельзя, нельзя не думать о системе последних ценностей и всеобщего бытия, исвоего личного бытия, неразрывно связанных! Можно ли свою единственную жизньотдавать за дурацкую демократию какую-нибудь, за торжество того или иного политика! Мох, нежный, как пенная бахрома океанской волны... — Бездна наблюдательности,тонкости чувств, зоркости глаза и души, художественного вкуса и безупречного чувствастиля. Вместо того, чтобы вяло струиться вдоль однообразных берегов Прилавка илиКонторы, жизнь его кипит и бежит, как горный поток. — Мастер! Что ж тут скажешь... Хацельдама — «Поле крови» на арамейском: так назывался участок земли,который купил Иуда за свои 30 сребреников. — Откуда Бальзак это взял? Наверное, изапокрифа какого-нибудь. Я попробовал найти источник о Хацельдаме в интернете — увы,там на «Хацельдаму» отзываются лишь отсылки к Бальзаку... Почему зелёный цвет так распространён в природе? Почему в ней так малопрямых линий? Почему в творениях человека так мало кривых? Почему только человекощущает прямую линию? — Сплошь интересные вопросы. Молодец Бальзак. На нихтолько сейчас начинают отвечать учёные. Я где-то об этом читал — в «АиФ»’е, кажется. ...инстинктивная способность бесконечно разнообразить наслаждение... —Бальзак пишет о сексуальных наслаждениях в словах, в каких сказали бы сегодня. Такуюфразу невозможно себе представить в русском романе 1-й половины XIX-го века.Отсталость ли это русской литературы от европейской или другие пространства, другиекоординаты? О человеке: «холодный, как нетопленая печь». — Замечательно! Бальзак — собеседник неисчерпаемый. Я поместил здесь лишь малую часть избесед с ним, обработанную на сегодняшний день. С Бальзаком придётся побеседоватьещё, материала хватит на отдельную книгу, которая вряд ли будет написана. Хотя пользутакая книга принесла бы несомненно. Бальзак принадлежит ещё не нашей эпохе Великих Упростителей (называю такнашу эпоху по Герману Гессе), т.е. эпохе тотального и агрессивного упростительствавсего и вся, относящегося к духовному пространству. Читая Бальзака, погружаешься в
  10. 10. мир нормальных, т.е. сложных, страстей, нормальных, т.е. сложных, мыслей; встречаешьв его романах нормальных, т.е. сложных, непримитивных людей. Прогнозирую: скоро, очень скоро, лет через 20–30, если не раньше, Бальзак станетслишком сложным для чтения поколением, взращённым эпохой ЕГЭ, эпохой ВеликихУпростителей. Глава 2. Максим Горький «Жизнь Матвея Кожемякина», Пьесы, «Жизнь Клима Самгина» и др. То, что я «врезался» в Горького, для меня самого было в некоторой степенинеожиданным. Я Горького никогда не любил. Горького я читал в детстве, не отрываясь, проглотил «Детство» и «В людях», но уже«Мои университеты» прочёл с натугой. Рассказы его, изучавшиеся в школе, моей души недостигли и не могли достичь — там было всё «дежурно-советское»: этот Данко с пылающимсердцем (какая пошлая ходульность!), невнятная Изергиль, равнодушно воспринимаемый икрайне несимпатичный мне стандартный Челкаш и проч.; немного позже я прочёл откликБунина на «Песню о Соколе», где узнал, что ужи в горы не ползают, и романтическийпоэтизм Горького в «Соколе» и в «Буревестнике» предстал передо мной как натужнаянадуманность. «Высоко в горы вполз уж и лёг там». Интонация этой фразы изначальноказалась мне какой-то нерусской, фальшивой, и впоследствии я убедился, что это —школярское подражание Ницше. Горький сделался для меня окончательно неинтересным,когда мне вдолбили, что он — певец революции, играл в шахматы с Лениным на Капри,сыпал деньжищи большевикам и т.п. После 85-го года, когда стали печатать всё, что раньше было запрещено, моёнеприятие Горького усилилось после того, как я прочёл нелестные, прямо-таки чёрныевоспоминания о нём З.Н.