Your SlideShare is downloading. ×
Гуманитарий юга россии №4 (2013)
Upcoming SlideShare
Loading in...5
×

Thanks for flagging this SlideShare!

Oops! An error has occurred.

×

Introducing the official SlideShare app

Stunning, full-screen experience for iPhone and Android

Text the download link to your phone

Standard text messaging rates apply

Гуманитарий юга россии №4 (2013)

1,602
views

Published on

Published in: Education

0 Comments
0 Likes
Statistics
Notes
  • Be the first to comment

  • Be the first to like this

No Downloads
Views
Total Views
1,602
On Slideshare
0
From Embeds
0
Number of Embeds
2
Actions
Shares
0
Downloads
1
Comments
0
Likes
0
Embeds 0
No embeds

Report content
Flagged as inappropriate Flag as inappropriate
Flag as inappropriate

Select your reason for flagging this presentation as inappropriate.

Cancel
No notes for slide

Transcript

  • 1. Федеральное государственное бюджетное учреждение науки Институт социологии Российской академии наук Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Южный федеральный университет» ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Научно-образовательный журнал №4 2013
  • 2. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР Волков Юрий Григорьевич – доктор философских наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ Е.В. Багреева – к. псих. н. (Осло, Норвегия); А.А. Баранец – д. филос. н., проф. (Астрахань); Н.С. Бондарь – д. ю. н., проф. (Санкт-Петербург); М.А. Боровская – д. э. н., проф. (Ростов-на-Дону); М.К. Горшков – академик Российской академии наук (Москва); В.Н. Гурба – д. соц. н. (Ростов-на-Дону); И.А. Гуськов – д. соц. н., проф. (Ростов-на-Дону); А.Г. Дугин – д. полит. н., д. соц. н., проф. (Москва); М.И. Заславская – д. соц. н., доцент (Ереван, Армения); О.В. Иншаков – д. э. н., проф. (Волгоград); Б.С. Карамурзов – д. тех. н., проф. (Нальчик); В.В. Касьянов – д. соц. н., д. ист. н., проф. (Краснодар); У. Китлер – проф. (Дортмунд, Германия); В.И. Колесников – академик Российской академии наук (Ростов-на-Дону); В.М. Кущев – к. филос. н., заслуженный деятель искусств РФ (Ростов-на-Дону); Д.Ж. Маркович – академик Сербской академии образования (Белград, Сербия); Г.Г. Матишов – академик Российской академии наук (Ростов-на-Дону); Г.А. Менжерицкий – к. филос. н., проф. (Дортмунд, Германия); А.Е. Мкртчян – д. филос. н., проф. (Ереван, Армения) А.В. Попов – д. соц. н., проф. (Ростов-на-Дону); Г. Сросляк – д. э. н., проф., (Краков, Польша); Н.Г. Скворцов – д. филос. н., проф. (Санкт-Петербург); И.М. Узнародов – д. ист. н., проф. (Ростов-на-Дону); Р.Д. Хунагов – д. соц. н., проф. (Майкоп). РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ В.Х. Акаев – д. филос. н., проф.; Б.В. Аксюмов – д. филос. н., проф.; М.А. Аствацатурова – д. полит. н., проф.; А.Ю. Архипов, д. э. н., проф.; В.Н. Бадмаев – д. филос. н., проф.; В.М. Белоусов – д. э. н., проф.; М.И. Билалов – д. филос. н., проф.; А.В. Верещагина – д. соц. н., проф.; К.В. Воденко – д. филос. н., доцент (перв. зам. гл. редактора); Ш.А. Гапуров – д. ист. н., проф.; Г.И. Герасимов – д. филос. н., проф.; Х.В. Дзуцев – д. соц. н., проф.; Г.В. Драч – д. филос. н., проф.; А.Н. Дьяченко – к. филос. н. (ответственный секретарь); А.М. Кумыков – д. соц. н., проф.; А.В. Лубский – д. филос. н., проф. (зам. гл. редактора); С.А. Ляушева – д. филос. н., доцент; М.В. Малащенко – д. филол. н., проф.; В.В. Черноус – к. полит. н., проф. (зам. гл. редактора). Адрес редакции: 344006, г. Ростов-на-Дону, ул. Пушкинская, 160. Тел. (863) 264-34-66. E-mail: gursfedu@rambler.ru. © «Гуманитарий Юга России», 2013 2
  • 3. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Institute of sociology of Russian Academy of Sciences Southern Federal University HUMANITIES OF THE SOUTH OF RUSSIA Scientific-educational journal Issue № 4 2013 3
  • 4. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ THE EDITOR IN CHIEF Volkov Yury Grigor'evich – Doctor of Philosophical Sciences, Professor, Honored worker of science of Russian Federation EDITORIAL COUNCIL E.V. Bagreeva – Cand. Sci. (Psych.) (Oslo, Norway); A.A. Baranets – Dr. Sci. (Philos.), Prof. (Astrakhan); N.S. Bondar' – Dr. Sci. (Jur.), Prof. (Saint Petersburg); M.A. Borovskaya – Dr. Sci. (Econ.), Prof. (Rostov-on-Don); M.K. Gorshkov – Academician, Russian Academy of Science (Moscow); V.N. Gurba – Dr. Sci. (Soc.) (Rostov-on-Don); I.A. Gus'kov – Dr. Sci. (Soc.), Prof. (Rostov-on-Don); A.G. Dugin – Dr. Sci. (Polit.), Dr. Sci. (Soc.), Prof. (Moscow); M.I. Zaslavskaya – Dr. Sci. (Soc.), Associate Prof. (Yerevan, Armenia); O.V. Inshakov – Dr. Sci. (Econ.), Prof. (Volgograd); B.S. Karamurzov – Dr. Sci. (Tech.), Prof. (Nalchik); V.V. Kas'janov – Dr. Sci. (Soc.), Dr. Sci. (Hist.), Prof. (Krasnodar); U. Kitler – Prof. (Dortmund, Germany) V.I. Kolesnikov – Academician, Russian Academy of Science (Rostov-on-Don); V.M. Kushchev – Cand. Sci. (Phil.), Honored worker of a arts of Russian Federation (Rostov-on-Don); D.Z. Markovich – Academician, Serbian Academy of Education (Belgrade, Serbia); G.G. Matishov – Academician, Russian Academy of Science (Rostov-on-Don); G.A. Menzheritsky – Cand. Sci. (Philos.), Prof. (Dortmund, Germany); A.E. Mkrtchyan – Dr. Sci. (Philos.), Prof. (Yerevan, Armenia); A.V. Popov – Dr. Sci. (Soc.), Prof. (Rostov-on-Don); G. Sroslak – Dr. Sci. (Econ.), Prof. (Cracow, Poland); N.G. Scvorcov – Dr. Sci. (Philos.), Prof. (Saint Petersburg); I.M. Uznarodov – Dr. Sci. (Hist.), Prof. (Rostov-on-Don); R.D. Hunagov – Dr. Sci. (Soc.), Prof. (Maikop). EDITORIAL BOARD V.H. Akaev – Dr. Sci. (Philos.), Prof.; B.V. Aksjumov – Dr. Sci. (Philos.), Prof.; M.A. Astvatsaturova – Dr. Sci. (Polit.), Prof.; A.Y. Arhipov – Dr. Sci. (Econ.), Prof.; V.N. Badmaev – Dr. Sci. (Philos.), Prof.; V.M. Belousov – Dr. Sci. (Econ.), Prof.; M.I. Bilalov – Dr. Sci. (Philos.), Prof.; A.V. Vereshchagina – Dr. Sci. (Soc.), Prof.; K.V. Vodenko – Dr. Sci. (Philos.), Associate Prof., First Deputy of Editor-in-Chief; Sh.A. Gapurov – Dr. Sci. (Hist.), Prof.; G.I. Gerasimov – Dr. Sci. (Philos.), Prof., Prof.; H.V. Dzutsev – Dr. Sci. (Soc.), Prof.; G.V. Drach – Dr. Sci. (Philos.), Prof.; A.N. D'jachenko – Cand. Sci. (Philos.), Assistant Editor; A.M. Kumykov – Dr. Sci. (Soc.), Prof.; A.V. Lubsky – Dr. Sci. (Philos.), Prof., Deputy of Editor-in-Chief; S.A. Ljausheva – Dr. Sci. (Philos.), Prof.; M.V. Malashchenko – Dr. Sci. (Philol.), Prof.; V.V. Chernous – Cand. Sci. (Polit.), Prof., Deputy of Editor-in-Chief. The address of edition: Pushkinskaya St., 160, Rostov-on-Don, 344006 Ph. (863) 264-34-66. E-mail: gursfedu@rambler.ru. © «Humanities of the South of Russia», 2013 4
  • 5. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ СОДЕРЖАНИЕ К читателям ........................................................................................... 9 Современное российское общество Волков Ю.Г., Барков Ф.А., Посухова О.Ю., Сериков А.В., Черноус В.В. Социальное самочувствие и социальное неравенство в Ростовской области .............................. 12 Понеделков А.В., Старостин А.М., Швец Л.Г. Современная элитология: когнитивный дискурс ...................................................... 33 Имгрунт И.И. Потенциал и практики политических элит в социальном пространстве российского общества............................ 48 Философия и общество Курбатов В.И. Виртуальная коммуникация, виртуальное сетевое мышление и виртуальный язык ............................................. 56 Матяш Т.П. Вербальный нигилизм в современном обществе ......... 69 Культура и глобализация Бранский В.П., Оганян К.М., Оганян К.К. Глобализация и общечеловеческая ценность ............................................................... 78 Комиссаров С.Н. Социокультурные факторы идентификации ...... 89 Методологические проблемы социально-гуманитарного познания Хунагов Р.Д. Социальные изменения и постмодерн: к вопросу о переосмыслении области этнологических исследований ........................................................................................ 106 Высшее образование: проблемы и перспективы Герасимов Г.И. Познавательно-развивающая парадигма: инновационное измерение трансформации образования.............. 117 5
  • 6. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Скорик А.П. Платовская казачья страничка в процессе поиска модели научно-образовательного исторического портала ............. 135 История Евразийского региона Магамадов С.С. Узловые вопросы истории народов Северного Кавказа 20–30-х гг. ХХ в.: достижения и спорные вопросы ......................................................... 145 Рецензии Силантьева М.В. Воденко К.В. Религия и наука в европейской культуре: динамика соотношения когнитивных практик: монография / науч. ред. д.ф.н., проф. Т.П. Матяш. Новочеркасск: ЛИК, 2012. 292 с. ........................................................ 156 Научная жизнь Цивилизация знания и образование: вызовы ХХI века (по материалам «круглого стола») ..................................................... 160 О некоторых итогах Международной научно-практической конференции «Доверие в процессе конструирования геополитической и национальной идентичностей в контексте создания и развития евразийского союза», проведенной в рамках VI школы молодого социолога (Ереван, Армения, 14–20 октября 2013 г.) ......................................... 174 Книги, поступившие в редакцию...................................................... 178 Авторский коллектив ........................................................................ 187 Правила для авторов .......................................................................... 191 Указатель материалов, опубликованных в журнале «Гуманитарий Юга России» в 2013 г. ............................................. 194 6
  • 7. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ CONTENT To readership ............................................................................................. 9 Modern Russian society Volkov U.G., Barkov F.A., Posukhova O.U., Serikov A.V., Chernous V.V. Social well-being and social inequality in the Rostov region ............................................ 12 Ponedelkov A.V., Starostin A.M., Shvets L.G. Modern Elitology: the Cognitive Discourse .......................................................................... 33 Imgrunt I.I. The potential and the practice of political elites in the social space of the Russian society ............................................... 48 Philosophy and society Kurbatov V.I. Virtual communication, virtual network thinking and virtual language .................................................................. 56 Matyash T.P. Verbal nihilism in modern society ................................... 69 Culture and Globalization Branskij V.P., Oganyan K.M., Oganyan K.K. Globalization and universal values ................................................................................ 78 Komissarov S.N. Sociocultural factors identification ............................ 89 Methodological problems of socio-humanitarian cognition Hunagov R.D. Social changes and the postmodern: the question of rethinking the field of Ethnological Studies ................ 106 Higher education: problems and prospects Gerasimov G.I. Cognitive- developmental paradigm: innovative measurement of transformation in education .................... 117 7
  • 8. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Skoryk A.P. Platov cossack’s page in the search model of educational research and historic right reserved ............................... 135 History of Eurasia Magamadov S.S. The key problems of the history of the North Caucasus nation: 1920–1930's. 20 century: achievements and controversial issues ................................................... 145 Reviews Silantieva M.V. Vodenko K.V. Religion and science in European culture: dynamic of the relationship of cognitive practices: monograph. Novocherkassk: Publ. «Lick». 2012 ...................................................... 156 Scientific life Civilization knowledge and education: challenges of the XXI century (мaterials of roundtable) ......................................... 160 Some results of the International scientific-practical conference "Trust in the process of constructing the geopolitical and national identities in the context of the establishment and development of the Eurasian Union"............................................... 174 Books submitted to the Journal ............................................................ 178 The collective of authors ....................................................................... 189 Rules for authors ................................................................................... 191 Index of materials published in the journal «Humanities of the South of Russia» in 2013 year ............................. 194 8
  • 9. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ К ЧИТАТЕЛЯМ Уважаемые читатели, коллеги! Предлагаем вашему вниманию четвертый номер журнала «Гуманитарий Юга России». Хочу выразить искреннюю благодарность как авторам, так и членам редакционного совета и редакционной коллегии за плодотворный труд, результатом которого являются содержательные и проблемно ориентированные выпуски журнала на протяжении уже двух лет. Как и в большинстве вышедших номеров, в настоящем журнале обязательно присутствуют статьи, посвященные актуальным проблемам современного общества. Так, в статье «Социальное самочувствие и социальное неравенство в Ростовской области» приводятся результаты социологического исследования, проведенного Южно-Российским филиалом Института социологии РАН. Авторы подробно описывают проблемы социального неравенства на региональном уровне, выделяют и классифицируют причины бедности как социального явления, дают оценку социального самочувствия жителей Ростовской области в настоящее время. Несколько иные аспекты современного общества рассматривают А.В. Понеделков, А.М. Старостин, Л.Г. Швец, которые в своей статье описывают новое междисциплинарное научное направление – элитологию, выделяют основные ее когнитивные уровни: философско-парадигмальный, доктринальный, прикладной, освящают основные результаты исследований ростовской элитологической научной школы. Перспективы российской модернизации в контексте деятельности политико-управленческих элит анализирует в своей статье И.И. Имгрунт. Автор делает вывод о том, что политико-управленческая активность элит зачастую направлена на защиту частногрупповых интересов. Решение проблем современного общества возможно в тесном взаимодействии философов, социологов, историков, экономистов и др. Именно поэтому в номере опубликована статья, связанная с философским осмыслением проблем виртуальной реальности профессора В.И. Курбатова. Автор исследует коммуникативно-информационное взаимодействие, 9
  • 10. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ которое в виртуальной реальности сформировало виртуальное сетевое мышление и виртуальный язык. Проблеме языка посвящена и статья Т.П. Матяш, где анализируется специфика современного вербального нигилизма. Описывается история становления нигилизма в отношении языка в западноевропейском обществе, делается вывод о том, что попытки либерально ориентированных философов расширить пространство свободы человека и общества путем избавления от власти Слова и слова являются неприемлемыми. Общей для большинства статей настоящего номера стала мысль о том, что в современном полисемантичном мире многогранность социально-гуманитарных проблем, так или иначе, лежит в социально-культурной плоскости. Фиксируемый факт падения нравственности и культуры, что отражается во множестве связанных друг с другом факторов социального бытия. В этом отношении важны идеи, выдвинутые такими авторами, как В.П. Бранский, К.М. Оганян, К.К. Оганян, которые особое внимание уделяют проблеме формирования общечеловеческой ценности в период глобализации и кризиса в обществе. В статье С.Н. Комисарова рассматриваются социокультурные аспекты идентичности, показаны основные проблемы и тенденции развития современной российской культуры, определяющие процессы идентификации. Интерес к модернизации, современному миру и эпохе модернити приводит к появлению новых подходов и специфических проблематик. Именно в этом контексте в статье Р.Д. Хунагова «Социальные изменения и постмодерн: к вопросу о переосмыслении области этнологических исследований» анализируется современное состояние этнологии как научной дисциплины, исследуется ее связь с различными социальными, политическими, культурными и научными контекстами. В статье Г.И. Герасимова «Познавательно-развивающая парадигма: инновационное измерение трансформации образования» основной является идея о ключевой роли образования в формировании идентичности современного человека. Автор формулирует основные положения познавательно-развивающей парадигмы как инновационного вектора трансформации образования. Современные проблемы образования обсуждались на прошедшем 7 ноября 2013 г. в ИППК ЮФУ круглом столе «Цивилизация знания и образование: вызовы ХХI века». В качестве модератора дискуссии выступил доктор философских наук, профессор Г.И. Герасимов, обсуждении поставленных проблем приняли участие ряд ведущих ученых Юга России. Содержание докладов отражены в соответствующем материале, помещенном в рубрике «Научная жизнь». Хотелось бы отметить, что окончился достаточно плодотворный в научном отношении год, важные события которого мы отражали на страницах нашего журнала. Следующий год, как нам представляется, должен 10
  • 11. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ быть не менее насыщен научными мероприятиями, посвященными в первую очередь, проблемам культуры, так как 2014 год в нашей стране объявлен годом культуры. В связи с этим планируется проведение ряда мероприятий, которые должны привлечь внимание общества к вопросам развития культуры, сохранения культурно-исторического наследия и популяризации русской культуры в современном мире. Надеюсь, что чтение статей номера доставит читателям интеллектуальное и эстетическое наслаждение. Хотелось бы пожелать всем успехов в научном творчестве в предстоящем году. Главный редактор журнала «Гуманитарий Юга России», профессор Ю.Г. Волков 11
  • 12. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ СОВРЕМЕННОЕ РОССИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО УДК 316.342.2 Ю.Г. Волков, Ф.А. Барков, О.Ю. Посухова, А.В. Сериков, В.В. Черноус U.G. Volkov, F.A. Barkov, O.U. Posukhova, A.V. Serikov, V.V. Chernous СОЦИАЛЬНОЕ САМОЧУВСТВИЕ И СОЦИАЛЬНОЕ НЕРАВЕНСТВО В РОСТОВСКОЙ ОБЛАСТИ SOCIAL WELL-BEING AND SOCIAL INEQUALITY IN THE ROSTOV REGION Настоящая статья представляет собой обобщенное представление результатов социологического исследования, проведенного Южнороссийским филиалом Института социологии РАН. В статье описываются проблемы социального самочувствия и социального неравенства на региональном уровне. Авторы выделяют и классифицируют причины бедности как социального явления и дают оценку социальному самочувствию жителей Ростовской области в настоящее время. Ключевые слова: социальное неравенство, социальное самочувствие, бедность, стратификация, региональное развитие, современное российское общество, Ростовская область. The present article represents general results of the sociological research conducted by the South Russian branch of Institute of sociology of the Russian Academy of Sciences. In article the problems of the social health and the social inequality in Rostov region are described. Authors determine and classify the reasons of poverty as social phenomenon and give an assessment to social wellbeing of inhabitants of the region now. Keywords: social inequality, social wellbeing, poverty, stratification, regional development, modern Russian society, Rostov region. 12
  • 13. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Ю.Г. Волков доктор философских наук, профессор, директор ИППК ЮФУ (г. Ростов-на-Дону) U.G. Volkov Doctor of Philosophical Sciences, Professor, Director of Institute of Professional Development in the Area of Social Sciences of Southern Federal University (Rostov-on-Don) E-mail: infoippk@sfedu.ru E-mail: infoippk@sfedu.ru Ф.А. Барков кандидат социологических наук, заведующий сектором методологии эмпирических социологических и маркетинговых исследований ЮРФИС РАН (г. Ростов-на-Дону) F.A. Barkov Candidate of Sociological Sciences, Head of Sector of Methodology of Empirical Sociological and Marketing Researches of South Russian Branch of Institute of sociology of Russian Academy of Sciences (Rostov-on-Don) E-mail: barkovfedor@gmail.com E-mail: barkovfedor@gmail.com О.Ю. Посухова кандидат социологических наук, доцент кафедры теоретической и прикладной регионалистики ИППК ЮФУ (г. Ростов-наДону) O.U. Posukhova Candidate of Social Sciences, Associate Professor of Department of Theoretical and Applied Regionalistik of Institute of Professional Development in the Area of Social Sciences of Southern Federal University (Rostov-on-Don) E-mail: belloks@yandex.ru E-mail: belloks@yandex.ru А.В. Сериков кандидат социологических наук, заведующий сектором социологии конфликта ЮРФИС РАН (г. Ростов-на-Дону) A.V. Serikov Candidate of Sociological Sciences, Head of Sector of Sociology of Conflict of South Russian Branch of Institute of sociology of Russian Academy of Sciences (Rostov-on-Don) E-mail: aserikov@inbox.ru E-mail: aserikov@inbox.ru В.В. Черноус кандидат политических наук, профессор, заведующий cектором политологии и политической социологии ЮРФИС РАН (г. Ростов-на-Дону) E-mail: kavkazdon@mail.ru V.V. Chernous Candidate of Political Sciences, Professor, Head of Sector of Political Science and Political Sociology of South Russian Branch of Institute of sociology of Russian Academy of Sciences (Rostov-on-Don) E-mail: kavkazdon@mail.ru © Волков Ю.Г., Барков Ф.А., Посухова О.Ю., Сериков А.В., Черноус В.В., 2013 © Volkov U.G., Barkov F.A., Posukhova O.U., Serikov A.V., Chernous V.V., 2013 Современная эпоха, как и предыдущие, не внесла окончательной ясности в вопрос о том, в какой степени следует бороться с такими явлениями, как бедность и социальное неравенство. С моральной точки зрения общество должно стремиться к минимизации этих явлений. С другой стороны, «правильно функционирующее» неравенство является важным фактором социального развития, поскольку активизирует мотивационные механизмы – в предпринимательстве, творчестве, политике. С бедностью дело обстоит несколько сложнее. Все мы понимаем, что общество должно стремиться к искоренению этого явления, но сегодня этот вопрос из морального превратился в технологический – как обеспечить такой темп раз13
  • 14. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ вития общества, производительность общественных сил, чтобы каждый член социума мог реализовать свой человеческий и социальный капитал. Именно в ограниченных возможностях реализации этих двух ресурсов, как показывает исследование, кроются сегодня основные причины, воспроизводящие бедность в России. Настоящая статья представляет собой обобщенное представление результатов социологического исследования, проведенного Южнороссийским филиалом Института социологии РАН летом–осенью 2013 г. Данное исследование продолжило традицию, по которой вслед за крупным общероссийским проектом, который реализует ИС РАН, Южнороссийский филиал проводит свое региональное исследование по репрезентативной для данной территории выборке. В 2011 г. так было проведено вызвавшее большой интерес у аудитории исследование «XX лет реформ глазами жителей Ростовской области» [1], в 2012 г. был реализован проект «О чем мечтают жители Ростовской области» [2]. В обоих случаях, как и в теперешнем, региональные проекты основывались на теоретической модели, разработанной учеными ИС РАН. Цели региональных проектов не столь амбициозны, как у общенациональных исследований ИС РАН, они заключаются, прежде всего, в поиске отличительных, характерных для нашего региона тенденций, и одновременно дополнении тех данных, которые были получены при реализации проектов по другим темам. В совокупности все эти исследования создают фундамент для системного и всестороннего понимания повседневной социальности региона, тенденций его развития, особенностей ментального строя жителей области. Таким образом, традиция ежегодных региональных социологических исследований, заложенная в ЮРФИС РАН, вносит большой вклад в развитие социологической науки в области, в ее позиционированние, а также в утверждение понятия «Социологический портрет Ростовской области». Репрезентативность проводимых исследовательских процедур обеспечивается за счет реализации многоступенчатой стратифицированной выборки (тип поселения, территория поселения, пол респондента, возрастная подгруппа, уровень образования). Опрашивалось население в возрасте от 18 лет, постоянно проживающее на территории Ростовской области. Следует отметить, что если общероссийское исследование ИС РАН прошло под знаком понятия «бедность», то мы сочли возможным говорить о социальном самочувствии населения в целом. При этом само явление бедности осталось центральным, вокруг него строились рассуждения и сопоставления. Но бедность рассматривается нами в комплексе с другой социальной проблемой современной России – неравенством. Вообще же крайне важной как в теоретическом, так и в практическом плане представляется определение того, в какой степени бедность в России определяется 14