Гиппиус. Между детством и 85-м годом я несколько раз натыкался на Горького, что-топочитывал его («Коновалов», начальные книги «Клима Самгина»), и всякий раз бросал: этобыло «не моё». Заинтересовался я Горьким, когда узнал, что в его отношениях с Лениным ибольшевиками не всё было так просто, и никакой гармонии меж этим «пролетарским»писателем и политическими разбойниками, захватившими власть в стране, несуществовало. Оказалось, что за границу Горький не лечиться уезжал, а от большевиковбежал, эмигрировал. Одно о нём что-то случайно прочёл, другое; выяснилось, что Горькийбыл не большевик, а ницшеанец; и т.д. Постепенно выкристаллизовалось ясное убеждение,что уж коли я писатель, так Горького хотя бы в общих его чертах почитать было бы нелишне. Пришлось читать — и прежде всего «Жизнь Клима Самгина»; потомдореволюционные повести его, какими он себе тогда славу мировую завоевал; наконец,пьесы его. Начав читать, я попал под его писательское обаяние и долго не мог вырваться из егоплена. Горький — мастер. По технике — за исключением «ужа» и этих романтических «моресмеялось» — он стоит на уровне Льва Толстого и Чехова, не уступает Алексею Н. Толстому.
  11. 11. Как мыслитель он, конечно, середнячок и часто повторяет обыденности своего времени, нописательская интуиция всякий раз спасает его. Чтение Горького — интересно и полезно. Вскачь землю не пашут... А у нас все подхлёстывают друг друга либеральнымхлыстиком, чтобы Европу догнать. — Удивительная штука — серьёзная, значимая, т.е.настоящая, литература! Эту фразу сказал персонаж «Клима Самгина», серьёзногохудожественного литературного произведения. Ну-ка, знатоки современной художественной литературы, приведите мне пример изсегодняшней прозы, чтобы герои её разговаривали вот так же вот живо, по-человечески,о столь же значимых, корневых вещах, открывающих сокровенное в сегодняшнемобщественном бытии! У кого из нынешних знаменитых писателей можно найти такогогероя? У Пелевина? Полноте, не мелите чепухи... У Улицкой? Куда ей... У Чхартишвили-Акунина, лауреата Государственной премии? Жанр не тот... У Маканина? О таких вещахговорить его героям... как-то не тово. Замес слабоват. Не тем души их отягчены. У когоже? У кого? У Татьяны Толстой? Она больше озабочена подыскиваниемчетырёхбуквенных названий для своих вещей. У Распутина? Нет, его герои вообщеразговаривают неорганично, книжно, тяжеловато, иногда плакатно. Нет... У Горького же — гениальные, совершенно органичные диалоги. Его герои разговаривают о самых серьёзных вещах именно так, как должныразговаривать меж собой люди в жизни. И сколько блеска, мощи, жизни в разговорахсочинённых им персонажей! Удивительное мастерство. Недавно показывали по телевизору «Егора Булычёва». Случилось так, что и до, ипосле этого показа я попадал на других каналах на современные сериалы. Страшное,убийственное убожество сериальных диалогов после диалогов Горького! Продукт,сделанный дебилами для дебилов. Наверное, здесь уместно будет сказать о моих диалогах. Интуитивно ибессознательно я использую технологию Горького, стараюсь, чтобы мои герои говорилитак, как говорят люди в жизни. В живой речи совсем другая грамматика, редкоприсутствует взвешенность, характерная для написанного текста, нет гладкости, частперескок с одного на другое, перемена темпа, энергетика и проч. Удаётся это мне илинет, живо ли говорят мои герои или нет — не мне судить. Вспоминается мне в связи с этой темой отругивание в мой адрес обиженного моейрецензией автора, некоего Ю.Самарина (псевдоним писательской супружеской пары), за то,что я в критическом обзоре написал об их романе, что люди в жизни не могут говорить такгладко и такими сложными многоэтажными конструкциями, сложносочинёнными ипридаточными предложениями и т.п., как говорят их герои. В «Литроссии» обиженный«Самарин» лягнул меня площадно и саркастически воскликнул: «Неужели литературныегерои должны говорить так, как герои Блудилина-Аверьяна?!» Но ни слова о том, где же яошибся в диалогах. Я был бы благодарен Самарину, если бы он указал мне (как я указалему), где мои герои выражаются по-книжному, а не по-человечески. А потом понял: невзята планка, заданная мной! Задело автора, что я его поругал, а не похвалил, и всё! Ипошла плоская ругня в ответ. Вообще-то говоря, последнее это дело для серьёзного писателя: обижаться накритику. Неужто люди всерьёз считают себя непогрешимыми создателями вечных исовершенных текстов, «нетленки»? Вот таких людей я не понимаю. А ответ Самарину должен звучать так: романные персонажи должны говорить нетак, как в романах Блудилина-Аверьяна, а так, как они говорят у Горького. Вот —подлинная высота писательского мастерства. Сначала бы жён да детей перестали чем попадя колотить, водку меньше лакалибы, а уж потом и поискать — где душа спряталась? <……> Занимаетесь розысками
  12. 12. души, а чуть что — друг друга за горло, и жизнь с вами опасна, как среди зверей.Человек же в пренебрежении и один на земле, как на болотной кочке, а вокруг трясинада лесная тьма. — Удивительно точно! И что сейчас, спустя сто с лишним лет,изменилось в нашем обществе? После стольких войн, революций и контрреволюций,реформ, потрясений, катастроф, надежд, упований, прозрений? Существует ли вообщекакая-нибудь сила, которая способна переменить русскую жизнь, заданную стольнеказисто? Подумаешь — и начинаешь сомневаться, что существование такой силывообще возможно. Нет-нет, господа коммунисты, и под вашим более чем семидесятилетнимправлением мало что изменилось в человеческой жизни, даже в частностях. …женщина живёт по наитию, ей, как земле, только бы семя получить, такаядолжность: давай земле соку, а как — всё едино. Оттого иная всю жизнь и мечется,ищет, кому жизнь её суждена, ищет человека, обречённого ей, да так иногда и ненайдёт, погибает даже. — Прямо-таки готовый эпиграф к роману о жизни женщины!Мудрый человек был Горький, знал людей-то... — Женщина захочет — к ней и каменьприльнёт, не то что живое. — Женщина — повелительница нашей жизни, конечно. Какни дюжинно это звучит, но — как она скажет и как она решит, так и будет. Женщина определяет и направляет жизнь мужика — никуда не денесся, как нипыжься и ни спорь. Так постановила природа. Поэтому суффражистки и прочие эмансипэ— просто дуры, не понимающие ничего в сокровенном устройстве жизни. Не понимают,что уравнять себя с мужиком — это не значит подняться до него, а значит — опуститьсядо него. Уничтожать в себе женственное — значит, уничтожать самоё жизнь. Что и делают современные европейские воительницы за «равенство». Женскуюодежду забыли, сняли юбки и впрыгнули в штаны, матом кроют, водку хлещут, штангутягают, в футбол играют, ходят грубо, как матросы. По нелепой моде демонстрируютголые пуза с пупами и ложбинки меж ягодиц. Прочь воспетую поэтами «das Ewig-Weibliche», вечную женственность, вечную Тайну, на которой стоит мироздание! В Германии по телеку я видел, как молодые тётки дерутся на специальнооборудованном ринге, наполненном жидкой глиной, и под рёв подонков-зрителей возятдруг дружку мордасами в этой грязи, ногами месят по животам и по грудям, лупцуют,испуская истошные вопли и визги. Неужто к такой женщине можно «прильнуть»? А раз нельзя, раз отвращение — то и нет её власти над нами: всё, приехали,воительница равенства, вылазь и ступай, мешайся с толпой мужиков, тебе там самоеместо... Всюду действуют люди, как будто не совсем плохие и даже — добрые, и дажеиной раз другому добра желают, а всё делается как-то за счёт третьего и в погибельему. — Прекрасно сформулированный с математической точностью закон жизни, этакаяформула для определения существа нашего общежития. Это наше общее, общерусское: у народа мысль на восток заскакивает, а у нас,образованных, вперёд, на запад, и отсюда великое, не сознаваемое нами горе,мучительнейшее горе и стояние на одном месте многие века. Ибо вкопаны мыисторией промежду двух дорог, вкопаны по грудь. — Горький нашёл точнейшее слово:«вкопаны». И поэтому мы всё время лишь мечтаем о каком-то «движении» к«цивилизации». Кажется, и здесь нужна последовательность, как и всюду в сильнойполитике: надо определиться, по какой же дороге двигаться. И на эту дорогу выбиратьсяиз «вкопанности», на другую уж не оглядываясь. Но чтобы решить о дороге, нужна идея,та самая национальная идея, в поисках которой за века сломано понапрасну столько