  • 15. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ социальным неравенством – в доступе к каналам социальной мобильности, ресурсам и т.п. Историческая динамика социальной структуры в регионе Ростовская область в социально-экономическом отношении со второй половины XIX в. развивается как своеобразный регион России, в котором переплетены модернизационные и консервативные черты. В Российской империи это был один из молодых промышленных регионов, возникших в период пореформенного промышленного подъема и практически до этого не имевший индустриальных традиций. Поэтому промышленность развивалась здесь, на новейших для того времени технологиях, которые требовали нового типа не только управленцев, инженеров, но и рабочих: грамотных, квалифицированных, а вскоре кадровых (имеющих опыт работы) и потомственных. В результате к началу XX в. сформировалась качественно новая для России социальная страта со своими осознанными интересами и ментальностью. В то же время, с включением в Область Войска Донского Ростована-Дону и Таганрога, на данной территории возник достаточно мощный торгово-финансовый сектор экономики, где значительную роль играл иностранный капитал, активно инвестируемый в промышленность. Предпринимательский слой в этом секторе был носителем соответствующей ментальности, но патриотической, так как прибыли большей частью не уходили за границу, а шли на расширение производства в России. Однако основу региональной экономики составлял аграрный сектор (казачий и иногородний), в котором доминировали консервативнопатриархальные отношения, что не мешало региону быть в среднем более зажиточным, чем Центральная Россия. В результате на Дону сложились противоречивые социальные отношения и представления о справедливости, равенстве и неравенстве и т. д. Дон одновременно был одним из центров российского рабочего движения социалистической ориентации (Ростов, Таганрог, Шахты), базой умеренно либеральных настроений и верноподданнических монархических взглядов. Потому, если в революциях 1905–1907 гг. и 1917 г. Ростов-на-Дону был одним из ведущих революционных центров (наряду с Санкт-Петербургом и Москвой), то Казачий Дон в большей степени считался частью «российской Вандеи». В результате гражданской войны и в ходе грандиозного социального эксперимента – советской модернизации качественно выросла мощная индустриальная база региона, произошло разказачивание и создание крупного механизированного колхозного и совхозного аграрного сектора, как и по всей стране, был ликвидирован крупный и средний слой предпринимателей. В массовое сознание было внедрено представление о социальном равенстве как идеале и основе социальной справедливо15
  • 16. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ сти. Тем не менее, сохранялись и прежние стереотипы, в которых православные ценности соседствовали с представлениями буржуазной модернизации в конце XIX – начале XX вв. Распад СССР и радикальная социальная трансформация хаотизировали данные представления об обществе, так как оно резко расслоилось, а тотальное навязывание ценностей общества потребления натолкнулось не только на советское понимание справедливости, но и более ранние архетипы сознания. Бедность как социальное явление Как показано в докладе ИС РАН «Бедность и неравенства в современной России: 10 лет спустя», понятие бедности в России превращается из «категориального» в «индивидуализирующее». Эта трансформация отражает то, что бедность в России в меньшей степени начинает ассоциироваться со структурными проблемами, и в большей – с оценкой успешности индивидуальных жизненных стратегий и условий. При этом бедность все в большей мере превращается в стигматизирующую категорию, отсюда двойственная, амбивалентная идентификация населения (это видно на данных по Ростовской области) – с одной стороны, значительная часть населения указывает, что среди их знакомых имеется много тех, кто живет за чертой бедности, а с другой – сами себя признают бедными лишь незначительная часть опрошенных. Для того чтобы в полной мере понять эти эффекты общественного мнения, важно рассмотреть ценностный фон, сопутствующий оценкам того, что такое бедность. На рис. 1 представлены данные о том, с каким из известных пословиц и поговорок про бедность согласны респонденты. Стоит отметить, что по нашим данным оценки жителей Ростовской области несколько отличаются от оценок россиян. Общественное мнение Ростовской области, с одной стороны, выглядит более расколотым по этим ценностным вопросам, а с другой стороны, эта расколотость ведет к меньшей категоричности общественного мнения. Лидирующей позицией – вызвавшей наибольшее одобрение по российскому массиву – является утверждение «богатством ума не купишь». Эту позицию поддержали 82% небедных россиян и 80–81% бедных («по доходам» и «по лишениям», соответственно) [3]. Эта же позиция лидирует и в рейтинге по Ростовской области – 88%. А вот вторая по популярности позиция в Ростовской области – «не в деньгах счастье» (77%) – в российском массиве набрала всего лишь 54% среди небедных и 59–61% среди бедных. Одним словом, жители Ростовской области относятся к богатству как социальной ценности более скептически. Возможно, это свидетельствует о большей усредненности доходов в регионе и приближенности этого среднего уровня к уровню достатка, обеспечивающего достойную жизнь. 16
  • 17. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ 23 Не в деньгах счастье 77 12 Богатством ума не купишь 88 Богачи едят калачи, да не спят ни днем, ни в ночи Чем беднее, тем щедрее, чем богаче, тем скупее 49 51 47 53 31 Богатство – вода, пришла и ушла 69 38 Бедность – не порок, а несчастье 62 Трудом праведным не наживешь палат каменных 41 59 0 Согласен 20 40 Не согласен 60 80 100 Рис. 1. Поддержка респондентами различных пословиц и поговорок о богатстве и бедности (в % к числу опрошенных) При этом в Ростовской области наблюдается в целом больший уровень толерантности по отношению к богатым и меньший уровень толерантности по отношению к бедным. Так, в группу лидирующих высказываний по России вошли «трудом праведным не наживешь палат каменных» – 74% среди небедных, 85–86% среди бедных, а также высказывание «бедность – не порок, а несчастье» (74% среди небедных, 81–82% среди бедных). Как мы видим из данных рис. 1, позиция «трудом праведным не наживешь палат каменных» получила в Ростовской области поддержку всего 59%, а вторая позиция – «бедность не порок, а несчастье» – 62%. Похожая тенденция имеет место и по другим ценностным позициям: в регионе отношение к категории бедных несколько менее положительно, а отношение к богатым – наоборот, более терпимое. Более детально отношение к бедным позволяет понять диаграмма, изображенная на рис. 2. Как мы видим, жители Ростовской области настроены по отношению к бедным как социальной категории довольно нейтрально, в том числе по сравнению с россиянами. С одной стороны, это может показаться симптомом черствости, с другой – это можно рассудить как то, что для жителей Дона не так важно, какой доход у человека. В общем случае, на наш взгляд, это должно свидетельствовать, все-таки, о меньшем социальном расслоении в регионе, и приближенности средних доходов, наиболее распространенного образа жизни к приемлемым для региона стандартам. 17
  • 18. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ 7 6 С чувством безразличия 1 0 2 3 С презрением С уважением С чувством жалости 8 16 С сочувствием 28 36 2 1 С подозрением, неприязнью 36 Не лучше и не хуже, чем ко всем остальным 0 Ростовская область 10 20 30 40 55 50 60 Россия в целом Рис. 2. Распределение ответов на вопрос: «Как Вы относитесь к людям, которые обеднели за последние годы?» (в % к числу опрошенных) Что же касается численных значений, то мы видим, что если в России всего 36% указали, что они относятся к бедным, так же как и к другим гражданам, то в Ростовской области этот показатель составил 55%. Обратим при этом внимание, что тех, кто относится к бедным именно безразлично, безучастно – и в регионе, и в России примерно одинаковое количество – 6–7%. Также наблюдается одинаковый уровень тех, кто относится к бедным с презрением – по 1–2%. А вот тех, кто относится к бедным с сочувствием или даже чувством жалости в Ростовской области заметно меньше по сравнению со страной в целом, причиной тому – как раз-таки более нейтральное, терпимое отношение к бедным, без чванливости и ханжества. На рис. 3 приведены данные, которые дополняют мнение основного массива о бедных, поскольку здесь содержится информация о том, как часто бедные сами испытывают чувства стыда или неловкости из-за своего положения. Видно, что в целом бедность в психологическом отношении оказывает довольно выраженное фрустрирующее воздействие. Лишь 30% тех, кто считает себя бедными, никогда не испытывали чувства стыда за свое положение, в то время как 25% испытывают его довольно часто, а оставшиеся 45% – редко. В отличие от распределения по России, ответы жителей Ростовской области не выделяют сильно какие-либо варианты ответов, все причины расцениваются как более или менее одинаково значимые. Здесь имеется целая группа ответов, получивших близкий рейтинг: 1) длительная безработица (29%), 2) недостаточность государственной помощи бедным (26%), 3) семейные неурядицы (24%), 4) низкий уровень жизни родителей (24%), 5) болезнь, инвалидность (23%) и 6) плохое образование (26%). 18
  • 19. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Никогда, хотя живу за чертой бедности 30 Да, редко 45 Да, часто 25 0 10 20 30 40 50 Рис. 3. Распределение ответов на вопрос: «Если Вы считаете, что живете за чертой бедности или даже в нищете, то приходилось ли Вам испытывать чувство неловкости, стыда, связанное с тем, что Вы являетесь бедным?» (в % от категории) Наконец, среди бедных жителей области лидирующей позицией, прогнозируемо, является вариант ответа «недостаточность государственных пособий по социальному обеспечению» (39%). На втором месте – «низкие зарплаты на предприятии, задержка пенсий» (34%). На третьем – «проживание в бедном регионе» (32%). Близко к этой позиции еще две – у которых по 31% – «болезнь и инвалидность» и «плохое образование, низкая квалификация». Наконец, 27% винят в бедности низкий уровень жизни родителей. Таким образом, мы видим, что во всех трех случаях тенденции разные. Среди общероссийских оценок имеется четко выраженная лидирующая ответов, которые классифицируют бедность как явление, обусловленное социально-дезадаптивными качествами самих бедных. Здесь нет намеков ни на структурные причины (длительная безработица в данном случае не может рассматриваться в качестве таковой, поскольку уровень зарегистрированной и расчетной безработицы в России довольно низкий), ни на недостаточно активную социальную политику со стороны государства. Среди жителей Ростовской области преобладает совсем иной подход, который и объясняет различия в ценностном отношении к бедности. В целом, жители региона объясняют бедность уже структурными и институциональными противоречиями: безработица, социальная политика, семейные сложности. Очевидно, что жители региона в меньшей степени обвиняют самих бедных. Среди бедных же слоев Ростовской области эта тенденция еще более усиливается. Основными причинами своего бедственного положения эти люди видят плохую социальную политику, низкий уровень развития экономики в регионе. Иными словами мы имеем дело с тремя моделями формирования оценок явления бедности. Первый тип, характерный для России в целом, можно назвать стигматизирующим, второй, который в целом характерен для Ростовской области как индустриально-аграрного южнороссийского региона со средней степенью экономического развития, можно назвать 19
  • 20. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ нейтрально-сочувствующий. Наконец, то, как структурируются оценки среди самих бедных наводит на мысль о патерналистских и иждивенческих их корнях, а также о том, что люди, попадающие в категорию бедных, находятся действительно в депривированном состоянии, обладают минимальным человеческим капиталом, который не позволяет им выйти дальше, чем за границы рассуждений «во всем виновато государство, это у нас экономика такая, регион слаборазвитый». В развитие идеи о том, что понятие бедности в России все более приобретает стигматизирующий характер, рассмотрим распределения ответов на вопрос о том, есть ли такие качества и черты, которые для бедных более характерны, чем для других слоев населения. Оценка распространенности пьянства среди бедных в Ростовской области практически совпадает с общероссийской оценкой. По общероссийскому массиву 78% из категории небедных указали на то, что алкоголизм характерен для бедных, среди же самих бедных с этим согласились 74–75%. По остальным пунктам в силу различной методики (по которой задавался вопрос) получены сильно расходящиеся частоты. И тем не менее можно отметить, что употребление наркотиков закрепляется в общественном мнении как характерная черта людей с невысоким материальным положением. В общероссийском массиве этот признак вообще стоит на первом месте. Еще одна позиция, которая ассоциируется с бедными, – это плохое отношение к детям, еще одна – занятие проституцией. Следует отметить, что злоупотребление абортами в общероссийском массиве заняло последнее место как черта бедных, в ростовском регионе эта оценка находится на грани популярности с приписыванием проституции. Динамика бедности и социального неравенства в регионе Понятие бедности в обществе постоянно изменяется, поскольку экономика так или иначе развивается, появляются новые товарные ниши, которые раньше либо не существовали вообще, либо были недоступны, новые виды услуг. Исключение из потребления данных видов товаров и услуг сегодня воспринимается уже как проявление бедности, хотя раньше не воспринималось в качестве такого критерия. Если обратиться к самооценке населения – к какой категории обеспеченности оно себя относит (рис. 4), то становится очевидно, что бедным быть непопулярно и обидно. В данном случае к бедным себя отнесли только 4% опрошенных, в то время как 33% назвали себя низкообеспеченными материально. Это в определенной степени деликатная трактовка социального неравенства. Большая же часть опрошенных относят себя к среднеобеспеченным материально (61%). Необходимо отметить, что формулировка «низко обеспеченные» – это фактически завуалирование бедности из-за нежелания отождествления с исключаемой категорией, поскольку при ответах на другие 20
  • 21. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ К тем, кто живет в глубокой нищете К тем, кто живет за чертой бедности К материально низкообеспеченным К материально среднеобеспеченным К материально высокообеспеченным 1 3 33 61 2 0 10 20 30 40 50 60 70 Рис. 4. Распределение ответов на вопрос: «К какой части населения страны по уровню материальной обеспеченности Вы себя относите?» (в % к числу орошенных) вопросы высвечивается другая доля бедных. Для Ростовской области она сегодня составляет от 12 до 18%, что в целом является достаточно неплохим результатом (такой диапазон вытекает из соотнесения ответов на ряд исключающих вопросов, где содержится пункт «к бедным себя не отношу»). С другой стороны, вопрос на оценку распространенности бедных среди друзей и знакомых респондентов дает больший показатель (рис. 5). Нет 38 Есть, три или более семьи 27 Есть, одна или две семьи 35 0 10 20 30 40 50 Рис. 5. Распределение ответов на вопрос: «Есть ли среди людей из Вашего ближайшего окружения (родственники, знакомые, соседи, друзья) те, кого Вы могли бы назвать живущими в состоянии бедности?" (в % к числу орошенных) Как видим, лишь 38% опрошенных указали на то, что среди их окружения нет бедных семей. Это не означает, разумеется то, что 60% являются бедными, а означает, что 60% опрошенных так или иначе сталкивались с домохозяйствами, которые считают бедными. Даже при такой интерпретации, очевидно, это расхождение с самооценкой очень большое, что свидетельствует об амбивалентном характере восприятия бедности как социального и личного явления. 21
  • 22. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Данные рис. 6 показывают, что те, кто считает себя бедными, поразному определяют период, в течение которого они находятся в этом состоянии. Большинство бедных указывает, что их состояние носит затяжной характер – 40% указали, что они находятся в состоянии бедности более 5 лет. Еще около четверти бедных указали, что находятся в бедности от 3 до 5 лет. По 1/5 опрошенных находятся в состоянии бедности до 1 года и в течение 1–3 лет. Напомним, что в общероссийском исследовании был сделан вывод о том, что критической чертой для консервации бедности является период 3 года. Более пяти лет 40 3–5 лет 26 1–3 года 19 Не более одного года 19 0 10 20 30 40 50 Рис. 6. Распределение ответов на вопрос: «Если Вы считаете, что живете за чертой бедности или даже в нищете, то в течение какого периода времени Вы находитесь в этом состоянии?» (в % от категории) В анкете был предусмотрен вопрос о том, какую часть дохода население тратит на еду и жилищно-коммунальные услуги. Напомним, что это базовые статьи затрат, которые отсекают часть доходов домохозяйств от той части, что может быть использована на накопление или престижное потребление. Из рис. 7 видно, что расходы на питание представляются для населения гораздо более серьезной статьей расходов. В целом почти для 60% опрошенных расходы на питание составляют до половины их совокупных затрат. Для этой же части населения затраты на коммунальные услуги составляют до 30% затрат. Именно в этой пропорции лежит ответ на вопрос о том, почему такое большое количество людей указало, что их знакомые или родственники могут быть отнесены к бедным – потому что значительная часть доходов таких домохозяйств уходит на оплату услуг ЖКХ и продуктов питания. Они себе могут обеспечить комфортное проживание и качественное питание, но свободных денежных средств практически не остается – или остается на уровне 10–25% от дохода. Но на эти средства еще нужно купить одежду, оплатить расходы на транспорт, медицинскую помощь и т.п. На наш взгляд, данная диаграмма хорошо иллюстрирует и обратную сторону бедности. Если описанный выше тип можно охарактеризовать не как бедность в чистом виде, а как ситуацию социальной уязвимости, то те 10–15%, для которых затраты на еду и услуги ЖКХ составляют в совокупности почти 100% (а то и больше, если домохозяйство вынуждено занимать) дохода, – и есть горизонт бедности в регионе. 22
  • 23. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ 1 Более 75 2 5 От 50 до 75 15 23 От 25 до 50 42 43 От 15 до 25 30 29 До 15 11 0 10 20 На продукты питания 30 40 50 На коммунальные услуги Рис. 7. Распределение ответов на вопрос: «Скажите, пожалуйста, какую, примерно часть (в %) Вашего семейного дохода Вы тратите на продукты питания и коммунальные услуги?" (в % к числу орошенных) В этой связи показательны ответы на вопрос о различиях в жизни богатых и бедных в современной России. Как для страны в целом, так и для Ростовской области наиболее важным критерием, по которому различается жизнь богатых и бедных – это качество питания. Далее идет качество одежды, которую люди могут себе позволить, возможность не брать кредиты на покупку нужных вещей, качество занимаемой жилой площади и доступность качественной медицины (рис. 8). Вопрос о том, почему качество питания играет столь важную роль в сознании населения, является непростым, несмотря на кажущуюся простоту. Дело в том, что еда и одежда – это не только самые важные статьи расходов, но и самые важные статьи экономии: суммы денежных средств, которые тратятся на питание и одежду, могут значительно варьироваться в зависимости от того, что за продукты и одежду каких марок приобретает человек. Можно также обратить внимание на отличия распределений по Ростовской области и по России в целом. Для жителей региона достаточно важным критерием бедности является качество занимаемого жилья. Этот параметр набрал ненамного меньшую долю, нежели качество питания – 60% и 63% соответственно. Еще одним заметным отличием является отношение жителей Ростовской области к такой позиции, как возможность дать качественное образование своим детям. Если в целом по России этот пункт отметили только 35%, то в регионе – на 10 п.п. больше. А вот такой признак, как качество одежды и обуви, хотя и рассматривается как важный, но все же он несколько менее важен для дончан, чем для россиян (49% против 58%). 23
  • 24. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Возможностью активно участвовать в общественной и политической жизни 2 3 10 9 Большей незащищённостью от физического насилия и посягательств на 16 16 16 20 15 11 Отношением к ним окружающих Доступностью культурной жизни (посещение театров, кино, клубов, Возможностью иметь интересную работу Возможностью для детей добиться в жизни того же, что и большинство их 29 26 Возможностями получения хорошего образования, включая дополнительные 35 45 32 Возможностями проведения досуга, отпуска 40 44 47 47 Доступностью и уровнем медицинского обслуживания и необходимых лекарств Качеством занимаемого жилья 60 Возможностью удовлетворения первоочередных нужд без долгов 51 50 Доступностью приобретения или качеством одежды и обуви 49 58 73 Характером питания 63 0 Ростовская область 10 20 30 40 50 60 70 80 Россия в целом Рис. 8. Распределение ответов на вопрос: «А чем главным, по Вашему мнению, в настоящее время в России жизнь бедных семей отличается от жизни всех остальных?» (в % к числу опрошенных) На рис. 9 приведены распределения ответов на вопрос о том, как респонденты оценивают качество и уровень своей жизни в различных аспектах: питание, одежду, материальную обеспеченность и т.д. Вопрос о степени материальной обеспеченности населения в целом, иллюстрирует модель, предложенную выше, – основная часть населения имеет достаточно неплохой уровень потребления, удовлетворительный, но он является достаточно нестабильным из-за низких возможностей к сбережению. Такая модель для сохранения текущего уровня потребления или для его хотя бы небольшого расширения заставляет людей довольно интенсивно работать. Как результат, одна из самых значимых для населения 24
  • 25. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ 5 Жизнь в целом складывается 48 47 4 Ваше положение, статус в обществе 7 Место, регион, в котором Вы живете 43 17 Возможность получения образования и знаний, которые Вам необходимы 39 19 Возможность отдыха в период отпуска 44 12 48 40 13 Жилищные условия 43 44 8 Состояние здоровья 50 43 38 Возможности проведения досуга 50 42 5 Одеваетесь 44 2 Питаетесь 43 56 29 0 10 20 Удовлетворительно 30 51 55 16 Материально обеспечены Хорошо 57 39 40 50 60 Плохо Рис. 9. Распределение ответов на вопрос: «Как Вы в целом оцениваете свое положение сегодня?» (в % к числу орошенных) проблем – это возможность отдыха во время отпуска. Это одна из тех позиций, где доля респондентов, поставивших отметку «хорошо» – ниже, чем доля респондентов, поставивших «удовлетворительно». Уровень неудовлетворенности населения этим аспектом жизни достигает почти 20%. Относительно высокий уровень неудовлетворенности также фиксируется в отношении возможностей для получения образования и знаний, которые бы обеспечили хорошее социальное положение и карьеру. Таким образом, в целом мы имеем положительную динамику в плане преодоления бедности, но в силу структурных особенностей экономики рост благосостояния граждан дается высокой ценой и является, по ощущению граждан, неустойчивым. 25