  13. 13. русских копий. Вот и стоим, озираясь — и страшно не то, что стоим, а то, что в этомстоянии отстаём — и от востока, и от запада. ...А спустя несколько минут или дней подумал вдруг: а не в этой ли вкопанностиисторическая цель России, её предназначение? И вовсе не отсталость это, а некоенеразгаданное пока состояние «исторической материи»? В самом деле — века летят, всёбурлит, твёрдые тела превращаются в воду, вода — в газ, газ — в плазму, — а Россиястоит как скала, непонятая никем в своём стоянии. Америка рухнет, подточеннаямаргинальными латиносами и неграми, Европа отдастся исламитам — а Россия и Китайкак стояли в веках, так и останутся стоять. Что есть душа? Она есть тугой свиток, ряд наслоений древних, новых иновейших чувств, ещё не освещённых светом Духа Божья, и свиток этот надоразвернуть, и надо внимательно, любовно прочитать начертанное на нём острымиперстами жизни. — Вот так, господа. «Душа есть тугой свиток чувств» и т.д., но — будемвнимательны к оговорке Горького, явно обдуманной им, неслучайной: «не освещённыхсветом Духа Божья». Не мешает над этими словами без торопливости и суеты подумать в сердечнойтишине. Такие вещи случайно, для сотрясения воздуха, не пишутся. — Ай дапролетарский писатель!.. Гегель говорил: «Люди и русские». Моммзен: «Нужно колотить славян побашкам». — При желании можно было бы подобных пренебрежительных отзывов умных,культурных европейцев о русских насобирать мешок. В чём здесь дело? Память уевропеев короткая? Русские от Батыя их загородили; турок, осадивших Вену, на себяотвлекли; от Наполеона их избавили; от Гитлера. И всё равно: они — люди, а мы — всеголишь русские, всё равно нас «нужно колотить по башкам». Прав был Данилевский: мы для Европы — чужой мир. И нечего нам там искать. Кстати, а почему нужно быть с кем-то? Почему надо идти «в Европу», «с Западом»,или «дружить с Китаем»? Дружить-то надо со всеми, но никому не поддаваться, не житьпо чужим меркам и стандартам. Мы, Россия — самодостаточны! (Слово уродское, но как-то угнездилось в обиходе, и понятно, об чём речь). И пока у нас есть нефть, газ иинтеллектуальный ресурс — мир в нас нуждается больше, чем мы в нём. Всё недоброе, всё враждебное человеку носит женские имена: злоба, зависть,корысть, ложь, хитрость, жадность, глупость, грязь, боль. <……> Все имена зломуданы силою ненависти Адама к Еве, а источник ненависти — сознание, чтоподчиниться женщине — неизбежно. — Эти фразы произносят персонажи Горького;этакие отзвуки того, о чём и как говорило когда-то интеллигентное общество в России.Этим необычайно ценен Горький: по его романам — садись и пиши историюобщественных настроений и духовных поисков в России конца ХIХ – начала ХХ века! Вотчто такое настоящая литература. По сегодняшней же литературе о подлинной жизни страны и человека в ней ничегоне напишешь и не узнаешь. Пустопорожнее дело, коммерция. Историку будущего в нейискать нечего. Бога — нет, царя — не надо, люди — враги друг другу. Всё не так! — Вот оно,содержание российских мозгов и душ перед революцией 17-го года. Опять нечто,напоминающее математическую формулу. А какова формула состояния мозгов и душперед переворотом 91-го года? Пока что писателя, сумевшего описать этот периодновейшей российской истории, не находится. Пишем о частностях. Тогда как нуженроман-эпопея, вроде «Клима Самгина».