  • 26. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ С одной стороны, население отмечает, что страна добилась за последние годы больших успехов в борьбе с невыплатами заработной платы, а также в целом, с точки зрения повышения уровня жизни. С другой стороны, население осознает необходимость модернизации экономики, устранения ее структурных противоречий, одним из которых является латентная безработица (включая занятие людьми низкоэффективных рабочих мест, которые по сути не нужны стране и субсидируются государством). Самый же критический взгляд у респондентов наблюдается в отношении борьбы с бедностью – лишь 19% опрошенных согласны с тем, что за последние годы страна добилась успехов в борьбе с этим социальным явлением. Более половины опрошенных указали, что ситуация с бедностью никак не улучшилась за последние годы, но самое главное – почти треть опрошенных полагают, что она даже ухудшилась. Таким образом, можно констатировать, что бедность остается одним из главных структурных противоречий российского общества. В этих условиях имеющийся у большинства населения социальный и человеческий капитал не позволяет перейти на модель устойчивого расширенного потребления. Само явление бедности, хотя и сокращает свои масштабы, но воспринимается обществом достаточно остро. Снижение масштабов бедности в абсолютном и относительном измерении сопровождается консервацией рисковой модели потребления: с тяжелой долговой нагрузкой, режимом труда и отдыха и т.п. То, что личные усилия приносят эффект и повышают уровень жизни индивида, способствует изменению отношения к бедности как к социальной проблеме: в целом в России она начинает восприниматься как следствие индивидуальной дезадаптированности, лени и других пороков, т.е. стигматизируется. Однако на региональном уровне отношение общества к бедным не такое категоричное. Опасность кроется при переходе на третий уровень интерпретации бедности – самими бедными. Данные свидетельствуют, что в этой оценке превалируют патерналистские и иждивенческие акценты: виновато государство, я живу в плохом регионе и т.п. Однако это говорит не только о том, что бедные – иждивенцы, скорее это говорит о том, что данная категория населения обладает минимальным человеческим и социальным капиталом, который невозможно в условиях текущей экономики конвертировать в приемлемый уровень жизни. В этих условиях многолетнее воспроизводство бедности объективно вводит население в депривативное состояние. Социальное неравенство и социальная мобильность В Ростовской области в целом наблюдается тенденция восходящей межгенерационной мобильности среди тех, кто идентифицирует себя с бедными слоями населения. Что касается изменения своего социального положения по сравнению с родительской семьей, то пусть незначительно, 26
  • 27. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ но улучшение свое положения отметили 14% опрошенных, в то время как ретроспективно свою семью поставили на нижние позиции социума 21% респондентов. Также можно отметить тенденцию к нисходящей межгенерационной мобильности населения самопрезентирующих себя как богатые: сейчас доля тех, кто воспринимает себя богатыми составляет 10%, в то время как доля таких родительских семей, по мнению респондентов, составляла 14%. Отличие Ростовской области от России в целом заключается в том, что если по России фиксируется массовое межгенерационное воспроизводство бедности, то по Ростовской области оснований для такого вывода нет. Также нельзя сказать о том, что для ростовского региона, в отличие от российского общества в целом, характерно формирование особого типа идентичности – идентичности социальных низов. Бедность несомненно воспроизводится, но данные распределения позволяют сделать вывод о том, что социальные лифты на территории Ростовской области функционируют в обоих направлениях, хотя защитных функций больше у представителей высших слоев населения, что конечно же обусловлено наличием у них социальных ресурсов, позволяющих чувствовать себя более уверенно. Уверенность – это одна из субъективных характеристик, объективированная имеющимися социальными ресурсами, которая может спрогнозировать ожидаемую социальную мобильность. Так 45% респондентов в течение года с долей социального оптимизма ожидают восходящую экономическую мобильность, так как думают, что их материальное положение должно улучшиться. Социальный пессимизм в ожидании нисходящей экономической мобильности характерен для 11% жителей области, так как думают, что их материальное положение скорее ухудшится, чем улучшится. А 42% опрошенных ростовского региона считают, что их материальное положение останется без изменений, что под собой может иметь двоякую основу, как конструктивную стабильность, так и деструктивную безвыходность. Для улучшения своего материального положения 23% работают по совместительству в нескольких местах на постоянной основе, 21% – использует любую возможность разовых и временных приработков, 19% опрошенных берут сверхурочную работу или совместительство по основному месту работы. Можно сказать, что доминирует ориентация на самостоятельное решении материальных проблем и конструктивная практика использования своих профессиональных ресурсов. Такие же деструктивные социальные практики, как распродажа накопленного имущества, помощь со стороны и заем денег характерен для 1% : 4% : 9% опрошенных жителей области. Примечателен факт, что лидирующую позицию занимает высказывание «ничего не предпринимаем, так как в этом нет необхо27
  • 28. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ димости», такое отношение к улучшению своего материального положения характерно для 24% респондентов ростовского региона. На сегодняшний день 4% опрошенных плохо оценивают свое положение и статус в обществе, 56% оценивают его удовлетворительно и 39% респондентов оценивают его хорошо. Разрыв достаточно большой, что актуализирует необходимость выявления тех способов, которые могут помочь изменить социальное положение в лучшую сторону. В выборе способов достижения благополучного положения жители Ростовской области поддерживают россиян: тройка лидеров (упорно трудится 91%, самому иметь хорошее образование 90%, нужные знакомства 85%) в ростовском регионе соответствует общероссийским масштабам (88% : 90% : 88%). Второй блок включает в себя такие факторы, как честолюбие, политические связи, происходить из богатой семьи и иметь образованных родителей (37%, 18%, 18% и 16% соответственно). В отношении с факторами, которые не в состоянии помочь улучшению положения, также фиксируется единодушие между жителями области и россиянами: вероисповедание человека 60% и 48%, пол 50% и 37%, место, откуда человек родом, 41% и 31% соответственно. Еще несколько лет назад характер рыночных реформ способствовал распространению в общественном сознании мнения о том, что ни труд, ни уровень образования, ни профессия, ни степень интеллекта не являются источником жизненного успеха (социальное значение имеют скорее родственные и дружественные связи, семейное богатство и определенная степень цинизма), а бедность – это структурная болезнь демократического общества и рыночной экономики. Несмотря на то что связи как разновидность социального капитала несколько ослабила свои позиции, ресурс доверия к социальным сетям все же высок. Так, по мнению жителей Ростовской области, знакомые, родственники и друзья могут помочь в устройстве на хорошую работу, устройстве детей в хорошую школу, при поступлении в хороший вуз и могут способствовать при продвижении по карьерной лестнице. Шансы социальной мобильности определяются возможностью доступа к тем или иным каналам мобильности. Поэтому население Ростовской области болезненно воспринимает следующие существующие неравенства в обществе: 31% отметили неравенство в доступе к хорошим рабочим местам, неравенство в доходах важно для 30%, неравенство в доступе к образованию – 25%, неравенство в возможностях для детей из разных слоев общества фиксирует 21% опрошенных. Одним из основных каналов социальной мобильности является образование, это старт, который определяет перспективы и траекторию будущей жизни. Поэтому 70% респондентов считают, что главным в воспитании детей в современных условиях является хорошее образование. Именно поэтому 37% считают со28
  • 29. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ вершенно несправедливым то, что люди с высокими доходами могут дать своим детям лучшее образование, чем люди с низкими доходами. Апологетами дискриминации в получении лучшего образования выступают только 8% опрошенных. Вопрос о доступности лучшего образования приобретает актуальность ввиду того, что речь идет о перспективах социальной мобильности не только нынешнего, но и последующего поколения. Такая ситуация позволяет говорить о том, что образование как канал социальной мобильности в будущем будет носить эксклюзивный характер, а значит, возможности изменения аскриптивного статуса будут ограниченными, недоступными для большинства. Несмотря на это, родители с оптимизмом смотрят на жизненные перспективы своих детей: 57% считают, что их дети добьются большего, 6% – добьются того же; по мнению 0% опрошенных их дети добьются меньшего, а 31% затруднились сказать, что ждет их детей. Распределение ответов дает возможность предположить, что родители видят своих детей в тех профессиональных сферах, где в первую очередь востребован человеческий капитал. Таким образом, несмотря на то что в последнее время социологами фиксируется закрытие социальных лифтов, в Ростовской области еще сохранилась возможность изменить свое социальное положение. Исследование позволило зафиксировать наличие межгенерацинной восходящей мобильности и отсутствие характерного для российского общества в целом особого типа идентичности – идентичности социальных низов. Образование в массовом сознании до сих пор остается одним из актуальных каналов социальной мобильности, но начинает отмечаться неравный доступ к нему вообще и лучшему образованию, в частности, что позволяет предположить в будущем труднодоступность его как массового канала мобильности. Жители области осознают, что добиться успеха может им помочь упорный труд, в результате чего они готовы постоянно расширять профессиональные знания и навыки для увеличения потенциала человеческого капитала. Но, несмотря на такую установку, социальный капитал в виде связей социальных сетей, сою актуальность не потерял, и в случае необходимости, неформальные ресурсы могут быть востребованы для улучшения социального положения. Особо следует заметить, что жители области с оптимизмом смотрят на перспективы восходящей социальной мобильности своих детей, что определяет набор качеств, которые необходимо воспитывать у подрастающего поколения. Заключение Вопрос о причинах бедности как социального явления позволяет дифференцировать три модели оценок: а) стигматизирующая, б) нейтрально-сочувствующая и в) патерналитсткая. Среди общероссийских 29
  • 30. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ оценок имеется четко выраженная лидирующая группа, ответы которой классифицируют бедность как явление, обусловленное социально-дезадаптивными качествами самих бедных. Среди жителей Ростовской области преобладает совсем иной подход, который и объясняет различия в ценностном отношении к бедности. В целом жители региона объясняют бедность уже структурными и институциональными противоречиями: безработица, социальная политика, семейные сложности. Среди бедных же слоев Ростовской области эта тенденция еще более усиливается. Основными причинами своего бедственного положения эти люди видят плохую социальную политику, низкий уровень развития экономики в регионе. Несмотря на такую градацию оценок, в Ростовской области наблюдается в целом больший уровень толерантности по отношению к богатым и меньший уровень толерантности по отношению к бедным (или можно сказать, что люди к ним относятся более индифферентно). В общем случае это должно свидетельствовать, все-таки, о меньшем социальном расслоении в регионе и приближенности средних доходов, наиболее распространенного образа жизни к приемлемым для региона стандартам. Распространенность бедности как социального явления в регионе можно оценить в долю от 12 до 18% населения, что в целом является достаточно неплохим результатом. Большая же часть населения относит себя к материально среднеобеспеченным (60%). С другой стороны, вопрос на оценку распространенности бедных среди друзей и знакомых респондентов дает еще больший показатель – лишь 38% опрошенных указали на то, что среди их окружения нет бедных семей. Эта цифра говорит не о масштабах явления, а об условной частоте контакта «бедных» и респондентов. И тем не менее, она фиксирует амбивалентный характер восприятия бедности как социального и личного явления. Для увеличения семейного дохода жители Ростовской области охотно используют дополнительные возможности заработка. В основном, как и по России в целом, речь идет о работе по совместительству на постоянной основе или сверхурочной работе. Сельское население в полной мере использует стратегию самообеспечения продуктами питания. Достаточно распространенной является стратегия временных и разовых заработков. Опрос показывает, что население в целом не хотело бы использовать заемные деньги; более предпочтительным вариантом считается найти дополнительный доход, нежели занимать деньги или просить помощи. В отличие от среднестатистических россиян, жители южного региона в большей степени ориентированы на обретение интересной работы, дающей человеку шанс реализоваться и применить на практике имеющиеся способности. Как хорошую ситуацию на работе оценивают 38% жителей Ростовской области (33% россиян), удовлетворительную – 30
  • 31. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ 51%, плохую – 10% (57% и 9% соответственно). Большинство респондентов работает стандартную рабочую неделю. Относительная устойчивость рынка труда Ростовской области и в целом социальных условий для бедных слоев населения подтверждается тем, что большинство респондентов (81%) не оказывались в критической ситуации, когда бы они нигде не работали и не учились больше трех месяцев подряд. Причина такого положения в основном в направленности политики властей, акцентированной на сохранение рабочих мест любой ценой. Это создает давление на бизнес, но обеспечивает некоторую стабильность для самих работников, относящихся к категории бедных. Понимая, что причиной бедности в России выступает также плохое образование, низкая квалификация, родители главным в воспитании детей в современных условиях считают «дать хорошее образование» (70%), и только потом, за необходимостью привить организованность, самодисциплину и трудолюбие (46%). С другой стороны, возможно именно поэтому 37% считают совершенно несправедливым то, что люди с высокими доходами могут дать своим детям лучшее образование, чем люди с низкими доходами. С этими воспитательными установками коррелирует и мнение опрошенных об условиях достижения жизненного успеха и благополучного положения в обществе: умение трудиться и иметь хорошее образование были названы важнейшими среди них. Высоко также оценены такие позиции, как «иметь нужные связи» и «быть честолюбивым». Наличие безработных и инвалидов в составе домохозяйств значительно повышает для россиян вероятность попадания в число бедных, так как помимо фактора иждивенческой нагрузки дополнительной статьей расхода для уровня жизни данных групп населения значимыми оказываются различные виды вынужденных расходов на медицинское обслуживание и лекарства. И хотя эти дополнительные расходы не учитываются в России при расчете прожиточного минимума, они существенно влияют на реальный уровень жизни семьи и ее социальное и физическое самочувствие, что немаловажно для благополучия семьи и общества. По мнению респондентов, жизненные возможности богатых и бедных существенно различаются. Даже не касаясь неизбежных разрывов в потребительских стандартах и предпочтениях, респонденты обращают внимание на доступ к системе образования, здравоохранения и судебной системе. Как показало исследование, доступ к медицинским услугам в России является серьезной проблемой для многих жителей Ростовской области: на индивидуальном уровне неравенство доступа к медицинской помощи оказалось самым болезненным типом из существующих в современной России типов неравенств, в то время как для общества в целом самым болезненным типом неравенства был признан тип «неравенство доходов». 31
  • 32. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Примечания Annotation 1. Волков Ю.Г., Черноус В.В., Сериков А.В., Барков Ф.А., Гвинтовкин А.Н., Барбашин М.Ю., Ростовская область: двадцать лет реформ глазами жителей // Гуманитарий Юга России. 2012. № 1. 2. Волков Ю.Г., Барбашин М.Ю., Барков Ф.А, Верещагина А.В., Посухова О.Ю., Сериков А.В., Черноус В.В. О чем мечтают жители Ростовской области. Краткие результаты социологического исследования // Гуманитарий Юга России. 2012. № 3. 3. Бедность и неравенства в современной России: 10 лет спустя. Аналитический доклад ИС РАН. М., 2013. 1. Volkov Y.G., Chernous V.V., Serikov A.V., Barkov F.A., Gvintovkin A.N., Barbashin M.Y. Rostov region: twenty years of reform through the eyes of residents // Humanities of the South of Russia. 2012. № 1. 2. Volkov Y.G., Barbashin M.Y., Barkov F.A., Vereshchagina A.V., Posuhova O.Y., Serikov A.V., Chernous V.V. What dream of residents of Rostov region. Brief results of the survey // Humanities of the South of Russia. 2012. № 3. 3. Poverty and inequality in modern Russia: 10 years later. Analytical report IS RAS. M., 2013. 32
  • 33. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ УДК 323 А.В. Понеделков, А.М. Старостин, Л.Г. Швец A.V. Ponedelkov, A.M. Starostin, L.G. Shvets СОВРЕМЕННАЯ ЭЛИТОЛОГИЯ: КОГНИТИВНЫЙ ДИСКУРС MODERN ELITOLOGY: THE COGNITIVE DISCOURSE В статье проводится когнитивный анализ такого нового междисциплинарного научного направления, как элитология. Выделены основные когнитивные ее уровни: философскопарадигмальный, доктринальный, прикладной. Обсуждается новый для постнеклассической методологии аспект – экспериенциальный. Освещены основные результаты элитологических исследований, полученные в рамках ростовской научно-элитологической школы в результате теоретических и эмпирических исследований (включая панельные замеры) в течение 20 последних лет. Ключевые слова: элитология, когнитивный подход, элитологическая парадигма, протоэлитное сообщество, экспериенциальный подход, методологическая референтность. The article deals with the cognitive analysis of such a new disciplinary area as elitology. The article reveals its main cognitive levels: philosophical and paradigmatic, doctrinal, applied. It discusses a new aspect for post neoclassical methodology – experiential one. The article illustrates the main findings of elitological studies, which were achieved within Rostov scientific School of elitology as a result of theoretical and empirical studies (including panel measurements) during the last twenty years. А.В. Понеделков доктор политических наук, профессор, Заслуженный деятель науки РФ, заместитель A.V. Ponedelkov Doctor of Political Sciences, Professor, Honored Worker of Science, Deputy Director of Key words: elitology, cognitive approach, elitological paradigm, experiential approach, methodological reference. 33
  • 34. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ директора Южно-Российского институтa Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ (г. Ростов-на-Дону) E-mail: ponedelkov@skags.ru the South-Russian Institute of the Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration (Rostov-on-Don) А.М. Старостин доктор политических наук, профессор, заместитель директора Южно-Российского институтa Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации (г. Ростов-на-Дону) E-mail: urif.ranh@mail.ru A.M. Starostin Doctor of Political Sciences, Professor, Deputy Director of the South-Russian Institute of the Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration (Rostov-on-Don) Л.Г. Швец доктор политических наук, профессор кафедры государственного и муниципального управления Южно-Российского института Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации (г. Ростовна-Дону) E-mail:dispolit@skags.ru L.G. Shvets Doctor of Political Sciences, Professor of Department of State and Municipal Management of South-Russian Institute of the Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration (Rostov-on-Don) © Понеделков А.В., Старостин А.М., Швец Л.Г., 2013 © Ponedelkov A.V., Starostin A.M., Shvets L.G., 2013 E-mail: ponedelkov@skags.ru E-mail: urif.ranh@mail.ru E-mail:dispolit@skags.ru В современном глобализирующемся мире и научном познании быстро растет интерес к элитам. Прежде всего, к политическим, административным, бизнес-элитам, интеллектуальным, военным, элитному слою СМИ и элитам новых, нарождающихся креативно-инновационных областей деятельности. Данный интерес, как и любое современное серьезное намерение и предприятие выражается прежде всего в научном и, шире говоря, аналитическом дискурсе: появились и быстро развиваются элитологические исследования в политологии, социологии, психологии и других отраслях знания. Что позволяет также утверждать, что и сами элитологические исследования не только включены в процесс научно-предметной дифференциации, но в них наметились и интеграционные течения. Это позволило нам прийти к утверждению, что «комплексной научной дисциплиной, все более претендующей на самостоятельный статус, является элитология» [1, c. 217–218]. В дальнейшем развитии элитологии важное место отводится когнитивному дискурсу – сборке целостной модели элитологии, включающей основные ее когнитивные уровни и аспекты: парадигмальнофилософский, доктринальный, прикладной, экспериенциальный. Проанализируем их вкратце. 34
  • 35. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Философско-парадигмальный уровень. Философия элитологии, определяя ее в первом приближении, это социально-когнитивная область, основывающаяся на принципах приоритетного направляющего воздействия на процессы изменений социального бытия со стороны «продвинутых», выделяющихся интеллектуальными и волевыми качествами социальных групп-элит (сильная формулировка). Либо – это принцип возможности влияния на усложняющееся социальное развитие, в перспективе все усиливающееся, элитных групп, опирающихся на осознанно развиваемые и культивируемые, усложняющиеся духовные практики (социальная демиургия при посредстве социальной цефализации). Анализ данной социально-гуманитарной позиции, философской по звучанию, опирается на предпосылки элитистской или элитологической парадигмы, контуры которой уже просматриваются в ряде областей социально-гуманитарного знания (политологии [2, c. 258–266], социологии, истории, психологии). Методологическая база элитологической парадигмы связана с известной в политической и социальной философии оппозицией элитарного и эгалитарного начал. Дилемма «элитизм-эгалитаризм» является основополагающей для философии и обществознания. Их противостояние прослеживается на протяжении многих веков в истории философской мысли и общественного сознания. Эгалитаризм исходит из идеи равенства имущественного положения, социальных возможностей или результатов деятельности. Эгалитаризмом пронизано христианское вероучение. Светский эгалитаризм получил широкое распространение, начиная с буржуазных революций (Г. Бабеф, Ж.-Ж. Руссо и др.). Не случайно Ницше не видел большой разницы между идеологией французской революции и социализмом, с одной стороны, и христианством – с другой, которые он считал тождественными по духу и пронизанными «рабской моралью». Эгалитаризм находит свое обоснование, выделяя антропологические, ценностно-гуманистические, этические, экологические и иные основания. В них включены такие параметры человеческого (индивидуального и социального) бытия, как альтруизм и забота о ближнем, идентификация с другими, солидарность и склонность к общежитию в составе крупных социальных организаций, неустойчивость конфликтующих крупных социальных организаций и др. Влияние разных форм эгалитаризма приводило к утверждению различных форм демократического устройства и системы демократических ценностей. Отступления от этих форм, аристократизация, в особенности в условиях высокой общественной динамики и массовой социальной стандартизации, приводили к «восстанию масс» и утверждению эгалитаризма в масштабе целых государств и сообществ государств. 35
  • 36. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Элитистские идеи и установки, вплоть до конца XIX в., развивались в рамках социально-философских концепций (Платон, Конфуций, Т. Карлейль, Ф. Ницше). В конце XIX – начале XX в. начинает формироваться элитология как научное направление (Г. Моска, В. Парето, Р. Михельс, П. Сорокин, Н. Бердяев и др.). Элитизм основан на утверждении о естественном антропологическом, интеллектуальном, социальном неравенстве людей и их неизбежном расслоении на группы, среди которых доминирующая роль, несмотря на действие сдерживающих социальных механизмов, так или иначе отходит немногочисленной (2–5%) аристократической (или меритократической) группе, определяющей путем властного воздействия или иных форм воздействия, пути развития общества. Наличие руководящего или «правящего класса» обусловлено прежде всего все возрастающей ролью управленческой деятельности в обществе и неравными способностями и склонностями (желанием участвовать) различных людей в этой сфере. Любая эгалитаристская вспышка в обществе заканчивается элитарным переделом, а «восстание масс» сменяется «восстанием элит» или «восстанием меньшинств». Постоянная конкуренция и взаимная дополнительность элитизма и эгалитаризма побуждают к более глубоким поискам оснований человеческой природы и изучению переходных состояний («мягкий элитизм», «ограниченная демократия»). Российская социально-историческая практика дает для этого обширный материал. Следует подчеркнуть, что сам элитологический подход сформировался еще в конце XIX – начале XX в. в острой методологической полемике и оппозиции к марксистской методологии. Да и в первой половине XX в. он в социально-гуманитарном познании был недостаточно востребован. Эгалитарские и массово-демократические ценности оказывали мощное мировоззренческое воздействие как на формирование фундаментально-теоретических подходов (конфликтологический, бихейвиористский, системный и структурно-функциональный), так и приложений к системе социального управления. Поворот во второй половине XX в. от «восстания масс» к «восстанию меньшинств» [3; 4] произвел методологическую ревизию и на парадигмальном уровне социально-гуманитарного знания, что вновь востребовало элитологический подход и заставило иначе взглянуть на движущие механизмы всего общества. Как подчеркивает один из ведущих современных элитологов Д. Хигли: «Иными словами, можно ожидать, что в последующие годы элиты в демократиях усвоят более осознанную элитистскую систему взглядов. Для тех, кто придерживается возвышенного эгалитарного видения демократии, это неутешительная картина, но я думаю, что она вероятна» [5, c. 31]. 36
  • 37. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ В этом ключе конечно важно осознание таких компонетов парадигмы, как базовые принципы и регулятивы исследований, фундаментальные концептуальные положения, выводы и следствия, интерпретирующие все стороны политического процесса, а не только связанные непосредственно с предметом элитологического познания. Прежде всего нужно указать на систему принципов элитологии (социальной и антропологической детерминации элит; цивилизационного своеобразия элит; циркуляции элит; олигархизации элит и др.), отметив, что одна из первых попыток их систематизации и обоснования была предпринята нами еще в середине 90-х гг. ХХ в. и в последующем развита [6, c. 17–21; 7, c. 42–46]. Доктринальный уровень элитологии требует отдельного обсуждения, поскольку и достаточно концептуально разнообразен, и теоретически многослоен. В цитировавшейся выше работе Дж. Хигли обсуждаются концепты собственно теоретического слоя. Однако следует говорить, в сопряжении с этим, и о контексте. Прежде всего философском контексте, в котором содержатся важные, сопряженные с теоретической элитологией предпосылки и который в последнее время стал быстро развиваться, о чем речь уже шла выше. Что касается конкретизации философско-элитологического контекста и его воплощения в конкретный теоретико-элитологический дискурс, то речь может идти о той или иной коллективной или авторской элитологической концепции. При обозрении тех из них, которые появились в нашей элитологической мысли и получили известность: концепция региональных элит Санкт-Петербургской и Ростовской научных элитологических школ, концепция этнократических элит М.Х. Фарукшина, концепция социально-управленческих типов взаимодействия элит А.Е. Чириковой и Н.И. Лапиной, культурно-исторических типов элит О.В. ГаманГолутвиной или концепция ценностной обусловленности деятельности элит А.К. Магомедова, – практически везде просматривается не только выход в широкий социально-политический контекст, но и достаточно конкретная характеристика российских политических процессов того или иного исторического периода. Иными словами мы имеем дело и с конкретно-теоретическими, и с парадигмальными элитологическими конструктами, в совокупности создающими содержательный образ российской политики, реконструированной с позиций элитологии. Что касается мировой элитологии и, прежде всего, политической элитологии, то здесь фигурируют две базовые элитологические доктрины: иерархическая (Р. Миллс) и полиархическая (Р. Даль). В российской элитологии присутствует свой вариант, фиксирующий разнообразие моделей взаимодействия элит, который может быть обозначен как полицентрическая. 37
  • 38. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Кроме того, следует говорить и о том, что в западной политологии и политической социологии доминирует институциональная (неоинституциональная) доктрина в элитологических исследованиях, в то время как в российской элитологии, отталкиваясь от институтов, в итоге апеллируют к лидерам и лидерским командам, отчетливо сознавая слабость российских политических институтов и их достаточно формальную роль в элитогенезе. Такого рода доктринальная амбивалентность порождает инструментальную и экспертную амбивалентность в процессе операционализации концептов. Часть российского элитологического научного и экспертного сообщества исходит из институциональной идентификации российских элит. Другая часть идентифицирует их в качестве неполноценных элит и антиэлит. С нашей точки зрения, более доктринально-репрезентативной выглядит позиция о незавершенности процессов институционализации элитогенеза, обозначая российские элиты в качестве протоэлитных сообществ. Более адекватной моделью в этом случае будет все же полицентричная модель элит в многосоставном российском обществе. В целом можно говорить о разработке и апробации элитологической исследовательской парадигмы (т.е. объяснительной элитологической схемы, востребующей все многообразие и динамику политических процессов). В нашей авторской версии основные ее положения могут быть изложены в следующем виде: – в условиях российских трансформационных процессов место властного и управленческого воздействия, сфокусированного прежде в идеократической номенклатурной системе, заняло элитное сообщество, главным центром влияния в котором заняла современная административнополитическая элита; – наблюдается элитократизация, обособление элит от общества и максимальная концентрация в их руках средств влияния и материальных ресурсов; – сохраняются различные источники элитогенеза (бюрократический, этнический, милитократический, экономический, интеллектуальноинформационный, криминальный); – сохраняются попытки утверждения административно-политической элиты в качестве доминирующего центра; – сохраняется преобладание либо паритет интересов глобальных центров влияния в организации деятельности отечественных элит; – продолжается фактическая децентрализация социального управления на общегосударственном уровне; снижение возможностей самоорганизации и самоуправления – на местном уровне; преобладание ситуативных подходов в политическом управлении; 38
  • 39. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ – продолжает иметь место теневизация общественных и политических отношений, формирование устойчивой публично-неформальной структуры социальных отношений; – современные элиты по сравнению с 90-ми гг. менее гетерогенны по своим политико-идеологическим ориентациям, они более четко идентифицируют свои интересы в системе государственных целей и приоритетов; более подготовлены к современному публичному политическому дискурсу [8]. К прикладному аспекту следует отнести значительное число разработок социологического и психологического характера, осуществляющих замеры мотивации, уровня идентичности, сплоченности, ценностных ориентаций, проблемно-поведенческих лакун в элитном слое. Прежде всего это работы мониторингового и диагностического характера, исходящие из той или иной общепринятой или авторской элитологической концепции. Основываясь на таких прикладных разработках, предлагаются рекомендации и программы совершенствования управленческой деятельности руководящего административно-политического слоя, бизнес-слоя и других элитных групп. В нашей собственной исследовательской деятельности был реализован ряд социологических проектов в области элитологии [9; 10]. В частности, в 2007, 2009, 2013 гг. проведены опросы населения и разных категорий экспертов панельно. Региональные элиты в зеркале экспертного и общественного мнения в последние 5-6 лет выглядят достаточно стабильно. Тем не менее обозначим выявленные позиции и тенденции. Выявленные тенденции проявлены не только в данном, но и в более ранних опросах населения и экспертов по аналогичной методике. Они обозначились и устойчивы по меньшей мере последние пять-шесть лет, что, скорее, свидетельствует об устойчивой диспозиции в системе «население» – «элиты», «власть» – «население». Анализ содержательных оценочных позиций, проявившихся в последние годы, показывает заметное расхождение в оценках состава и деятельности элит по оси «сущее – должное». Сущее – это достаточно низкая оценка деловых и человеческих качеств элитного сообщества и очень низкая – гражданских. Обозначился острый запрос на элиту гражданственную, профессиональную, сформированную по заслугам и достижениям, чутко реагирующую на интересы и запросы общества. Наличие таких устойчивых «ножниц» в оценочном контексте свидетельствует о существенных предпосылках делегитимизации власти, которая может проявиться в острой форме. Пути и механизмы коррекции состава и деятельности элит в целом известны, но блокируются рядом влиятельных групп внутри самого элитного сообщества. Надежды на разблокирование таких действий респон- 39
  • 40. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ денты возлагают прежде всего на высших руководителей страны, которые смогут реформировать и систему управления, и кадровую политику. Значительный интерес представляет сопоставление полученных данных с результатами, которые были получены нами почти 20 лет тому назад [11]. Несмотря на существенное сходство использованного инструментария, полностью корректного сопоставления здесь добиться сложно, но ряд тенденций общего плана высвечивается достаточно отчетливо. Прежде всего, обращают на себя внимание изменения в источниках формирования состава элит и их управленческом опыте. За прошедшие 20 лет произошло обновление региональных элит. От рычагов управления постепенно ушла основная ее страта, получившая первичный управленческий опыт в партийно-советской системе. Она замещена людьми, получившими первичный опыт, работая уже в структурах современной администрации. По экспертным оценкам представителей самой региональной элиты, удельный вес последней страты вырос почти вдвое, достигнув более 35% от общего состава. Он почти уравновесил слой управленцев, получивших серьезную закалку на партийно-советской и комсомольской работе (в настоящее время их около 30%). В то же время слой, прошедший управленческую социализацию в прежней социально-политической системе, за прошедшее десятилетие сократился почти в два раза. Показательно и то, что серьезно ослаблены составляющие технократического влияния на региональное управление. Если в 1993 г. более 27% опрошенных указывали на производственный опыт как на серьезную школу управления, то уже к 2009 г. таких осталось не более 16,5%. Это подтверждается и данными об образовании. Впервые за 15 лет численность представителей элиты с базовым гуманитарным образованием превысила число тех, кто имеет техническое и естественно-научное образование. Да и сведения о востребованности тех или иных блоков знаний свидетельствуют о том же. Если в 1993 г. около половины опрошенных указывали на недостаточную компетентность в сфере экономики и права, то в настоящее время таковых насчитывается менее 25%. В то же время выросла значимость таких блоков, как информационное обеспечение руководства и искусство делового общения. Существенно изменилась за 15 лет оценка представителями региональной элиты основных «центров власти» в регионе. Если ранее первая тройка выглядела так («кому реально принадлежит власть в регионе?»): «коррумпированная часть аппарата управления – мафия, криминальные структуры – глава региональной администрации», то сейчас это: «глава администрации – богатые люди, коммерсанты, банкиры – коррумпированная часть аппарата управления». Причем оценка влияния такого «центра власти», как глава администрации, возросла за десятилетие в 2,5– 3 раза (превысив 50%). В то же время оценка влияния регионального за40
  • 41. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ конодательного органа мало изменилась, сохранившись на уровне 9–10%. При этом в последние 3–4 года еще более ослабла. Существенно (в 4– 5 раз) снизилась оценка влияния прежней партноменклатуры. Это выразилось и в оценке источников формирования современной региональной элиты, где бывшей партноменклатуре уделяют свое внимание менее четверти опрошенных. Произошли и значительные подвижки в представлениях о ценностно-идеологической направленности современного политического руководителя. Таким образом, за прошедшие 20 лет региональные элиты значительно обновились и в структурном, и в деятельностно-стилевом, и в ценностном измерениях. В то же время произошла апробация и оценка силовой составляющей политических элит в роли политических лидеров и руководителей, которая дала противоречивые результаты, но, скорее всего, носила тактический характер. Вместе с тем региональной бюрократии так и не удалось создать устойчивые механизмы рекрутирования административно-политической элиты. Ими не стали ни новая партийная система, ни сама система административной карьеры, ни силовые структуры. Сопоставляя представления экспертов и населения, следует отметить, что ранжирование уровней знания о различных элитах у экспертов в целом идентично представлениям населения; это же можно сказать и об их оценках «центров власти и влияния» на региональном уровне. Единое мнение населения и экспертов выражается формулой: власть принадлежит «команде регионального главы и прикормленному бизнес-элитой чиновничеству». Сама бизнес-элита региона занимает третье место и давно уже поняла как степень своего реального влияния на власть, так и то, что выше ей не подняться. Что касается демократического компонента властных структур, которые избираются населением (региональные законодательные собрания, региональные отделения партий), то и население, и эксперты отводят им еще более скромные позиции. Несколько расходятся позиции населения и экспертов в оценках ближайшей перспективы во взаимодействии элит между собой и с населением. Если у населения надежда на то, что к его запросам и пожеланиям правящие элиты будут внимательно прислушиваться, еще не умерла (на это надеется около 40% опрошенных – и это первая ранговая позиция), то для экспертов более существенными проявлениями выступают «лояльность режиму» (20%) и «профессионализм» (18%). При этом в опросах 2013 г. эти позиции значительно изменились: «лояльность» – пошла вверх, а профессионализм – вниз. Что касается ориентации на интересы граждан, то оценки экспертов очень близки к оценкам запросов на профессионализм. 41
  • 42. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Впрочем, внутри первой ранговой тройки и у населения, и у экспертов различия незначительны. Это подтверждается и в ответах на вопрос: «Каким основным требованиям должна удовлетворять элита?». Здесь и население, и эксперты единодушны и проранжированные оценки первого ряда выражаются тетрадой: «Профессионализм – образованность – высокая нравственность – патриотизм». Правда, население отводит профессионализму гораздо больший удельный вес (около двух третей опрошенных), нежели эксперты (22%). Но и та, и другая категории отводят данному качеству первое место. Что же нужно сделать для улучшения качественного состава элит? Респонденты указывают на механизмы кадровой политики и культурнообразовательные факторы: а) конкурсный отбор на основе профессионализма и компетентности (55%); б) повышение образовательного уровня (47%); в) продуманная кадровая политика под контролем центра и администрации федерального округа (46%). Эксперты фактически разделяют такой подход. Однако граждане ясно понимают, что желаемые изменения произойдут не сразу. Отвечая на вопрос «Какие факторы в ближайшем будущем будут определять прочность пребывания в высших эшелонах власти?», они демонстрируют вполне реалистический подход: а) умение защищать интересы населения; б) лояльность политическому режиму; в) умение поддерживать неформальные отношения с центром. Наряду с этим направлением в области прикладных элитологических исследований и разработок, в которых мы имеем неплохие заделы, предметом изучения также выступают: административное реформирование; работа с резервом административно-управленческих кадров и элитная кадровая политика, а также элитная образовательная политика. Необходимость в разработке последней отчетливо проявилась в последние годы, когда за более чем 20 лет постсоветских преобразований доставшиеся от прежней системы ресурсы оказались практически исчерпаны, а новые, основанные на человеческом капитале, не наработаны. Более того, касательно элитной эволюции новое постсоветское общество оказалось малоприспособленным для перехода к меритократическим подходам в формировании элит. И, как справедливо отмечает известный отечественный социолог О.И. Шкаратан: «Можно сказать, что сложилось медитократическое общество, где власть принадлежит людям со средними интеллектуальными возможностями, что не позволяет вести общество за собой» [12, c. 434]. Останавливаясь на вопросах элитного образования применительно к административно-политическим элитам как недостаточно изученной и проработанной для современной России проблеме, обратим внимание на 42
  • 43. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ две базовые тенденции: ориентация на более ранний элитный отбор и организацию элитной социализации и ориентация на непрерывное элитное образовательно-консультативное сопровождение управленческой деятельности на всем ее протяжении. Решение указанных проблем позволило бы уже в краткосрочной перспективе подготовить обоснованные предложения по глубокому реформированию образовательной системы, работающей с элитным управленческим слоем, и повысить качество государственной управленческой деятельности. Применительно к исследованию элит очень важными, как говорилось уже выше, выступают методологические условия организации исследовательского процесса. Прежде всего следует подчеркнуть, что философские и парадигмальные предпосылки в элитологии имеют здесь, как в отрасли гуманитарного знания, существенно большее значение, нежели в привычных для естествознания объектоцентрических методологических подходах и схемах [13]. Здесь на выстраивание элитологического знания оказывают воздействие субъекто-центрические концепты («смысл», «интерпретация», «понимание», «контекст», «дискурс» и др.). Это тем более понятно, что сама элитология выстраивается по-преимуществу в русле не объективно-нормативного или объективированного знания о социальнополитических и экономических процессах, а субъективированных, проектно-телеологических, диссизиональных представлений об истории, структуре и современных изменениях социальной реальности. Подчеркивая влияние герменевтических подходов в политике, известный исследователь проф. И.А. Василенко вполне справедливо подчеркивает: «…реальное бытие политических фактов не физическое, а символическое, а следовательно, интерпретируемое. Категория значения здесь не сводится к категории бытия. Поэтому в политике интерпретация символов предшествует собиранию фактов, и без такой интерпретации приблизиться к картине политического мира нельзя. Факты политической истории непрерывно включены в герменевтическое поле» [14, c. 114]. Иными словами, выдвигая те или иные построения в качестве нового знания, достоверного знания, мы обосновываем их, не руководствуясь привычными объектоцентристскими методологическими условиями верифицируемости, фальсифицируемости, вписывания в схему корреспондирования знания и объективной реальности, а обращаясь к схеме когеренции нового знания устоявшейся парадигмальной модели, дискурсу, что и обозначается понятием «релевантность». Это тем более актуально при весьма различных парадигмальных подходах в элитологии: институциональных и поведенческих, ценностных или ориентированных на парадигму человеческого капитала [15; 16; 17]. Релевантным выступает зна- 43
  • 44. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ние, вписанное в разные парадигмальные системы. Однако сами эти системы должны быть достаточно структурированными изнутри. Таким образом, не только от качества и объема эмпирической базы зависит продуктивное продвижение элитологических исследований, но и от ряда других составляющих и уровня их взаимосвязей, взаимодействий. Важным, но недостаточно разработанным в элитологии выступает экспериенциальный аспект. Он обозначен в современной эпистемологии и философии науки в связи с изучением влияния рациональных, внерациональных и контекстуальных факторов, неотделимых от деятельности субъекта: «Экспериенциальный подход учитывает опыт взаимодействия субъекта с объектом, особенности всех уровней познания – эмпирического, теоретического и обыденного… Таким образом, наука получает новый аспект видения субъекта со стороны анализа процессов восприятия и концептуализации им мира и реализации этого опыта в языке» [18, c. 57–58]. Применительно к элитологическим исследованиям данный аспект был обозначен нами еще в первых изданиях учебных курсов и научных разработок, посвященных политической элитологии [19; 20], в качестве принципа методологической референтности. Обсуждая сложности элитологических исследований, в особенности российских, где изучаемый объект погружен в существенной мере в паутину неформальных и теневых связей, мы еще в конце 90-х гг. отметили, что все эти сложности подхода к объекту компенсируются тем жизненным опытом, который имеет исследователь, погруженный в политико-административную среду: многолетнее «включенное наблюдение» за деятельностью элиты; биографический метод, применяемый к субъектам региональной элиты, которых исследователь знает и чувствует в течение многих лет; герменевтические и семантические расшифровки текстов и действий политических руководителей Центра и различных регионов, выявляющие подлинные мотивы, а не прикрываемые социальной мимикрией; понимание степени серьезности намерений лидеров и умение отличать их от политической игры, рассчитанной на восприятие дальнего окружения и масс населения, – без этого трудно сейчас интерпретировать эмпирические данные, полученные в анкетных опросах или контент-анализе. Наиболее референтными для элитологов в этом плане источниками являются: информированные и давно работающие с политиками журналисты; эксперты – представители элиты, склонные к рефлексии и аналитической деятельности; сами элитологи, последовательно (а не эпизодически) отслеживающие политические и административные элиты [21, c. 217–218; 22]. При построении источниковой и методической базы эмпирических исследований в современной элитологии место репрезентативности занимают методологические требования референтности и релевантности [23]. 44