  14. 14. Самгин: «Человек имеет право жить для себя, а не для будущего, как поучаетЧехов». — Розанов писал, что русская литература подготовила и сделала возможной вРоссии революцию, погубившую и Россию, и русскую литературу. Мысль горьковскогоСамгина к этому розановскому посылу имеет, мне кажется, непосредственное отношениеродства. Чехов убеждал, что «мы ещё увидим небо в алмазах» — какая извечная русскаячерта: мечтательство о будущей блестящей жизни — и нежелание делать немедленноэту жизнь блестящей. Для улучшения жизни нужен ежедневный кропотливый,терпеливый, накапливающий труд. Вместо этого учители жизни пели о прекрасномбудущем, а с настоящим призывали бороться. Не накапливать трудом, а по-разбойничьи,по-бандитски отобрать накопленное другими — сразу и много, всё. Тогда как «жить длясебя» — и означает: трудиться и тем улучшать свою жизнь. (Кстати: почему — нигде в Европе революция не удалась, а в России удалась? Что,Вильгельм был умнее Николая? Или Европа не имела своего Ленина? А может быть,потому, что Европа именно «жила для себя», не беспокоясь о будущем? Она раз инавсегда установила закон наследования состояния и недвижимости от родителей кдетям и накапливая «себе», тем самым накапливала и детям? Вот вам и будущее, вотвам и «небо в алмазах». И это ввинчено в европейских мозгах, в душах, в менталитете.Какая же, к чёрту, революция, разрушающая сами эти европейские основы жизни,упраздняющая их!) Мне думается, что в эту мысль Самгина Горький вложил своё отрицаниечеховского пафоса жить для будущего. Горький несколько раз встречался с Чеховым; очём-то же они говорили! И возможно, здесь вырвался протуберанец горьковских споров сЧеховым. К Горькому надо относиться внимательно, мужик знал жизнь и людей. Об этомвсеведец Толстой говорил. Всё человечество не есть ли слепцы, не ходят ли они в мире ощупью? — В том,что человечество «ходит ощупью», догадывались, наверное, ещё древние. Об этом жепишет Гёте в «Эгмонте» и в «Поэзии и правде» — «Куда мы несёмся, кто знает? Ведьникто не знает даже, откуда он пришёл». Отрывок из речи епископа Гермогена об отлучении Толстого от церкви: «Оокаянный и презренный Иуда, удавивший в духе своём всё святое, нравственно чистоеи нравственно благородное, повесивший себя, как самоубийца лютый, на сухой веткевозгордившегося ума и развращённого таланта, нравственно сгнивший до мозгакостей и своим возмутительным нравственно-религиозным злосмрадием заражающийвсю жизненную атмосферу нашего интеллигентного общества! Анафема тебе,подлый, разбесившийся прелестник, ядом страстного и развращающего твоеготаланта отравивший и приведший к вечной погибели многие и многие душинесчастных и слабоумных соотечественников твоих». — Ругня бессильного, адскираздражённого. Где же смиренный дух прощения? — Впрочем, наверняка множествослов подобных и комментариев к отлучению было говорено в своё время; ничего нового ктем словам я добавить не сумею. (Один такой разговорчик приведён у Горького в«Климе…», на стр. 154 в 15-м томе издания 63-го года). Но я не знаю: а нынешняя нашаславная православная Церковь — сняла ли это отлучение? Или так и остался Толстойпрόклятым? — Господа, а ведь, пожалуй, Толстой-то, если подумать, сильнее Церкви; некажется вам? За последнюю фразу наши новые воцерковлённые христиане на меня хаёжподнимут, наверное... Если они её прочтут, конечно, что сомнительно.