  • 45. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Несколько в другом ракурсе рассмотрел проблему экспериенциальности в элитологии Дж. Хигли. Он обратил внимание на значимость опыта исследователя в процессе теоретических обобщений эмпирических данных: «Очередные исследования общественного мнения, эксперименты в области поведения, измерения, таблицы данных, математические уравнения и т.п. позволяют нам приблизиться к пониманию того, что является возможным в политике, не больше, чем такой эмпиризм способствовал первоначальному развитию биологии и физики. Прогресс в развитии современной науки, так же как и в античной философии, зависит от творческих и рациональных интеллектуальных усилий ее наиболее выдающихся представителей» [5, c. 31]. Дальнейшая разработка обозначенных нами областей, касающихся развития элитологического знания и познания как сложной многоуровневой и разноплановой системы, позволяет сделать новые шаги к формированию конструктивной и авторитетной отечественной элитологии. Примечания Annotation 1. Ашин Г.К., Понеделков А.В., Старостин А.М., Кислицын С.А. Основы политической элитологии. М.: Книжный дом «Либроком», 2013. 2. Старостин А.М. Элитологическая парадигма в политической науке // Старостин А.М. Философские инновации: концепция и основные сферы проявлений. Ростов н/Д: Изд-во СКАГС, 2009. 3. Московичи С. Век толп. М., 1998. 4. Лэш К. Восстание элит и предательство демократии. М., 2002. 5. Хигли Дж. Элиты, внеэлитные группы и пределы политики: теоретический ракурс // Элиты и общество в сравнительном измерении. М.: РОССПЭН, 2011. 6. Понеделков А.В., Старостин А.М. Введение в политическую элитологию. Ростов н/Д, 1998. 7. Старостин А.М. Эффективность деятельности государственной власти и управления (элитологический аспект). Ростов н/Д, 2005. 1. Ashin G.K., Ponedelkov A.V., Starostin A.M., Kislitysn S.A. Foundations of Political elitologii. M.: Book House «Librokom», 2013 . 2. Starostin A.M. Elitologicheskaya paradigm in political science // Starostin A.M. Philosophical innovation: the concept and the main areas of manifestations. Rostov-on-Don, 2009. 3. Moscovici S. Century crowds. M., 1998. 4. Lash K. Rise elites and the betrayal of democracy. M., 2002. 5. Higley J. Elites vneelitnye groups and policy limits: a theoretical perspective // Elites and society in comparative terms. M., 2011. 6. Ponedelkov A.V., Starostin A.M. Introduction to Political elitologii. Rostov-on-Don, 1998. 7. Starostin A.M. Effectiveness of state power and administration (elitologichesky aspect). Rostov-on-Don, 2005. 45
  • 46. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ 8. Элиты и будущее России: взгляд из регионов (Вып. 1). Ростов н/Д, 2007. 9. Понеделков А.В., Старостин А.М., Лысенко В.Д. и др. Государственное и муниципальное управление социальными и политическими процессами в регионе: общественное мнение и экспертные оценки. Ростов н/Д: Изд-во СКАГС, 2010. 10. Понеделков А.В., Старостин А.М., Лысенко В.Д. и др. Региональные административно-политические элиты России: двадцать лет постсоветской эволюции (социологический анализ). Ростов н/Д: ЮРИФ РАНХиГС, 2012. 11. Административно-политическая элита региона (социологический анализ). Ростов н/Д, 1995. 12. Шкаратан О.И. Социология неравенства: теория и реальность. М.: Изд-во ВШЭ, 2012. 13. Старостин А.М. Философия элитологии: статус научного направления и базовые проблемы // Философия элитологии. Сб. науч. трудов. Ростов н/Д: Дониздат, 2013. 14. Василенко И.А. Сравнительная политология. М.: Изд-во Юрайт, 2009. 15. Властные структуры и группы доминирования / под ред. А.В. Дуки. СПб: Интерсоцис, 2012. 16. Элиты и общество в сравнительном измерении / под ред. О.В. Гаман-Голутвиной. М.: РОССПЭН, 2011. 17. Человеческий капитал российских политических элит. Политико-психологический анализ / под ред. Е.Б. Шестопал. М.: РОССПЭН, 2012. 18. Масалова С.И. Когнитивный и экспериенциальный подходы в современной парадигме философии науки // Философия и наука: проблемы развития и преподавания. Ростов н/Д: Изд-во СКАГС, 2009. 8. Elite and the future of Russia: a view of the regions (First Issue). Rostovon-Don, 2007. 9. Ponedelkov A.V., Starostin A.M., Lysenko V.D. and other. State and municipal management of social and political processes in the region: public opinion and expertise. Rostov-on-Don, 2010 . 10. Ponedelkov A.V., Starostin A.M., Lysenko V.D. and other. Regional administrative and political elites in Russia twenty years of postSoviet evolution (sociological analysis). Rostov-on-Don, 2012 . 11. Administrative and political elite of the region (sociological analysis). Rostov-on-Don, 1995 . 12. Shkaratan O.I. Social inequality: theory and reality. M., 2012. 13. Starostin A.M. Elitologii philosophy: the status of scientific directions and basic problems // Philosophy elitologii. Sat scientific. Works. Rostovon-Don, 2013. 14. Vasilenko I.A. Comparative Politics. M., 2009. 15. Power structures and group dominance / Ed. A.V. Duque. St. Petersburg, 2012. 16. Elites and society in comparative measurement / Ed. O.V. GamanGolutvina. Moscow, 2011. 17. Human capital of the Russian political elite. Political and psychological analysis / ed. E.B. Shestopal. M., 2012. 18. Masalova S.I. Cognitive and eksperientsialny approaches in contemporary philosophy of science paradigm // Philosophy and Science: Development and teaching. Rostov-on-Don, 2009. 46
  • 47. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ 19. Понеделков А.В., Старостин А.М. Введение в политическую элитологию. Ростов н/Д.: Изд-во СКАГС, 1998. 20. Ашин Г.К., Понеделков А.В., Старостин А.М. Основы политической элитологии. М.: ПРИОР, 1999. 21. Ашин Г.К., Понеделков А.В., Старостин А.М., Кислицын С.А. Основы политической элитологии. Изд. второе. М.: URSS, 2013. 22. Понеделков А.В., Старостин А.М. Российские элитологи об элитах. Ростов н/Д: Изд-во СКАГС, 2008. 23. Старостин А.М., Швец Л.Г. Факторы релевантности в современных элитологических исследованиях // Государственное и муниципальное управление. Ученые записки СКАГС. 2012. № 1. 19. Ponedelkov A.V., Starostin A.M. Introduction to Political elitologii. Rostov-on-Don, 1998. 20. Ashin G.K., Ponedelkov A.V., Starostin A.M. Foundations of Political elitologii. M., 1999. 21. Ashin G.K., Ponedelkov A.V., Starostin A.M., Kislitysn S.A., Foundations of Political elitologii. Ed. second. M., 2013. 22. Ponedelkov A.V. Starostin A.M. Russian elitologii of elites. Rostov-onDon, 2008. 23. Starostin A.M., Shvets L.G. Relevance factors in modern elitologicheskih research // State and municipal management. Memoirs of SKAGS. 2012. № 1. 47
  • 48. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ УДК 323 И.И. Имгрунт I.I. Imgrunt ПОТЕНЦИАЛ И ПРАКТИКИ ПОЛИТИЧЕСКИХ ЭЛИТ В СОЦИАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА THE POTENTIAL AND THE PRACTICE OF POLITICAL ELITES IN THE SOCIAL SPACE OF THE RUSSIAN SOCIETY В статье рассматриваются перспективы российской модернизации и прежде всего роль деятельности политикоуправленческих элит в ней. Автор анализирует потенциал политических элит в социальном пространстве России и делает вывод, что политикоуправленческая активность элит зачастую направлена на защиту частногрупповых интересов. Ключевые слова: политические элиты, социальное пространство, социальный порядок, региональные элиты, гражданское общество, модернизация. This article examines the prospects for Russia's modernization and especially the role of the political and administrative elites in it. The author analyzes the potential of political elites in the social space of Russia and concludes that the political and administrative elites activity often is aimed at protecting the interests of private interests. И.И. Имгрунт кандидат биологических наук, соискатель Южного федерального университета E-mail: ippk2004@yandex.ru I.I. Imgrunt Candidate of Biological Sciences, Researcher of Southern Federal University E-mail: ippk2004@yandex.ru © Имгрунт И.И., 2013 © Imgrunt I.I., 2013 Keywords: political elites, the social space, the social order, the regional elites, civil society, modernization. 48
  • 49. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Современное российское общество уже более двадцати лет находится в состоянии перехода от советской модели экономики и политической системы к новому типу институциональной организации, призванной обеспечить развитие свободных рыночных отношений в экономике и демократии в политической жизни, однако, несмотря на длительный срок осуществления преобразований, в настоящее время все еще трудно сказать, что поставленные реформаторами цели близки к достижению [1]. Можно полагать, что формирующаяся в российском обществе модель социального порядка и режима хозяйствования очень своеобразны и не вполне вписываются в классические институциональные стандарты. Этот факт, как бы его ни оценивать, достаточно зримо связан с проблемой модернизации российского общества и экономики. Трудности модернизации, о которых много написано в последние годы, интерпретируются по-разному. Ряд авторитетных исследователей [2, с. 17] полагают, что основной причиной трудностей нужно считать факторы культурного характера: специфику национальной ментальности россиян, которая остается ориентированной на традиционные ценности и консерватизм. Тем самым низкая эффективность модернизационных процессов находит объяснение в слабости адаптационных ресурсов и традиционализме широких масс населения, мешающих воспринимать инновационные культурные образцы и следовать им в повседневных практиках. Таким образом, задача повышения эффективности модернизации превращается в культурологическую по своей сути проблему, решение которой возможно лишь в эволюционной перспективе, поскольку процессы культурных изменений обладают значительной инерцией и охватывают в своем течении много поколений. Другая позиция, альтернативная только что приведенной, связывает проблему низкой эффективности российской модернизации на ее нынешнем витке главным образом с социально-групповыми характеристиками правящей элиты, ее мотивациями, управленческими качествами, культурным потенциалом, особенностями самопозиционирования [3]. Масштаб и разнообразие ресурсов, которыми обладает правящая элита, – экономических, административных, культурных, образовательных, информационных – обеспечивают ей возможность постоянного интенсивного влияния на ценности и представления масс, благодаря чему происходит дрейф массовых ориентаций и установок в сторону собственных ценностей и представлений элиты. Аналогичной точки зрения придерживается видный отечественный элитолог О. Гаман-Голутвина, полагающая, что в основе неудач модернизационнных проектов на постсоветском пространстве выступает слабость модернизационных ценностей и установок в структуре мотивационых характеристик элит [4, с. 79]. 49
  • 50. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Разделяя вторую из обозначенных здесь позиций, мы связываем социально-практическую и теоретическую актуальность заявленной нами темы исследования в первую очередь с неотложностью задачи экономической, технико-технологической и социокультурной модернизации российского общества. Мы полагаем, что социальное развитие определяется прежде всего соответствующей направленностью действий элит, их ориентацией преимущественно на ценности развития, а не на сохранение статус-кво. Эффективность модернизации зависит также от объема ресурсных вложений в цели, связанные с развитием, причем речь идет не только об экономической или технологической составляющих развития, но также и о политической и гражданской составляющих, о стратегической роли правящей элиты в определении приоритетов. В такой постановке проблема эффективности российской модернизации ориентирует прежде всего на исследование самих правящих элит как их деятельности и выражаемых в ней групповых интересов, так и структурных характеристик, состава, специфики элитогенеза и других особенностей. Необходимо, в частности, выяснить, какие качества и позиции политической элиты приводят ее к незаинтересованности в ценностях развития, переориентируют ее на консервативные установки. Нужно исследовать вопрос, какие факторы приводят к росту закрытости современных российских элит и их дистанцированию от массового слоя и что означает закрытость и дистанцированность от народа элит с точки зрения стоящей перед страной задачи модернизации. Особый интерес представляет изучение региональных властных элит как социальных групп, задающих мотивации и поведенческие установки российской провинции. В отличие от столичных мегаполисов провинция обладает совершенно другими параметрами образованности и информированности населения, иной степенью его гражданского и политического участия, характеризуется большей зависимостью поведения рядовых граждан от позиций и поведения элиты. В то же время необходимо отметить, что исследования элиты, в особенности политической, обычно осуществляются в предметных рамках политических наук, тогда как со стороны социологии исследование этого предмета может дать не меньше значимой для общества информации. Более того, эмпирическая база, которую, в отличие от политологии, может обеспечить социология, позволили бы существенно обогатить имеющие теоретические представления о роли политической элиты в модернизационном процессе в России. Недостаточная исследованность политической элиты в социологическом ключе средствами соответствующей методологии является фактором, обусловливающим научно-теоретическую актуальность данной темы. 50
  • 51. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Социально-практическая актуальность темы нашего исследования обусловлена фундаментальной ролью элит в процессе реализации стоящих перед обществом модернизационных задач. Ее теоретическая актуальность определяется имеющейся диспропорцией в исследованности проблематики политических элит между политологической наукой и социологией. В настоящее время объективно наиболее значимой для российского общества и его элиты проблемой остается продолжение модернизации экономики, социальных институтов и социокультурной среды. Современная действительность такова, что уже не допускает маятникообразных колебаний между попытками модернизации и традиционализацией. От эффективности и бесповоротности модернизации зависит и сохранение экономического суверенитета, и благосостояние населения, и имидж страны в восприятии международного сообщества. Однако очередная модернизационная попытка – реформы 90-х – 2000-х гг. – тоже, как и все предыдущие, оказалась малоэффективной. Трансформация формальных институтов, на которую возлагали основные надежды реформаторы, почти не принесла ожидаемого улучшения качества жизни основной массы населения, более того, создала многочисленные трудности и тяготы, потребовав от большинства людей заново адаптироваться к изменившимся условиям. Массовая усталость и разочарование сказались в изменении отношения к самой реформаторской инициативе: население, напуганное «шоковой терапией», метнулось в своих ценностях и оценках в сторону традиционализма, что засвидетельствовали эмпирические исследования. Но эти же исследования дали основание и повод заговорить о «социокультурной уникальности» россиян, их непреодолимом традиционализме и принципиальной немодернизируемости как решающем факторе малоэффективности российской модернизации. Нам представляется, что, хотя эти взгляды, разделяемые рядом видных отечественных социологов, не лишены оснований – низкоресурсность и социальная малоинициативность населения остается серьезной проблемой для всего общества, – все же этот фактор не является определяющей причиной малоэффективности модернизации. Не меньшее, а, возможно, и большее значение имеет позиция и характер практик политико-управленческой элиты, во многом определяющие пробуксовку институциональных новаций. Мы поставили перед собой задачу дать анализ влияния деятельности политико-управленческих элит на эффективность модернизации. Решение этой задачи необходимо было начать с обоснования социологической операционализации политической элиты как социального субъекта. Мы полагаем, что социальная субъектность раскрывается как в объектив51
  • 52. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ных (функционально-ролевых), так и в субъективных (идентификационных и самоидентификационных) параметрах. Опираясь на структурнофункциональную методологию, мы показали, что одной из основных функций политико-управленческой элиты как института современного российского общества является стратегическая функция, содержание которой в нынешних условиях измеряется приоритетным участием в выработке и осуществлении стратегии социально-экономической модернизации. Идентификационные параметры социальной субъектности можно выявить на основе использования понимающей парадигмы – через рассмотрения целевого и ценностного измерений смыслообразования социального действия. В этом отношении современная ситуация в России требует от политической элиты идентификации с ценностями развития и соответствующую этому ориентацию на цели развития. При этом условии характер деятельности элиты как ключевого коллективного актора в процессе модернизации мог бы быть социально-конструктивным. Однако, как показывают современные исследования по теории модернизации, возможны различные модели этого процесса. Известно, что российская модернизация является догоняющей, реактивной и рецидивирующей. Осуществляясь рывками и являясь, по сути, ответом на приходящие извне вызовы, российская модернизация исторически не имела иных источников внутри локального социокультурного контекста, кроме стратегической инициативы элит, заинтересованных в сохранении и укреплении национального суверенитета. Поэтому важнейшим отличием российской модели модернизации была также ее мобилизационность: элиты предлагали массам тот или иной проект будущего, ради реализации которого население должно было прилагать максимальные усилия и нести значительные и разнообразные издержки. Участие в модернизационных проектах было для масс принудительным и безальтернативным, кроме того, оно требовало больших жертв и усилий. Но, прилагая все эти усилия, массы оставались социально и экономически депремированными, не имея возможности воспроизводить свои истощающиеся ресурсы. Что касается элиты, ее стратегическая деятельность в условиях неразвитости гражданских институтов носила компенсаторный и ограниченный характер. Будучи единственным инициатором модернизационных изменений, элита всегда ограничивала их технико-технологической и экономической сферой, не доводя этот процесс до полномасштабных либерализирующих социальную жизнь преобразований. В то же время и для элиты, инициирующей модернизацию, издержки и риски этого процесса были велики, а бонусы и привилегии определялись служебным по отношению к абстрактному идолу государственности, хотя и высоким, социальным статусом. 52
  • 53. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ В настоящее время мобилизационная модель модернизации применительно к российскому обществу, по-видимому, себя исчерпала. После вступления в очередной модернизационный виток население убедилось в том, что быстрых позитивных результатов от него ожидать не приходится, а адаптация к реалиям модернизирующегося общества требует больших усилий. С другой стороны, элита тоже оказалась неготовой к вложению новых усилий в развитие и фактически, как видно по характеру ее практик, перестала идентифицировать себя с ценностями и целями развития. Как отмечала Гаман-Голутвина, возник «негативный консенсус элиты и масс по отношению к ценностям развития». Уход российской политико-управленческой элиты от стратегической роли в процессе модернизации объясняется, как мы полагаем, целым рядом причин. Основная причина, на наш взгляд, связана с характером ее рекрутинга и уходит своими корнями в советское прошлое. Институциональная трансформация 90-х гг. проходила, в отличие от аналогичных процессов в других посткоммунистических обществах, без радикальной смены политико-управленческой элиты. Партийно-советская номенклатура, уже на тот период значительно отчужденная от массового слоя, имела возможность не только, поступившись идеологическими ценностями, сохранить прежние высокие статусные позиции, но и повысить их еще более, а кроме того, конвертировать их в финансовые бонусы, пользуясь статусом и возможностями высоких государственных чиновников как своего рода монополией на бюрократические разрешительные правомочия. Выход экс-номенклатуры на поле иллегальных обменных взаимодействий стал предпосылкой для образования уже намечавшейся в советский период неформальной солидарности власть имущих. В условиях неразвитого гражданского общества и социальной индифферентности масс эта неформальная солидарность превратилась в неиссякающий источник дисфункциональности официальных институтов и сформировала иллегальные механизмы приватизации и закрепления элитных статусов и связанных с ними привилегий. Приватные групповые интересы федеральной и региональных политико-управленческих элит, аффилированных между собой и с некоторыми бизнес-структурами, направлены в первую очередь на поддержание собственных привилегий и, следовательно, на сохранение сложившегося общественного статус-кво. Поэтому для элит принципиальным является ограничивать рекрутинг и поддерживать его закрытый для общества характер, что приводит ко все большей дистанцированности элит от массовых слоев. Социокультурная модернизация по либеральной модели пробуксовывает не столько в силу традиционализма массового слоя, сколько из-за того, что она приведет к открытию вновь каналов элитообразования 53
  • 54. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ и изменит взаимные диспозиции элиты и масс в социальном пространстве, тем самым ликвидировав результаты неформальной приватизации привилегий. В этой ситуации у элиты есть выбор: либо ориентировать свои действия на смыслы и цели, связанные с частногрупповыми интересами, либо же – на интересы общества в целом, и действовать в соответствии с ними. В первом случае она вынуждена отказаться от выполнения стратегической функции и усиленных вложений в развитие; во втором ориентация на развитие является необходимой. Судя по характеру практик элиты, она выбирает первый из вариантов. Об этом свидетельствуют не только неизменное присутствие в российском обществе неформальной солидарности власть имущих, но и объем иллегальных практик теневой политики, расцвет политической и управленческой коррупции, большая заинтересованность элиты в силовиках, нежели в ученых и мыслителях, сохраняющийся несмотря на все декларативные меры дефицит вложений в массовое здравоохранение и образование. Сохранение статус-кво, включающего неформальные элитные привилегии, заботит политико-управленческие элиты гораздо больше, чем реальная результативность модернизации. Отсюда активные поиски валидной консервативной идеологии и использование потенциала традиционализации общества, которым располагает РПЦ. Следует подчеркнуть, что консервативную и традиционализирующую окраску имеет и обладающий бесспорным позитивным значением для общества процесс консолидации элит, поскольку сама консолидация вовсе не ограничивает на уровне регионов феодальные тенденции в практиках этнократических элит. Региональные элиты по-прежнему содержат мощный этнократический элемент, хотя, конечно, сейчас они гораздо глубже интегрированы в федеральную государственность, чем в 90-е гг. Однако их интеграция базируется скорее на неформальных патронклиентельных связях и вассалитете почти феодального типа, что тоже не способствует развитию модернизации в регионах. Практика деятельности региональных элит показывает, что они вполне вписаны в федеральную вертикаль власти. С одной стороны, выстраивание субординации разноуровневых элит после всплеска сепаратизма 90-х являлось необходимой мерой по сохранению государственности. С другой же стороны, укрепление вертикали отнюдь не подменяет собой восстановления социальной горизонтали, которая, собственно, и составляет подлинную базу демократии. В этом смысле региональные элиты, вероятно, должны были бы более эффективно совмещать свою управленческую деятельность в рамках соответствующего этажа вертикали с принятием мер по укреплению горизонтальных связей и развитию конструктивной гражданской инициативы. Но политико-управленческая 54
  • 55. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ активность региональных элит направлена преимущественно на защиту частногрупповых интересов, в которые входит и выгодное вложение своих статусных позиций и неформального влияния в регионе в корпоративную общефедеральную солидарность элитного слоя с вытекающими отсюда бонусами и привилегиями. Анализ факторов, влияющих на эффективность российской модернизации, и прежде всего роли в этом деятельности политико-управленческих элит, является одним из наиболее важных для общества и перспективных направлений исследовательской деятельности в современной отечественной социологии. Примечания Annotation 1. Двадцать лет реформ глазами россиян (опыт многолетних социологических замеров). М.: ИС РАН, 2011. 1. Twenty years of reform through the eyes of Russians (the experience of many years of sociological measurements). M., 2011. 2. Lebedeva N.M., Yasin E.G. Culture and Innovation // Forsyth. 2009. № 2 (10). 3. Shliapentokh V.E. Elites, not the masses – the chief curator of conservatism and the main motor of social change in Russia [Еlectronic resource]. URL: http://www.isras.ru/files/File/Blog/Blog_ modern_Shlyapentoh.pdf 4. Gaman-Golutvina O.V. Authoritarianism development or development without authoritarianism: the fate of modernization in the post // Vestnik MGIMO(U). 2010. № 4. 2. Лебедева Н.М., Ясин Е.Г. Культура и инновации // Форсайт. 2009. № 2(10). С.17. 3. Шляпентох В.Э. Элиты, а не массы – главный хранитель консерватизма и главный мотор социальных изменений в России [Электронный ресурс]. URL: http://www.isras.ru/files/ File/Blog/Blog_modern_Shlyapentoh.pdf. 4. Гаман-Голутвина О.В. Авторитаризм развития или авторитаризм без развития: судьбы модернизации на постсоветском пространстве // Вестник МГИМО(У). 2010. № 4. 55
  • 56. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ФИЛОСОФИЯ И ОБЩЕСТВО УДК 316.772.5 В.И. Курбатов V.I. Kurbatov ВИРТУАЛЬНАЯ КОММУНИКАЦИЯ, ВИРТУАЛЬНОЕ СЕТЕВОЕ МЫШЛЕНИЕ И ВИРТУАЛЬНЫЙ ЯЗЫК VIRTUAL COMMUNICATION, VIRTUAL NETWORK THINKING AND VIRTUAL LANGUAGE В статье исследуется коммуникативно-информационное взаимодействие, которое в виртуальной реальности сформировало особый вид мышления – виртуальное сетевое мышление, являющеесчя знаково-символическим с клишированными смысловыми образами, конвенциональным, бриколажным с процессуальностью, опосредованной компьютерной коммуникацией, визуально-монтажным по форме и «месседжевым» по характеру. Communicative and informative interaction in virtual reality formed a special kind of thinking – a virtual network thinking, which is a symbolic and semantic symbolic with clichéd images, conventional, with type of bricolage processuality, which is mediated with computer communication, visual installation in form and type of message in its nature. Ключевые слова: мышление, виртуальная реальность, виртуальное сетевое мышление, знаково-символическое мышление, мышление, опосредованное компьютерной коммуникацией, аудиовизуальное мышление, клиповое мышление. Keywords: thinking, virtual reality, virtual network thinking, symbolic and symbolic thinking, thinking, computer-mediated communication, audio-visual thinking, video clip thinking. 56
  • 57. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ В.И. Курбатов доктор философских наук, профессор кафедры гуманитарных дисциплин филиала Московского государственного университета технологий и управления им. К.Г. Разумовского в г. Ростове-на-Дону (г. Ростовна-Дону) E-mail: kurbashy@list.ru V.I. Kurbatov Doctor of Philosophical Sciences, Professor of Department of Humanities Courses of Branch of Razumovsky Moscow State University of Technology and Management in Rostov-on-Don (Rostov-on-Don) © Курбатов В.И., 2013 © Kurbatov V.I., 2013 E-mail: kurbashy@list.ru Термин «виртуальная реальность» (от лат. virtus – мнимый, воображаемый) был впервые введен исследователями в Массачусетском Технологическом институте в конце 70-х гг. XX в. для того, чтобы маркировать специфические трехмерные макромодели для анализа различных форм информационного обмена и информационного взаимодействия [1]. Эти модели начали разрабатываться и использоваться как при помощи персонального компьютера, так и для персонального компьютера. Более точно следует сказать, что специфические трехмерные макромодели стали разрабатываться для компьютерных сетей, прообразов единой информационной Сети. Виртуальная реальность, как подчеркивают современные исследователи, как специфическая реальность находится в формате тесного взаимодействия с социумом, со всем его социокультурным пространством [2; 3; 4; 5]. Это и есть взаимодействие виртуальной реальности с той реальностью, которую называют объективной. Данное взаимодействие реализуется и осуществляется на различных уровнях: на индивидуальном уровне взаимодействия акторов, на уровне взаимодействия актора с социальной группой пользователей, на уровне взаимодействия групп пользователей, на социетальном и социальном уровнях. Это взаимодействие осуществляется в самых разных сферах: в сфере повседневности, в сферах образования, самообразования и самосовершенствования, в досуговой и игровой сферах, а также во всех сферах социальной жизни: экономической, предпринимательской, политической, культурной, экологической и т.д. Виртуальная реальность является не только информационно-технологическим порождением объективной социальной реальности, но она также активно взаимодействует с последней, отражая ее запросы и потребности и активно влияя на нее. Мы отнесем сюда социальные сети Интернета, профессиональные сети Интернета, аудиторию Интернета и интернет-сообщества. Сюда же мы включаем социальные составляющие информационных ресурсов Интернета: информационно-коммуникативные ресурсы; интеграционные ресурсы; ресурсы социального сплачивания, образовательные; развивающие ресурсы; досуговые ресурсы; развлекательные ресурсы; ресурсы индивидуально-личностного общения; ресурсы группового общения; ресурсы профессионального общения; ресурсы отдыха и путешествий. 57
  • 58. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Виртуальная коммуникация в Интернете имеет специфические особенности, а именно: 1) общение через посредство компьютерной сети, происходит анонимно; 2) сообщение в Интернете (блоге, твиттере, фэйсбуке, чате, форуме) доступно всем, соответственно все могут с ним познакомиться и ответить на него; 3) обмен информацией осуществляется без ограничения в пространственно-временном отношении, т.е. происходит практически мгновенно вне зависимости от границ и территорий; 4) информационный обмен осуществляется на основе всех доступных информационных ресурсов; 5) пространством, в котором осуществляется информационный обмен и информационное взаимодействие, является информационное пространство; 6) информационный обмен является текстовым. Виртуальный человек – это человек без границ, космополит, человек виртуального мира. Соответственно этому, вслед за исследователями, можно определить виртуального человека как сетевого человека, человека глобальной информационной Сети. Информационный обмен, получение, усвоение и переработка информации, суть виртуальное мышление постоянно пополняется новыми значениями, смыслами, чувствами, благодаря соседству с визуальными кадрами. В соответствии с этим формируется новый вид коммуникации (виртуальная коммуникация), новый тип человека (виртуальная личность), обладающий специфическим способом мышления (виртуальное мышление) и пользующийся для этого специфическими лексическими средствами (виртуальный язык). Обратимся к виртуальному мышлению. Прежде всего отметим основные профили человеческого мышления, под которыми понимается интегральная психическая способность творчески-креативно, рациональнодоказательно и обоснованно-фактически судить об окружающем мире и о себе в этом мире. Согласно многим наблюдениям и фактам, а также выводам из них, мы живем в эпоху, когда формируется совершенно новый тип мышления – символическое мышление. Этот профиль мышления многие исследователи связывают с новыми социальными практиками коммуникации, возникшими в связи с формированием глобального информационного пространства, с виртуальной реальностью, «населенной» виртуальными личностями, в целом в связи с Интернетом. Возник и новый язык – язык интернет-коммуникации. Это язык символов, знаков, коммуникативных формул, смайликов, специфических обозначений, сокращений, имен-ников и прочего виртуального сленга. В традиционном понимании мышление тесно связано с языком. Более того, язык – это материальное бытие мышления. Вполне обоснованно можно формулировать тезис о том, что изменение языка, как материального бытия мышления, не могло не трансформировать и само человеческое мышление, профиль которого, напомним, ближе всего к символическому. 58
  • 59. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Итак, вопрос, а вернее, дилемма которую хотелось бы нам сформулировать, звучит так: мы живем в эпоху формирования совершенного нового типа (профиля) человеческого мышления – символического мышления, более высокого и развитого по отношению к предыдущим уровням, указанным выше, либо это всего лишь трансформация мышления, его отдельной продуктивной способности, связанной с новым типом коммуникации, с информационным взаимодействием нового типа, в котором главным является получение новой информации и техническими ресурсами, Отличительными признаками языка интернет-общения являются письменный характер и гиперинтертекстуальность. Его чертами являются также спонтанность, письменный характер разговорности и знаковосимволические формы. По мнению исследователей в Интернете сложился особый язык коммуникации, особый стиль общения. Возникает «новая» орфография, отражающая варианты произношения и написания. Это касается использования некоторых буквосочетаний, редукции гласных в речи. Язык Интернета формируется и за счет самоназваний. Они создаются в соответствии с виртуальными нормами Сети. Можно заметить, что речевые формулы интернет-общения во многом обусловлены сложившимися нормами виртуальной культуры, но они также имеют и индивидуальный характер. Это касается и общеупотребимых форм коммуникации, и индивидуальных речевых, письменных и текстуальных ошибок. Главным для большинства пользователей является не форма (культурная норма, орфография, пунктуация¸ стилистика), а суть сообщения, его содержание. Кое-кто это называет свободным языком (языком, свободным от правил). Поскольку язык – это инобытие мысли, ее материальное воплощение, то можно ли говорить о свободном мышлении, т.е. мышлении, свободном от правил и законов логики, принципов аргументации и т.п.? Итак, вполне обоснованно можно говорить о специфическом интернет-дискурсе. Интернет-лексика при общении в том или ином лингвокультурном поле характеризуется расширением или сужением объема значений того или иного слова. Это явление исследователи называют семантическим сдвигом. Многие исследователи характеризуют виртуальное сетевое мышление как мышление символическое. Отметим, прежде всего, что термин «символическое мышление» достаточно неоднозначен и зачастую наполнен различными смыслами, не совпадающими друг с другом. Так, в психиатрии символическое мышление является индикатором расстройства психики. Например, в книге В.М. Блейхера «Патологии мышления» говорится о том, что символика присуща нормальному мышлению, использующему для выражения объектов, мыслей, идей, чувств, специально разработанные системы знаков. Но иногда в роли символа выступает тот или иной объект, который приобрел в сознании людей большую аффективную значимость, выражает эмоциональный подтекст [6]. 59
  • 60. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Символическое мышление относится к типам шизофренического мышления, когда утрированная склонность к использованию символов присуща и лицам психопатического склада, согласно чему у них символическое мышление отличается неповторимым своеобразием и отражает присущую им аутистическую личностную позицию и в известной мере особенности течения заболевания [6]. Это происходит тогда, когда конкретно-наглядная символика приобретает крайне абстрактный вид, который психиатры называют псевдоабстрактным. В мире такой психики схематические построения чрезмерно оторваны от реальности, а символы не служат экономности и упорядоченности процессов мышления, а выполняют роль всеисчерпывающих и всеохватывающих объяснений [6]. С другой стороны, в развитии науки и научного познания объективно реализуется процесс перехода объяснительных процедур с естественного языка (языка живого человеческого общения) на язык искусственный, язык символов, знаков, формул. Само теоретическое мышление приобретает знаковый, символический характер. Собственно говоря, данный переход осуществляется в рамках реализации следующих общенаучных целей: краткости описания объекта исследования, точности его описания и унифицированности его описания. Вся современная наука базируется на искусственных символических языках и уже трудно себе представить какую-либо отрасль научного знания без формализации и математизации, также как трудно было бы реализовать попытку переписать, например, школьный учебник тригонометрии, не используя ни одной формулы и символа. Соответственно этому сформировался и особый тип научного мышления – мышления строгого, доказательного, символического. Так, известный математик Д. Пойа прямо пишет о математическом мышлении и рассуждении. Аналогичные суждения можно найти и у представителей и других «строгих» наук [7]. Итак, современное научное мышление, основанное на искусственных символических языках, дает совсем другую презентацию символического мышления, нежели психиатрия и патопсихология. Возникает вопрос о том, в какой же мере качество «быть символическим» относится к современному виртуальному сетевому мышлению? Для этого нам нужно рассмотреть атрибутивные признаки современного виртуального сетевого мышления. Начнем с положения о том, что действительно это новая форма презентации человеческого мышления, которая связана с информационным взаимодействием в глобальной информационной Сети. Правда, открытым вопросом остается вопрос о том, действительно ли это более высокая ступень развития человеческого мышления по сравнению со всеми предыдущими ступенями? 60
  • 61. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Формирование нового типа мышления, мышления виртуального или сетевого – есть процесс, переход. Это трансформационное состояние сознания и мышления современного пользователя Интернет-ресурсов, что однозначно отмечается исследователями. Они характеризуют трансформации стилевых характеристик индивидуального и группового мышления. Данные трансформации и называют прообразом формирующегося виртуального сетевого мышления. В целом новое мышление в Сети рассматривается исследователями как специфический способ познания новой пространственно-временной информационно-цифровой реальности. Какими внешними признаками характеризуется виртуальное мышление? Исследователи подчеркивают, что виртуальное мышление провоцирует самовыражение виртуальной личности. Оно гарантирует виртуальной личности свойственную ей публичность при соблюдении ее анонимности в глобальной информационной Сети. Кроме того, Интернет формирует новый стиль самопрезентации индивида: рассказывая о себе человек приглашает к участию в реальном, жизненном эксперименте взаимопознания и сотрудничества, сохраняя свое «истинное лицо». Интернет превращается также в универсальный способ самокоррекции личности и психологической адаптации к реальности путем публичной субъективности. Net-мышление тесно связано с виртуальной коммуникацией и формами ее реализации. Одним их самых распространенных способов общения в Интернете стал чат (от англ. chat – дружеский разговор, болтовня). Это происходит, видимо, потому, что главный его смысл – в возможностях сохранения анонимности и бестелесности сетевого общения для самопрезентации личности. Возникла новая «культура сетевого общения», соответственно чему возникла и «культура сетевого мышления». Нам хотелось бы сформулировать следующий тезис: сетевое общение, а значит, и сетевое мышление имеет символический характер, но это обмен символами и знаками, но не смыслами. Для осмысления последнего тезиса рассмотрим суть символа. Понятие символа тесно соприкасается с такими категориями, как образ, аллегория и сравнение. Первоначально символ обозначал вещественный знак, имевший тайный смысл для группы лиц, объединенных вокруг какого-нибудь культа. А.Ф. Лосев определял символ как «субстанциальное тождество идеи и вещи» [8]. Всякий символ включает в себя вещь (образ), но не сводится к нему, поскольку подразумевает присутствие некоего смысла, нераздельно слитого с образом, но ему не тождественного. Образ и смысл образуют два элемента символа, немыслимые друг без друга. Посему символы существуют как символы (а не как вещи) только внутри интерпретаций. В XX в. неокантианец Э. Кассирер обобщил понятие символа и отнес к «символическим формам» широкий класс культурных явлений, таких как 61
  • 62. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ язык, миф, религия, искусство и наука, посредством которых человек упорядочивает окружающий его хаос [9]. Виртуальное мышление как символизм на уровне сленга является знаком того, что объекты и процессы этого взаимодействия принадлежат виртуальной реальности и не принадлежат объективной реальности. Этот знак (символ) имеет только лишь указательный смысл: он указывает на различие реальностей, но не эксплицирует их, поскольку сам по себе не наполнен никаким содержанием (смыслом), кроме отрицательного свойства типа «не принадлежит объективной реальности». Данный знак (символ) является «указателем» такой «вещи», которая не существует как объективная реальность. Потому она и есть виртуальная реальность. Такая «указательность» дает указание на «вещь», но никак не характеризует саму эту «вещь», не эксплицирует ее смысл. Следует разобраться со значением и смыслом данной указательной процедуры. Значение термина, образа, слова или понятия – есть предмет (вещь), на которую указывает данное слово или образ. А смыслом является та информация, которую мы понимаем, используя данное слово или образ. В этом плане символ (знак) как элемент Интернет-коммуникации имеет значение не виде указания на предмет, а в виде конвенции (например, принято в данном сообществе, что данный смайлик обозначает удивление актора информационного взаимодействия), а смысл этого знака лишь в его выделенных выше указательных характеристиках. Соответственно этому, значение символа (знака) как элемента виртуального мышления состоит в указании на такой предмет, которого нет в объективной реальности. Но это указание еще не наполнено никаким содержанием, т.е. не имеет содержательного смысла. Смысл (содержательный контент) появляется тогда, когда знак становится термином, т.е. элементом дискурса. В дискурсе термин согласовывается с другими терминами, наполняется смыслом и содержанием. А для этого информационное взаимодействие должно быть не просто обменом новой информацией, а коммуникацией в полном смысле этого понятия. Сетевое мышление тесно связано с такой характеристикой сознания виртуальной личности, как полифоничность. Полифоничность – новый феномен, отличающийся от монологичности текста (дискурса) и диалогичности «живых» обсуждений. Полифоничность как новый феномен сознания виртуальной личности связана с множественностью интерпретаций информационных контентов и с интерактивностью коммуникативного процесса в информационном пространстве. Другим основанием полифоничности является распределенность сознания виртуальной личности в информационном пространстве. Виртуальная личность, благодаря анонимности, имеет возможность одновременного занятия разных виртуально пространственных и личностных по62
  • 63. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ зиций, т.е. может одновременно участвовать в разных ветвях форума (разных форумах), порой отстаивая разные, в том числе и противоположные тезисы. Крайним выражением этого эффекта распределенности сознания виртуальной личности является «расщепление» виртуальной личности, «расщепление» ее сознания и мышления. Статистически наиболее распространенным типом человеческого мышления является вербальное (словесное, речевое) мышление. Спецификой виртуального мышления является то, что оно имеет характер текстуальности. Информационное взаимодействие, как правило, осуществляется с помощью текстовых сообщений. В соответствии с этим, интернет-тексты являются своеобразными фреймами знания и сегментами осмысления. Но в этом отношении текст интернет-сообщения – это не письмо, имея в виду различение М. Маклюэном устной и письменной речи и соответственно, устного и письменного мышления [10]. Интернет-сообщение – это не речь и не письмо, соответственно чему, информационное взаимодействие в виде процесса виртуального мышления – это не речевое и не письменное мышление, а именно, текстуальное мышление, в котором текст выступает не письмом, а системой символов, знаков и образов с клишированными смыслами. Понимание этого приводит к выводу о том, что интернет-тексты – это не письмо в традиционном понимании. Это тексты в виде набора знаков, и элементами текста являются не слова (опять же в традиционном их понимании) с их смыслами и значениями, содержанием и формой. Это некая сигнатура, общепринятая в данном формате информационного взаимодействия; это не мышление в традиционном его понимании, а скорее какие-то черновики мысли с различными отсылками к текстам или гипертексту. Виртуальное мышление не только текстовое, оно также и гипертекстовое. Рассмотрим феномен гипертекста. Гипертекстуальность – эта особенность электронных текстов, которые являются формой информационного обмена в глобальном информационном пространстве. Суть гипертекста (в отличие от обычного текста) в том, что он, прежде всего, содержит систему ссылок на свои собственные и чужие тексты. Это означает, что носитель информации – гипертекст является не «закрытым», а принципиально «открытым» текстом. Гипертекстуальность характеризуется как предельная искусственность, моделируемость «виртуального» пространства и как отсутствие телесности. Все эти характеристики могут быть рассмотрены как возможность для построения такой социальности в пространстве компьютерноопосредованного взаимодействия, которую можно назвать «рафинированной». Виртуальная реальность сама, являясь результатом человеческой деятельности и сознания, существенно влияет на процесс его формирования, по-новому расставляет акценты в его составляющих, приводя к суще63