  15. 15. Старики Лафарги, дочь Маркса и зять его, кончили самоубийством... — Моямать, врач высшей категории с более чем полувековым врачебным стажем, знающая олюдях всё, утверждает, что психически нормальный человек никогда не кончит жизньсамоубийством — в последнюю миллисекунду да остановится: здоровый организмпересилит истерику. Я прекрасно осознаю, что прочёл какую-то кроху из написанного Горьким.«Несвоевременных мыслей» его я не читал и уже, наверное, не прочту, посколькунеинтересно: всё о них знаю. Вообще, увлечения Горьким я не испытываю; лишь еголитературному мастерству отдаю должное. Но каждый божий день, читая то то, то это изистории России начала прошлого века, я узнаю о нём много несимпатичных вещей... Богс ним. Он прожил свою жизнь так, как хотел. Глава 3 КОНСТАНТИН ЛЕОНТЬЕВ «Византизм и Славянство», «Записки отшельника», письма к Влад.Соловьевуи др. — В кн.: К.Леонтьев, Избранное, М., «Рарогъ», «Московский рабочий», 1993 О Константине Леонтьеве я много слышал уважительного в кругах так называемых«писателей-патриотов». Прочёл книгу Т.Глушковой «Цветущая сложность», ещё что-то.Несколько отдельных томиков его избранного со временем обрели пристанище на книжныхполках моей библиотеки. Время от времени я натыкался на них, роясь в книгах, листал,почитывал, но «внедриться» не получалось. На серьёзное чтение К.Леонтьева меняподвигнул известный исследователь творчества В.В.Розанова В.Сукач, ценящий Леонтьеваочень высоко. Он же буквально силой навязал мне на чтение первые два тома издающегосяв настоящее время Полного собрания сочинений — издания роскошного на гранипомпезности, представляющейся мне ненужной. Когда я обнаружил, что в этом роскошномиздании слово «мир» почему-то печатается как «мiр» (или даже как «мiръ», точно не помню)при том, что остальной текст издаётся в современной орфографии, я вообще былозасомневался, стоит ли тратить время: что-то в этом «мiр» было от нездорового ималокультурного пафоса... В тех первых томах опубликованы художественные произведения Леонтьева. Изпредисловия я вычитал, что их чрезвычайно высоко ценил И.С.Тургенев. После такой оценкия начал читать Леонтьева с великими ожиданиями. Каково же было моё удивление, когдавместо Большого Стиля, к середине XIX-го века уже выработанного русской литературой, яобнаружил письмо на грани графоманства. Не было искусства!.. Местами текст былневыносимо наивен и даже отчасти глуп. Герои Леонтьевы не вызвали у меня никакогоотзвука: ни симпатии, ни антипатии. Дочитал я эти два тома с натугой, по некоейобязанности; отдал их В.Сукачу и от третьего тома отказался. Летом того же года я обнаружил в старых книгах на даче ксерокопии издореволюционных томов Леонтьева, касающиеся критики Л.Толстого и Достоевского.Критика меня опять-таки не задела; в ней было что-то не то; не сфокусированной на истинуона мне показалась; невнятной и даже неверной. Но здесь уже наличествовал меткий взорЛеонтьева, его строгое отношение к предмету, строгий и, главное, умный спрос с великихписателей. Вскоре последовала упомянутая мной книга Т.Глушковой и, наконец, «Византизм иславянство», письма к Соловьёву и др. И — передо мной выявилась совершенно
  16. 16. своеобразная, мощная фигура подлинного мыслителя («философами» я называювыпускников философских факультетов, у которых учёба и «школа» напрочь отбили вкус кмышлению; современные российские марксистские и постмарксистские философыспособны большей частью только на гелертерское писание докторских диссертаций ипрофессорских монографий; своего взгляда они, кроме единичных исключений, не имеют: ихстезя — перетолковывать открытое другими). Писаное им в своей философскойпублицистике оказалось настолько живым, горячим и подлинно нужным сегодня, что передомной никакого вопроса о величии Леонтьева не стояло больше. Я читал и выписывал из Леонтьева довольно много. Часть отголосков на Леонтьевавошла уже в первый выпуск «Эха и Эго». Здесь представлен более цельный фрагмент моихбесед с Леонтьевым. На очереди книга «К.Леонтьев. Pro и contra», до которой руки никак недойдут. Но на моей книжной полке эта книжка уже стоит — и смиренно ждёт своего часа. Сильны, могучи у нас только три вещи: византийское православие, родовоесамодержавие и сельский поземельный мир. — Почти копия уваровской триады«Православие — самодержавие — народность». Такова ли она, Россия конца XIX-гостолетия, какой её видел К.Леонтьев? Не слишком ли узкий, идеальный, кабинетно-гелертерский взгляд на уже кипевший в ту пору, гудяще-вибрирующий от внутреннегодавления российский котёл? Не было разве других могучих вещей? М.б., Леонтьевуследовало сказать «положительно могучи» или «сдерживающе могучи» и далее потексту? В то время нигилисты, «бесы», уже могучими ударами сотрясали эти вековыеустои. — Коммунисты, конечно, знали об этих устоях, и сокрушили все три: и церковь, ицаризм, и деревню. Быстро спохватились, похоже, и вместо церкви возниклипартсобрания и парткомы с каждениями богам — Марксу и Ленину; вместо царя — генсекс неограниченной властью; вместо сельской общины — колхоз. Опять копия того, что завека создал русский народ! А что, получилось интересно и живуче: 70 с лишком летуправляли Россией и на мощном её историческом фундаменте привели-таки её кконкретному статусу сверхдержавы, что позволило сохранить «на Земле мир, вчеловецех благоволение». Всё-таки исторический срок, историческое достижение. Асейчас что? Церкви нет, есть лишь тень её, несамостоятельная служанка администрацииПрезидента; царя нет, есть Президент, избираемый на время с использованиемсомнительного качества политтехнологий; крестьянина, похоже, нет вообще:крестьянство наполовину спилось, а неспившаяся половина влачит жалкоесуществование на задворках когда-то мощного хозяйства и никакой политической роли вжизни страны не имеет. При коммунистах место крестьянина в устоях государства занял рабочий — хотябы в пропаганде. Сегодня политическую роль рабочий имеет? Тоже нет. Удивительно и страшно: на чём же держится сегодня Россия? На каких устоях?Нет ответа и, кажется, не может быть: ибо нет устоев. По инерции, что ли, живём? Нет, давайте покопаемся и попытаемся создать, по образцу опробованному,триаду. Может быть, что-нибудь прояснится для нас в будущем России? 1)Вместо Православия, культа Христа — культ денег, наживы. Этот культподдерживается государством, стал идеологией. Так что замена логически оправдана. 2) Вместо самодержавия — власть криминала, который ставит в управлениекоррумпированного чиновника. Страной правит не Царь и не Президент, а Бандит. 3) Вместо народности — …? На первый взгляд — пустота. С крестьянином ирабочим всё ясно: они от устоев отодвинуты, политической роли в государстве не имеют.Кто имеет? Кто может сегодня выразить категорию «народность»? Я не вижу. Не могу сформулировать — не даётся «категория», будь она неладна... Что означает сегодня «народ»? — А чёрт его знает! — отвечается почему-то с интонацией В.В.Розанова.