  • 64. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ственным изменениям и деформациям. Под влиянием виртуальной реальности происходят структурные сдвиги в рамках сознания [11]. Гипертекст, по сути, – это новый способ мышления в языковом отражении. Гипертекст способен к многочисленной трансформации, передвижке, к интерпретации его содержания многими способами. Гиперссылки обеспечивают возможность структурировать информацию «ломтями», связанными и в то же время относительно независимыми друг от друга. Феномен гипертекстуальности как параметр виртуального мышления связан с еще одной характеристикой «текстового» мышления. Это феномен бриколажных текстов. Термин «бриколаж» (от фр. «bricoler» – играть отскоком, рикошетом или мастерить что-либо из подручных материалов) применяется в качестве специального термина при игре на бильярде или в мяч и выражает представление о неожиданном движении. В научный дискурс понятие «бриколаж» ввел К. Леви-Строс, с его помощью он определял специфику мифологического мышления: «мифологическая рефлексия выступает в качестве интеллектуальной формы бриколажа» [12, с. 130]. Бриколажная логика, по мысли К. Леви-Строса, действует как калейдоскоп, составляя новое образное единство и целостность на основе обломков прежнего опыта. В работе «Первобытное мышление» он пишет о том, что бриколер – «это тот, кто творит сам, самостоятельно, используя подручные средства», и что при создании нового он «должен вновь обратиться к уже образованной совокупности инструментов и материалов, провести или переделать ее инвентаризацию» [12, с. 126, 128]. Таким образом, бриколаж представляет собой активность мифологического мышления в пределах уже имеющихся возможностей: мир инструментов и материалов бриколера замкнут, создание нового происходит на основе использования и структурирования подручных элементов. Использование компьютерных технологий (а именно, перевод обычных текстов в «электронные» путем сканирования и их доступность через Интернет) порождает новый тип реферативно-компилятивных (мета) текстов – своеобразную мифологию Интернета. Это информационное пространство, структурированное средствами Сети, ее бриколаж. Соответственно этому, такой исследователь, как С.Л. Катречко, пишет, что формируется бриколированный гипертекст, который 90–99% состоят из цитат, парафразов и целых (больших) кусков текстов других авторов [13]. Бриколажная логика – характерная черта виртуального мышления. Текстовое мышление виртуальной личности имеет еще одну характерную черту. Она определяется феноменом человеко-машинных текстов и (пост) текстов. Человеко-машинные тексты как фактор информационного обмена в информационном пространстве могут быть представлены как своеобразный «интеллектуальный робот». Он способен создавать челове64
  • 65. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ко-машинные тексты, формировать так называемые квазиосмысленные тексты. Язык виртуального общения отличает бессистемность использования лексических единиц, смысловая неопределенность, текстуальная незаконченность, отсутствие общепринятых интерпретаций, недискурсивный характер. Мышление такого типа отличат отрывочность, рваный стиль, отсутствие аргументации. Такое мышление можно назвать логомахией (от греч. «логос» – слово, «махэ» – спор) – такое выражение мыслительного процесса, в котором не определен его предмет, нет общих соглашений о том, что допустимо, а что – нет, выражение мысли о том, «в чем нет существенно важного» [14]. Пользователи информационных ресурсов виртуальные личности в Интернете анонимны. Сказывается ли это на характеристиках виртуального мышления? Конечно, виртуальное мышление напрямую назвать анонимным нельзя. Формат его анонимности несколько иной. Это связано с тем, что в виртуальной реальности осуществлен переход от традиционного индивидуального сознания к состоянию постсознания. Это характеризует новое состояние сознания, состояние постсознания в виде наделения его надиндивидуальными качествами и свойствами. Виртуальное сознание – трансперсонально, и именно в этом реализуется его анонимность. Трансперсональность индивидуального виртуального сознания – это его надиндивидуальность. Надиндивидуальность индивидуального виртуального сознания выражается в феномене смыслового информационного резонанса. Последний есть пространственное «место» встречи виртуальных индивидуальностей в надиндивидуальном контакте. Указанное «место» встречи есть виртуальное пересечение множества векторов, точка виртуального пространства, которое имеет бесчисленное множество «входов» (подключений, контактов, новых смысловых резонансов). Смысловой резонанс – не просто информационный аналог векторов Сети. Это аккумулятор информационного взаимодействия, в процессе которого появляются новые сообщения, новые тексты информационного обмена, новые мысли. Смысловой резонанс – это сетевая лаборатория виртуальной мысли. Исследователи спорят, можно ли называть традиционно понимаемое мышление рациональным, соответственно и сознание рациональным, а виртуальное мышление и сознание – постсознанием. Во всяком случае, определенные черты перехода от классического рационального сознания к пострациональному мышлению (постсознанию) можно наблюдать, оценивая мониторинги интернет-коммуникации. Это связано и с символизмом виртуального мышления, и с его текстуальным и гипертекстуальным бриколажным характером, и с его надиндивидуальностью и надперсональностью, и с его человеко-машинными текстами как фреймами знания, и с его 65
  • 66. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ полифоничностю, и с его распределенностью в информационных ресурсах Интернета. Итак, что является доминирующими характеристиками виртуального мышления? Это прежде всего то, что виртуальное мышление является процессом, опосредованным компьютерной коммуникацией. «Виртуальная личность» в виртуальной реальности (информационном пространстве) вступает в компьютерно-опосредованную коммуникацию и этим порождает новый опыт получения, использования, переработки и применения информации. Этот процесс и есть виртуальное мышление и его процессуальность. Монтирование кадров виртуального сознания и мышления связано с тем, что одной из характеристик такой процессуальности служит то, что виртуальное мышление является монтажным и аудиовизуальным. Аудиовизуальное мышление проявляется в образных обобщениях эмоциональных реакций, световых, колористических, композиционных, ритмических и прочих решений на основе соотнесения звукозрительных образов, порождающих многообразие ассоциативных связей. К характерным чертам виртуального мышления следует также отнести его «месседжевый» характер, молекулярность, мозаичность и клиповую природу. Наиболее массовым средством передачи информации через информационный канал является коммуникационное сообщение (message). Отсюда и то, что мы назвали бы «месседжевым» характером виртуального мышления. Это отрывочный ситуационный процесс информационного взаимодействия, соответственно чему и обработка этой информации, суть виртуальное мышление также является в какой-то мере отрывочным, ситуационным, или «месседжевым». Мозаичная картина мира – сегодня вообще доминирующая тенденция в СМИ. А Интернет – самое из всех имеющихся массовое СМИ. В этой клиповой мозаичной фактуальной картине хаос восприятий, сумятица смыслов, мифологемы убеждений, иллюзии представлений, непредвзятые заблуждения, преднамеренная дезинформация и манипуляция. Клиповое мышление – это мышление потребителя, пользователя дозированной информации, которая мозаично препарирована, молекулярно выделена и доступной простой форме подана. Оно ориентировано на простую насущную потребность, удовлетворение которой и есть то, на что ориентировано мышление этого уровня – получение новой информации. Это и есть характеристика «новостного» характера данного мышления. Мы далеки от того, чтобы приписывать клиповому мышлению какие-то предельно отрицательные характеристики. Но это упрощенное мышление, которое не позволяет человеку быть целостным, глубоким, личностным. Такое мышление вырабатывается в виде навыка к быстрому и постоянному просматриванию сайтов, их перелистываю. Разработаны и эф66
  • 67. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ фективно используются программы перелистывания сайтов. Сама цель подобного информационного взаимодействия не осмысление информации, а получение новой информации. Такое потребление информации имеет экспансионистский характер, т.е. выражается в стремлении к вторжению в новые информационные сегменты. Знаменитый принцип о том, что тот, кто владеет информацией, тот владеет миром, здесь трансформируется в принцип «Кто имеет больше новой информации, тот имеет преимущество». Поэтому, освоение новой информации осуществляется, как правило, не интенсивно, а экстенсивно, не вглубь, не по направлению к смыслам, а вширь, т.е. поверхностно. Именно поэтому мы склонны называть формат такого мышления не новой эпохой, а эпохой новостей, временем погони за новой информацией и, соответственно, эпохой поверхностной информированности. Во всяком случае, специфика общения в чатах, информационный обмен символами и знаками, а не смыслами, которые имеют лишь указательный, а не экспликативный характер, анонимность, трансперсональность и нецентрированность (распределенность) сознания виртуальной личности в информационной среде, гипертекстуальный и месседжевый характер информационного взаимодействия, бриколажность, бессистемность и отрывочность языка виртуального общения, его компьютерная опосредованность и роботизированная форма в виде автоматического перелистывания сайтов, погоня за новой информацией дают возможность оценить данный профиль мышления скорее, как выражение эпохи погони за новостями (новостное мышление), нежели новой эпохой мышления. Такой профиль мышления ведет к тому, что человеческий мозг в известной степени теряет способность к системному и углубленному мышлению и познанию. Кстати, физиологи подчеркивают, что при постоянной работе в Интернете в основном задействуются те области головного мозга, которые отвечают за краткосрочную память, принятие быстрых решений и эффективные оперативные действия, в то время как стратегические ресурсы человеческого мозга находятся в угнетенном состоянии и не востребованы, а значит, деградируют. Примечания Annotation 1. Глоссарий.ру [электронный ресурс]. URL: http:// www.slovari.yandex.ru. 2. Бернерс-Ли Т., Хендлер Дж., Лассила О. Семантическая Сеть [электронный ресурс]. URL: http://ezolin. pisem.net/logic/semantic_web_rus.html. 3. Емелин В.А. Виртуальная реальность и симулякры [электронный 1. Glossary.ru [electronic resource]. URL:http://www.slovari.yandex.ru. 2. Bernes-Ly T. Hender J. Lassila O. Semantic Net [electronic resource]. URL: http://ezolin.pisem.net/logic/semantic_web_rus.html. 3. Emelin V.A. The virtual reality and cimuliacrs [electronic resource]. 67
  • 68. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ресурс]. URL: http://emelme.narod.ru/ virtual.htm. 4. Емелин В.А. Глобальная сеть и киберкультура. Ризома и Интернет [электронный ресурс]. URL: http:// emeline.narod.ru/rhizome.htm. 5. Иванов Д.В. Виртуализация общества [электронный ресурс]. URL:http://www.vbooks.ru/AUTHORS/I VANOV-DV/019748.html. 6. Блейхер В.М. Патологии мышления. Киев: Здоровье, 1998. 231 с. 7. Пойа Д. Математическое открытие. М.: Изд-во «Наука», 1978. 8. Лосев А.Ф. Миф. Число. Сущность. М.: Мысль, 1994. 9. Кассирер Э. Философия символических форм: в 3 т. / пер. с нем. С.А. Ромашко. Т. 1. М.–СПб: Университетская книга, 2002. 10. Маклюэн М. Понимание медиа: внешние расширения человека / пер. с англ. В. Николаева. М.: Жуковский: КАНОН-пресс-Ц, 2003. 11. Поправко В.Н. Закрытое Интернет-сообщество как форма коммуникации в виртуальном пространстве // Вестник Томского государственного университета. 2010. № 336. С. 52–54. 12. Леви-Стросс К. Структурная антропология. М..,1985. 13. Катречко С.Л. Интернет и сознание: к концепции виртуального человека [электронный ресурс]. URL: http://iph.ras.ru/page50056493.htm. 14. Кондаков Н.И. Логический словарь справочник. М.: Наука, 1976. URL: http://emelme.narod.ru/virtual. htm. 4. Emelin V.A. Global Net and cyber-cultural Rizoma and Internet [electronic resource]. URL: http://emeline.narod.ru/rhizome.htm. 5. Ivanov D.V. The virtualization of society [electronic resource]. URL: http://www.vbooks.ru/AUTHORS/IVAN OV-DV/019748.html. 6. Bleiher V.M. The pathology of thinking. Kiev, 1998. 7. Poia D. The mathematical discovery. M.: Science, 1978. 8. Losev A.F. Myth. Number. Essence. M., 1994. 9. Cassirer E. Philosophy of symbolic forms: In 3 vols. / Translated from German by S.A. Romashko. Vol. 1. M.St.Petersburg: University Book, 2002. 10. McLuhan M. Understanding Media: external expansion of human / Translated from English by V. Nikolaev. M., 2003. 11. Popravko V.N. Private Internet community as a form of communication in virtual space // Bulletin of the Tomsk State University. 2010. № 336. P. 52–54 12. Levi-Strauss C. Structural Anthropology. М., 1985. 13. Katrechko S.L. Internet and consciousness: the concept of virtual human [electronic resource]. URL: http://iph.ras. ru/ page50056493.htm. 14. Kondakov N.I. Glossary of logic. M., 1976. 68
  • 69. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ УДК 101.8 Т.П. Матяш T.P. Matyash ВЕРБАЛЬНЫЙ НИГИЛИЗМ В СОВРЕМЕННОМ ОБЩЕСТВЕ VERBAL NIHILISM IN MODERN SOCIETY В статье анализируется специфика современного вербального нигилизма. Исследуется история становления нигилизма в отношении языка в западноевропейском обществе. Делается вывод о том, что попытки либерально ориентированных философов расширить пространство свободы человека и общества путем избавления от власти Слова и слова являются неприемлемыми. Ключевые слова: свобода, слово, вербальный нигилизм, язык, общество The paper analyzes the specifics of contemporary verbal nihilism. We study the history of the formation of nihilism in regard to the language in the Western European society. It is concluded that the attempts of the liberal-oriented philosophers expand the space of freedom and human society by getting rid of the power of the Word and words are unacceptable. Т.П. Матяш доктор философских наук, профессор кафедры философии религии и религиоведения Южного федерального университета (г. Ростов-на-Дону). Е-mail: tamara.matiash@yandex.ru T.P. Matyash Doctor of Philosophical Sciences, Professor of Department of Philosophy of Religion and Religiousof Southern Federal University (Rostov-on-Don) Е-mail: tamara.matiash@yandex.ru © Матяш Т.П., 2013 © Matyash T.P., 2013 Key words: freedom, word, verbal nihilism, language, society Одним из первых философов, утверждавших, что борьба за освобождение «от» внешнего насилия не делает людей свободными, был Ф. Ницше [1, c. 390, 283]. Люди, как считал он, во все времена распадаются на рабов и свободных. Раб – это тот, кто «не имеет двух третей своего дня для себя», т.е. для работы подавления собственного эгоизма, для воспита69
  • 70. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ния в себе чувства ответственности. Поэтому рабами являются и государственные деятели, и чиновники, и ученые. Если признать правоту Ф. Ницше, то проблематизируется свобода в её западноевропейском понимании. Дело в том, что история новоевропейской культуры представляет собой постоянную борьбу людей за освобождение «от»: от религии, от Бога, от разума, от государства. Кстати, Г. Федотов отмечал, что вплоть до новоевропейской культуры мы нигде не найдем свободы личности от государства как основы общественной жизни. Ф. Ницше называл состояние постоянной борьбы за освобождение «от» тотальным нигилизмом, истоки которого до сих пор не поняты, о чем и писал М. Хайдеггер [2]. Тотальный нигилизм породил у новоевропейских людей желание жить свободно, т.е. никому и ничему не поклоняясь, ни на что не опираясь. Правда, пришлось признать, что человечество не смогло получить свободу «от» смерти. «Моя» смерть – это абсолютная моя несвобода. Абсолютной несвободой является и акт моего рождения. Но в ХХ в. обнаружилось, что человек не освободился еще от одной власти – власти слова, которая проявляется в том, что говорящий всегда в той или иной мере подчиняет себе слушающего, заставляя его или принять информацию, или отбросить её, прибегая, например, к эхолалии. Языковая деятельность похожа на законодательную. Язык принуждает говорящего следовать грамматическим, стилистическим, логическим и иным нормам словесного оформления мышления. Очевидно, что такого рода принуждение не позволяло мысли свободно себя реализовывать без оглядки на грамматические, логические и иные правила и нормы своего словесного выражения. О том, что «говорить – это всегда подчинять себе слушающего», «говорить – значит обладать властью говорить», неоднократно писали М. Фуко, Р. Барт. Ослабление властной функции языка стало задачей, решение которой рассматривалось как необходимое условие расширения социальной свободы. Освобождение от власти слова предполагало разбожествление мира, или, другими словами, освобождение от Слова. И здесь возникли трудности. Хотя европейская культура согласилась с ницшеанским приговором «Бог мертв», полной амнезии памяти европейского человечества о Слове не произошло. Не случайно, как писал М. Хайдеггер, судьба человека называется fatum om, что имеет отношение к Слову, изреченному Бытием. «Живучесть» Слова проявилась, прежде всего, в продолжающемся его влиянии на слово человеческое, зафиксированным средневековыми схоластами, утверждавшими, что между Словом Бога и человеческим словом существует соответствие. Так, с точки зрения Фомы Аквинского, слово человеческое не просто причастно Божьему интеллекту, а «целиком и полностью из него проистекает». Но между Словом и словом существует принципиальное различие. Во-первых, божественное Слово абсолютно 70
  • 71. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ совершенно по исходу, тогда как человеческое слово не сразу «наличествует как полное совершенство мысли». Мышление стремится к совершенству своего выражения в том или ином слове, завершая в нем мысленное познание вещи. Во-вторых, Слово божественное является одним-единственным, тогда как человеческий интеллект в силу своего несовершенства нуждается во множественности слов для своего выражения. В-третьих, человеческое мышление постоянно создает новые концепции и новые формы словесного их выражения. Г. Гегель придал этой идее Фомы Аквинского позитивный смысл и стал трактовать незавершенность мышления как истинную бесконечность духа, который постоянно выходит за свои собственные пределы, и в этом выхождении обретает свободу движения к новым концепциям и, тем самым приближается к истине [3, с. 493–496]. Тот факт, что только человек обладает словом, отцы Церкви рассматривали как свидетельство его богообразности и богоподобности. Богословское понимание Иисуса Христа как воплощенного Слова (Ин. 1, 14) наполняло сакральным смыслом логико-вербальные способы постижения реальности, а потому проблема слова в христианстве никогда не была религиозно нейтральной. Считалось, что лукавить со словом греховно. Говорящий человек «вслушивался» в Слово, и строил свою словесную речь, соотнося грамматику с логикой мышления, которая, в свою очередь, соотносилась с Логосом. Известно, что связь грамматики, логики и онтологии была одной из центральных идей в философии Г. Гегеля. Постоянно помнили о Слове классики русской литературы, а потому ответственно относились к использованию слова, не допускали произвола в словотворчестве, считая, что холодные, бездушные, наскоро изобретенные слова есть вид богоборчества: «Опасно шутить писателю со словом». «Слово гнило да не исходит из уст ваших!» – писал Н.В. Гоголь [4, с. 188]. Общеизвестно, что русская классическая литература заложила традицию «высокого» словесного стиля. Ответственное отношение к языку получило метафизическое обоснование в русской религиозной философии. В.С. Соловьев, например, утверждал, что язык образовался «совершенно независимо от сознательной воли отдельных лиц», он не произведен, не выдуман «личною сознательною деятельностью». Конечно, игра со словом часто увлекала даже самых выдающихся представителей «высокой» классики, например, А.С. Пушкина. Но в русской культуре эта игра расценивалась как выражение непочтительности к онтологическим ценностям, и широкое распространение такого рода текстов в обществе, как правило, блокировалось. Как ни парадоксально, но даже в атеистической советской культуре была востребована «высокая» литература, что свидетельствовало о сохранении традиции связи слова и Слова, хотя никто не решился бы сказать об этом открыто. 71
  • 72. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Отказ от признания онтологичности Слова начался с возрождения в ХХ в. французским филологом Ф. де Соссюром средневековых номиналистических традиций. Утверждая, что не существует однозначного соотношения между означающим и означаемым, он рассматривал язык только как семиотическую систему, в которой языковые структуры не являются заранее определенными, так как не существует никаких схем упорядочивания этих структур. Наличие реально фиксируемой определенности в языковых структурах стали объяснять вовлечением языка в коммуникативные процессы, в которых только и выявляется смысл любого вербального знака. Постмодернисты вслед за Ф. де Соссюром сочли бессмысленной постановку вопроса об онтологии языка, его нагруженности значимым содержанием. Дискурс стал рассматриваться как самодостаточная процессуальность, осуществляющаяся в анонимном (не зависимым от автора текста) режиме. Отечественные мыслители, например Н.А. Бердяев, считали, что возврат к средневековым идеям номинализма опасен для европейской культуры, в силу того, что слова теряют свое реальное значение и смысл, превращаются лишь в названия, пустые звуки, а «пустые, утерявшие реальный смысл слова не подпускают людей друг к другу». Такую ситуацию он называл болезнью общества. Люди, в целях общения, начинают договариваться о значении слов, непосредственный смысл которых стал неопределенным и не ясным. По мнению Н.А. Бердяева, для того чтобы излечить общество от господства слов, не имеющих реальной связи с обозначаемыми ими предметами, необходимо восстановить утерянную связь слов со Словом-Логосом [5, с. 82]. К середине ХХ в. стало ясно, что секуляризированной западноевропейской культуре удалось разорвать связь человеческого слова со Словом, что облегчало работу по освобождению от власти слова. Поэтому многие философы-либералы определили для себя в качестве приоритетной задачу освободить мышление от власти языка. Известно, что по совету М. Фуко, в 1977 г. в Коллеж де Франс была создана кафедра литературной социологии, главное условие работы которой состояло в деятельности по нахождению средств снижения уровня власти, таящейся в языке. Приглашенный по рекомендации М. Фуко на должность заведующего кафедрой Р. Барт, открыто заявлял, что «весь язык целиком есть общеобязательная форма принуждения», от которой следует избавиться. И, прежде всего, следует освободиться от языкового принуждения следовать определенным грамматическим, стилистическим и другим нормам. Необходимость реализации этой цели обусловливалась, согласно Р. Барту, тем, что власть языка ограничивает пространство свободы человека, которая есть «не только способность ускользать из-под любой власти, но также и, прежде всего, способность не подавлять кого бы то ни было». Поэтому «свобода возможна только вне языка». 72
  • 73. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Освобождение от власти языка следует начинать, считал Р. Барт, с литературы, которая должна подорвать язык изнутри, изобличить его претензии на принуждение. Литература для этого имеет все возможности, так как после событий 1968 года (известных студенческих волнений) она «десакрализована, социальные институты не в силах оказать ей поддержку и утвердить как имплицитную модель человеческого поведения. Литература осталась без надзора: этим-то и надо воспользоваться» [6, с. 565]. Речь шла о том, что литераторы теперь могут изобретать язык, высвобождая его от связи со Словом, от давления словесных и языковых стереотипов, и превратить сам процесс этого изобретения в некую форму наслаждения [6, с. 494–495]. Силы свободы, заключенные в литературе, можно актуализировать, если превратить текст в игру слов, в плутовство со словом. Сделать язык безвластным можно, считал Р. Барт, если «насаждать – прямо в сердце раболепного языка – самую настоящую гетерономию вещей». С этой целью он предлагал использовать стратегию языкового «плутовства», состоящую в постоянном стремлении ослаблять связь слов с тем, что они обозначают. Это, с его точки зрения, будет способствовать разрушению знаковой функции языка, в которой и таится власть языка. Так можно ослабить власть языка в литературном письменном тексте [6, c. 550]. Но как ослабить власть языка в устной речи? Как, например, «держать речь» перед студентами и вместе с тем ничего им не навязывать? Р. Барт рекомендует разобщать знаки, используя для этого фрагментацию, бесконечные отступления (экскурсы), сосредоточиваться в преподавании не на знаниях, а на дискурсивных формах, посредством которых эти знания сообщаются, менять ежегодно интеллектуальные странствия, положив в их основу языковую фантазию. Эта задача выполнима, так как дискурсивные практики дают возможность уйти в безбрежное и бесконечное смыслотворчество и семантическую многозначность. Обретение человеком окончательной и полной свободы предполагает, как утверждал Р. Барт, необходимость избавиться от власти языка. Для этого можно использовать очень простой способ – «плутовать» с ним, «дурачить его и в блистательном обмане пытаться расслышать звучание безвластного языка», «использовать игру слов», языковую «анархию» [6, c. 548–550]. Американский литературный критик Ихаб Хассан, поддерживая установку интеллектуалов на ослабление власти языка, считал, что в постмодернистских текстах можно найти правила, этому способствующие. К ним, в частности, он относил культ неясностей, пропусков и ошибок; фрагментарность и принцип монтажа; «деканонизацию», борьбу с традиционными ценностями; ризомность или отсутствие психологических и символических глубин, тягу к поверхности; игру языка без Эго, отказ от 73