  17. 17. Лезу в толковый словарь. Ожегов, изданный при коммунистах, в 68-м году: 1.Население государства, жители страны; 2.То же, что нация; 3.Основная, трудоваямасса населения страны (т.е. бездельники, преступники, а также дети, пенсионеры,больные инвалиды к народу не относятся? — И.Б.-А); 4. То же, что люди. Даль: 1.люд, народившийся на известном пространстве; 2.люди вообще; 3.язык, племя;4.жители страны, говорящие одним языком; 5.обыватели государства, страны, состоящейпод одним управлением; 6.чернь, простолюдье, низшие, податные сословия; 7.множестволюдей, толпа. (Попутно: насколько определения вроде бы устаревшего Даля точнее, глубже иконкретнее, богаче содержанием, чем определения «коммунистического» Ожегова). Итак: какое определение, что такое «народ», мы выберем для того, чтобы уяснить,на благо кого или чего направлены современные российские реформы? — Сбился. Этоткусок надо продолжить и превратить в статью. Власть помещиков была стеснительной, т.е. крепкой охраной для целостиобщины. К внутренней организации прививалось и внешнее давление. Отсюдапрочность мира крестьянского; надо опасаться, чтобы, предоставленный тольковнутреннему деспотизму своему, он бы не разложился. В северных губерниях, гдепомещиков не было, так, говорят, и случилось. — Это излюбленная мысль К.Леонтьева:о необходимости внешнего принуждения, внешней непререкаемой власти, т.е. онеобходимости сильного нелиберального государства. Собственно, в этой мысли — весьК.Леонтьев, с его православием, государственностью, монархизмом, антилиберализмом,антиэгалитарностью. В книге Маркузе «Эрос и цивилизация» говорится о необходимости государства(как формы культуры) для того именно, чтобы ограничить необузданные и,следовательно, разрушительные (Фрейд) природные склонности и инстинкты человека ичеловечества. Неожиданные пересечения сходных идей у русского православногофилософа, австрияка социолога-психиатра Фрейда и немца полумарксиста-полуфрейдиста Маркузе. О необходимости принуждения и присутствияаристократического в жизни общества с антилиберальных позиций пишет и казашкакультурологиня Ш.Нурпеисова в одной из статей по культурологии. С Петра началось более ясное, резкое расслоение нашего общества, явилось торазнообразие, без которого нет творчества у народов. — Ещё одна любимая,фундаментальная идея К.Леонтьева: о разнообразии, «цветущей сложности», без чегонет жизни. Либеральность, эгалитарность, свобода без ограничений ведут к смешениючастностей, сдвижке границ, к гибельному упрощению всего, самоё жизни. И я вспоминаюГермана Гессе, его Великих Упростителей, захватывающих власть. Опять пересечениезамечательных мыслителей! Что, как не Православие, скрепило нас с Малороссией? Остальное всё умалороссов, в преданиях, в воспитании историческом, было вовсе иное, на Московиюмало похожее. — Что ж, написано со знанием дела. Новейшая история в этом вопросепоказывает правоту Леонтьева. — Немного зная менталитет украинца и белоруса (наУкраине рождён и вырос, в Белоруссии живал и часто бывал и бываю), я не согласен сПетром Красновым, который в газете «День литературы» (№9 (121) от сентября 2006 г.)страстно пишет о том, что нет украинца, нет белоруса, есть лишь русский, а украинцы ибелорусы — это, выражаясь языком математика-системщика, лишь «поднация» в русскойнации. Страшное упрощение сложнейшей психологической, этнографической иполитической проблемы! Разумеется, я как русский и славянин, за то, чтобы Россия,Украина и Белоруссия были объединены в единое и несокрушимое государство, но...

×