  • 74. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ мимезиса; смешение высокого и низкого жанров, стилевой синкретизм; срастание сознания со средствами коммуникации и т.д. [7, c. 174]. Борьбу с грамматически правильно построенной речью Р. Барт перевел в психологическую плоскость, утверждая, что порядок в языке утомляет, раздражает, тогда как аномальное, несообразное порядку и норме, изломанное языковое высказывание восхищает. Там, где царит правило, там скучно, там нет наслаждения языком. «Эротика» языка, как считал P. Барт, перестала быть свойством даже простонародного языка, так как в нем «полностью затухла всякая магическая, поэтическая активность» и наступило «царство сплошных стереотипов». А вот в пространстве молодежных сленгов, меняющихся с потрясающей быстротой и разрушающих дискурс как таковой, «эротика» языка проявляется с огромной силой [6, c. 493]. И в этом он прав. Действительно, в рамках молодежной субкультуры постоянно идет формирование «нового» языка и «нового» словаря, в котором, слово «совесть» заменено словом «закомплексованность», слово «бесстыжая» получило значение «сексуально раскрепощенная». Любовь стала синонимом секса, т.е. биологически-животного совокупления. Из словаря молодежного «новояза» полностью исчезли слова «разврат» и «распутство», и вместо них появились слова «раскрепощенность» и «продвинутость». Убийцу стали называть иностранным словом «киллер», которое, будучи нейтральным для русского слуха, смягчает истинное свое значение. Аналогичная инверсия произошла со словом «проститутка», вместо которого стали использовать очень благозвучное для уха, но скрывающее свое истинное значение слово «путана». Опасность «новояза» в том, что обыденное мышление, ничего не зная об интеллектуальных играх, по-прежнему, воспринимает язык как средство репрезентации. Поэтому нарабатываются специальные практики формирования поведения, соответствующего, например, таким словам, как «раскрепощенность» и «продвинутость». «Эротика» языка, утверждал Р. Барт, связана с освобождением от языковых стереотипов. Процедура такого освобождения доставляет наслаждение и тому, кто свергает диктат стереотипов, и тому, кто пользуется созданным новым языком. Существует, как считал он, два способа придания языку эротической силы: во-первых, постоянно, периодически повторять одни и те же слова (примером могут служить оккультные мелодии, навязчивые ритмы и т.д.); во-вторых, «взрывать слова», заставлять их вспыхивать «внезапным нечаянным светом» [6, c. 496]. Как известно, эти способы придания языку эротической силы использовали сюрреалисты, футуристы, имажисты, которые искали новизну словесной ткани, рассматривали музыку слов только как акустическое явление, безотносительно к смыслу и сущности того, о чем были сказаны слова. Например, русский поэт А. Белый стремился достичь благозвучно74
  • 75. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ го сочетания гласных и согласных безотносительно к содержанию сказанного. Благозвучие россыпи слов имеет смысл не для читающего глаза, а для слушающего уха, а потому поэты сами читали публике свои произведения, чтобы показать все изгибы и переливы словесных тональностей и темпоральностей. Логически же выстроенный текст, базирующийся на использовании языка в его номинативной функции, предназначен, прежде всего, для глаза, а не для уха, что снижает уровень его эротичности. Так, тексты Г. Гегеля трудно слушать, их надо читать, получая в ходе такого действа не эротическое наслаждение, а «головную боль». Такие тексты Ф. Ницше представлял в образе «медленно» вращающегося «болота звуков без звучности, ритмов без танцев». Немцы, считал он, слишком увлеклись номинативно-репрезентативной функцией слова, дающей возможность логического изложения. Это, по мнению Ф. Ницше, вызвано тем, что у них не сформировалось «третье ухо», которое чувствует «прелесть в нарушении слишком строгой симметрии», улавливает «каждое staccato, каждое rubato», угадывает «смысл в последовательности гласных и дифтонгов» [8, с. 366]. Освобождение от власти слова способствует абсолютизации приватного, эфемерного и преходящего, «растворению реального в игре интерпретаций». И теперь уже ничто не мешает оформлению идеи культуры как свободной игры слов. Л. Витгенштейн, например, изучая языковые игры в сфере повседневности, отказал языку в репрезентативной функции. Он утверждал, что философия призвана бороться против зачаровывания нашего интеллекта средствами нашего языка. Признавая, что существует множество «языковых игр» («речевых практик»), Л. Витгенштейн считал, что «эта множественность не представляет собой чего-то устойчивого, раз и навсегда данного, наоборот, возникают новые типы языка, или,… новые языковые игры, а другие устаревают и забываются». Каждая игра принадлежит к определенной «форме жизни», откуда она извлекает свой смысл. Этот смысл состоит не в объекте, к которому относит себя язык, а в употреблении языка, которое проясняется в повседневном обиходе. Употребление детерминируется целью, которую ставит себе определенная лингвистическая игра. Языковая игра разрушает иерархию ценностей. Люди перестают различать «святое» и «бесовское», и их мысль отваживается размышлять об этой неразличенности, что и продемонстрировал Т. Манн [9, c. 248]. И в этом опасность языковых игр. Но либерально ориентированные философы и филологи выступают за «языковую анархию», рассматривая её как необходимое условие свободы человека. С их точки зрения, общество, чтобы увеличить степень свободы, должно допустить в коммуникативное пространство столько языков, сколько существует различных желаний к их употреблению. Условие возможности полной победы над принуждаю75
  • 76. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ щей силой языка они видят в готовности общества к языковому анархизму, когда будет разрешено употреблять язык, согласно желанию каждого. По этому пути идут, кстати, и составители словарей мата в России. Но общество не готово к тотальной анархии языка. Такого рода «неготовность» обусловлена тем, что в современной социальной жизни существует большое количество социальных институтов (от церкви до университетов), в которых отдается предпочтение некоторым классам высказываний (а иногда и одному единственному), требующих говорить только об определенных вещах и в определенной манере (например, команда в армии, молитва в церкви, стиль говорения в классической философии, язык в научном сообществе и т.д.). Языковая деятельность в этих социальных институтах подобна законодательной деятельности, что по убеждению постмодернистов, тормозит развитие форм социальных связей, уменьшает степень свободы. Расширению свободы в обществе способствует, с их точки зрения, открытая коммуникация, предполагающая необходимость ослабить те барьеры, которые ставят языку различные социальные институты. Но тогда надо изменить сами социальные институты. Например, для того, чтобы солдаты в казарме могли дискутировать со старшими по чину, следует изменить жесткий воинский устав. Расширение набора языковых игр в армии, церкви, науке и т.д. ослабит власть этих социальных институтов и расширит пространство свободы, от чего, как утверждают поборники открытой коммуникации, выиграет все общество. Рассмотрев попытки либерально ориентированных философов расширить пространство свободы человека и общества путем избавления от власти Слова и слова, мы обозначили суть проблемы вербального нигилизма, которая еще нуждается в дальнейшем исследовании. Примечания Annotation 1. Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое // Ницше Ф. Соч.: в 2 т. Т. 1. М., 1990. 2. Хайдеггер М. Слова Ницше «Бог мертв» // Вопросы философии. 1990. № 7. 3. Гегель Г. Работы разных лет в двух томах: В 2 т. Т.2. М., 1971. 4. Гоголь Н.В. Собр. соч.: в 6 т. Т. 6. М., 1986. 5. Бердяев Н.А. Философия свободы. М., 1989. 6. Барт Р. Избранные работы. М., 1994. 1. Nietzsche F. Human, All Too Human // Nietzsche F. Works: In 2 volumes. Vol. 1. M., 1990. 2. Heidegger M. Nietzsche words «God is dead» // Problems of Philosophy. 1990. № 7. 3. Hegel G. Works of different years in 2 volumes. Vol. 2. M., 1971 . 4. Gogol N.V. Works: In 6 volumes. Vol. 6. M., 1986 . 5. Berdyaev N.A. Philosophy of freedom. M., 1989. 6. Bart R. Selected Works. M., 1994. 76
  • 77. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ 7. Гройс Б. Да, апокалипсис, да, сейчас! // Вопросы философии. 1993. № 3. 8. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // Ницше Ф. Соч.: в 2 т. Т. 2. М., 1990. 9. Якимович А. Культура и преступление // Иностранная литература. 1995. № 1. 10. Гадамер Х.-Г. Истина и метод. Основы философской герменевтики. М., 1988. 7. Groys B. Yes, the apocalypse, yes, now! // Problems of Philosophy. 1993. № 3. 8. Nietzsche F. Beyond Good and Evil // Nietzsche F. Works: In 2 vol. Vol. 2. M., 1990. 9. Yakimovitch A. Culture and crime // Foreign Literature. 1995. № 1. 10. Gadamer H.-G. Truth and Method. Basics of philosophical hermeneutics. M., 1988. 77
  • 78. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ КУЛЬТУРА И ГЛОБАЛИЗАЦИЯ УДК 930.1 В.П. Бранский, К.М.Оганян, К.К.Оганян V.P. Branskij, K.M. Oganyan, K.K. Oganyan ГЛОБАЛИЗАЦИЯ И ОБЩЕЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ЦЕННОСТЬ GLOBALIZATION AND UNIVERSAL VALUES В статье рассматривается соотношение глобализации и общечеловеческой ценности в контексте синергетической философии истории. Анализируются фундаментальные проблемы, поставленные перед российским обществом: существование стабильного и успешно развивающегося общества без доминирующей идеологии; возможность нарушения равноправия разных идеалов как ориентиров развития общества; значение социального идеала как ведущей ценности в деятельности большинства; пути угрозы возврата к тоталитарному обществу; совместимость доминирующего и тоталитарного идеала. Особое внимание уделяется проблеме формирования общечеловеческой ценности в период глобализации и кризиса в обществе и условиям проявления закона дифференциации и интеграции In article the ratio of globalization and a universal value in the context of synergetic philosophy of history is considered. The fundamental problems put before the Russian society are analyzed: existence of stable and successfully developing society without dominating ideology; possibility equality violation of different ideals as reference points of society development; value of a social ideal as leading value in majority activity; ways of threat return to totaling society; compatibility of a dominating and totalitarian ideal. The special attention is paid to a problem of formation of universal value during globalization and crisis in society and to conditions of manifestation the law of differentiation and integration of ideals. The essence of original spirituality as following to a social ideal is reasoned. 78
  • 79. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ идеалов. Аргументируется сущность подлинной духовности как следование социальному идеалу. Ключевые слова: постутилитарное общество, диссипативная структура, глобализация, синергетическая философия истории, общечеловеческая ценность, либеральный идеал, идеология, духовность, социальный идеал, идеологический хаос, идеологический порядок. Key words: post-utilitarian society, dissipative structure, globalization, synergetic philosophy of history, universal value, liberal ideal, ideology, spirituality, social ideal, ideological chaos, ideological order. В.П. Бранский доктор философских наук, профессор кафедры философии науки СПбГУ, г. СанктПетербург E-mail: dept.ksoc@engec.ru V.P. Branskij The Doctor of Philosophy, the professor of department of philosophy science, of SPbGU, city Sankt-Petersburg E-mail: dept.ksoc@engec.ru К.М. Оганян доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой социологии СПбГЭУ, г. Санкт-Петербург E-mail: dept.ksoc@engec.ru K.M. Oganyan The Doctor of Philosophy, the professor, chair of department of sociology, of SPbGAU, city Sankt-Petersburg E-mail: dept.ksoc@engec.ru К.К. Оганян кандидат социологических наук, доцент кафедры социологии СПбГЭУ, г. СанктПетербург E-mail: karina_oganyan@mail.ru K.K. Oganyan candidate of sociology, associate professor of department sociology, of SPbGAU, city SanktPetersburg E-mail: karina_oganyan@mail.ru © Бранский В.П., Оганян К.М., Оганян К.К., 2013 © Branskij V.P., Oganyan K.M., Oganyan K.K., 2013 Глобализация и синергетическая философия истории В связи с интересом к теории глобализации (попытками раскрыть сущность этого радикально нового явления, которая не сводится к таким сходным с глобализацией процессам, как интеграция, модернизация, глокализация и т.п.) значительный интерес представляет дискуссия, развернувшаяся в западной печати по поводу связи теории глобализации с философией истории [1; 2]. Как известно, эту дискуссию начал американский политолог Ф. Фукуяма в своей нашумевшей книге «Конец истории и последний человек» (1992). В этой книге ее автор пытается доказать, что с крушением коммунистического идеала (и распадом СССР) на смену ему приходит западный либеральный идеал с американской спецификой. Последний предполагает приоритет прав человека над его обязанностями, а утилитарных ценностей перед духовными. По мнению Фукуямы, после распада СССР в 1991 г. этот идеал получает всеобщее распространение и оказыва79
  • 80. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ется доминирующим в планетарном масштабе. Его победа в таком масштабе равносильна «концу истории», ибо возникает общество, в котором все утилитарные потребности рядового человека оказываются удовлетворенными. В таком чисто потребительском обществе достигается предел социального развития и можно, так сказать, «почивать на лаврах». Именно по этой причине Фукуяма называет типичного представителя такого «бездуховного» общества «последним» человеком. В качестве прообраза такого человека можно рассматривать любого благополучного обывателя стран так называемого Золотого миллиарда (развитых стран с высоким уровнем доходов у подавляющего большинства населения). Таким образом, глобализация в интерпретации Фукуямы, является американизацией (распространением и реализацией в планетарном масштабе американского идеала социального устройства). В более широком смысле этот процесс, согласно концепции Фукуямы, можно называть вестернизацией. В противоположность такой (финалистской) философии истории другой американский политолог С. Хантингтон в своей не менее нашумевшей книге «Столкновение цивилизаций» (1996) пытается обосновать противоположный подход к перспективам глобализации (инфинитная философия истории). По его мнению, история никогда не закончится, ибо разрешение одних социальных конфликтов (например, между странами или государствами) порождает новые конфликты (например, между цивилизациями и культурами). Для преодоления этих новых противоречий требуется новая борьба (как в экономической, так и в политической сфере). А такая борьба предполагает идеологическую борьбу, в основе которой лежит столкновение между разными системами ценностей. Подобное столкновение обусловлено разными ценностными ориентирами («идеалами»), т.е. разными (нередко альтернативными) критериями ценностей. Концепция Хантингтона в отношении сущности глобализации является прямой противоположностью концепции Фукуямы: глобализация, по Хантингтону, никак не может свестись к американизации (вестернизации) человечества, ибо она является результатом взаимодействия как западных так и незападных культур (цивилизаций). Поэтому западная система ценностей и лежащий в ее основании ценностный ориентир не может претендовать на универсальное значение. В ходе глобализации у разных участников этого процесса могут возникать существенно различные представления о сущности глобализации (и о ее перспективах), а на этой почве могут зарождаться и развиваться очень острые и опасные конфликты. Нетрудно заметить, что с философской точки зрения описанная дискуссия по поводу природы глобализации имеет следующий смысл. 80
  • 81. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Одни участники дискуссии (следуя Фукуяме) настаивают на том, что глобализация выражает стремление человечества к единству, и это главное в глобализации. Другие (следуя Хантингтону) усматривают в ней стремление к неограниченному разнообразию. Эта дискуссия в 90-х гг. ХХ в. имела серьезное эвристическое значение: анализ ее результатов помог в формировании на рубеже ХХ–ХХI вв. нового подхода к сущности глобализации с позиции общей теории взаимоотношений социального порядка и социального хаоса (концепция синергетического историзма). Оказалось, что стремление человечества как к единству, так и к разнообразию позволяет глубже разобраться как в законе самоорганизации (дифференциации и интеграции) социальных институтов, так и в аналогичном законе, которому подчиняются общезначимые (социальные) идеалы. Исследование закона самоорганизации (дифференциации и интеграции) социальных идеалов показало, что именно этот закон дает ключ для понимания закономерностей взаимоотношения идеологического хаоса и идеологического порядка [3]. Поэтому научно обоснованный ответ на поставленные выше вопросы без учета закона самоорганизации социальных идеалов в настоящее время вряд ли возможен. Следует отметить, что в начале ХХI в. понятие глобализации подверглось очень глубокому и многостороннему исследованию. Оказалось, что надо различать два типа глобализации: социально-ответственную («с человеческим лицом») и социально-безответственную («со звериным оскалом»). Об этом, в частности, говорил В.В. Путин на совещании Глав Восьмерки на о. Окинава в июле 2001 г. Подобная двойственность объясняется тем, что проблема глобализации социума неотделима от проблемы глобализации индивидуума. Последняя же связана с вопросом о природе человека и закономерностях возможной модификации этой природы. Говоря попросту, социально-ответственная глобализация предполагает улучшение человеческой личности, а социально-безответственная – ухудшение («деградацию») этой личности. Причем как такое улучшение, так и ухудшение могут протекать в массовом и планетарном масштабе. Как известно, еще основатель Римского клуба А. Печчеи в своей книге «Человеческие качества» (1977 г.) [4] обратил внимание на связь глобальных проблем современности с вопросом о природе человека. Он показал, что глобальные проблемы современности, в конечном счете связаны с гипертрофированной потребительской установкой, которая стала доминировать в XX в. Очевидно, что идеология «общества всеобщего потребления» неизбежно должна рано или поздно войти в противоречие с ограниченностью земной территории, земных ресурсов и т.п. Основная идея Печчеи, проходящая красной нитью через его книгу, за81
  • 82. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ключается в том, что никакие технические меры по улучшению ситуации при сохранении идеологии общества гипертрофированного потребления не могут дать радикального решения проблемы. Такое решение возможно лишь при переходе к человеку с иными «человеческими качествами». Это значит, что ключ к решению глобальных проблем находится в природе человека и необходимости изменить эту природу. Общечеловеческая ценность Принципиальное значение для духовности вообще имеет вера в абсолютную (общечеловеческую) ценность. Такая ценность (в отличие от относительной и потому преходящей ценности) имеет непреходящее значение для всех поколений. Это как раз тот пункт, где нет различия между светской и религиозной идеологией. Различие начинается тогда, когда ставится вопрос об обосновании указанной веры. С точки зрения светской философии абсолютная ценность может существовать в естественном («посюстороннем») мире. С точки же зрения религиозной философии ввиду тотальной «бренности» материального бытия («призрачно всё в этом мире бушующем...») абсолютная ценность в материальном мире в принципе недостижима и ее бытие возможно только в сверхъестественном («потустороннем») мире [5]. Следовательно, вера в абсолютную ценность может быть связана с верой в сверхъестественное существо, а может, и не быть связана с такой верой. Именно вера в абсолютную ценность как более общий вид веры, чем вера в сверхъестественное, объединяет религиозных и нерелигиозных людей и делает понятным, почему духовность в общем случае не сводится к ее религиозной разновидности. Светское общество может быть не менее «духовным», чем религиозное: все зависит от того, каким идеалом оно руководствуется. Мнение, что кризисное состояние общества якобы всегда связано с утратой религиозной духовности, не выдерживает критики: духовный экстремизм с религиозной окраской не менее (а иногда даже более!) опасен, чем светский экстремизм. Достаточно вспомнить многочисленные религиозные войны, которыми полна история человечества, акты религиозного терроризма и вандализма. Действительная причина кризисов связана с утратой доминирующей в обществе положительной духовности [7]. Резюмируем сказанное выше. Последовательно демократическое общество не может существовать без идеологического плюрализма (так же, как оно не может существовать без рыночной экономики и многопартийной системы). Но идеологический плюрализм бывает двух типов: 1) либеральный и 2) анархический. Последний обычно сопутствует социальному кризису и связан с расколом идеологии данного общества на множество более или менее равноправных социальных идеалов, борьба которых обычно мешает обществу сплотиться для движения в одном стратегически 82
  • 83. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ важном направлении. Анархический идеологический плюрализм исключает существование доминирующего идеала, который пользуется поддержкой большинства населения и который обеспечивает успех в проведении крупномасштабных социальных реформ. Напротив, либеральный идеологический плюрализм предполагает наличие такого идеала, который формируется постепенно и притом стихийно в рамках глобального идеологического хаоса и становится стратегическим ориентиром для выхода из этого хаоса. Доминирующий идеал в условиях либеральной [8], а не анархической демократии отличается от тоталитарного идеала в условиях тоталитарного общества тем, что он терпим к инакомыслящим, допускает легальное существование других (в том числе альтернативных ему) идеалов и рассматривает конструктивный диалог с такими идеалами как одно из средств собственного духовного роста и совершенствования. Как ясно из изложенного, специфика формирующегося либерального идеала постсоветской России (в отличие от господствовавшего в СССР коммунистического идеала), вероятнее всего, должна заключаться в следующих требованиях: – гармония свободы и ответственности (прав и обязанностей). Это исключает односторонний культ как ответственности (столь характерной для тоталитарного общества), так и свободы (а, тем самым, столь характерный для современного «потребительского общества» приоритет прав перед обязанностями); – приоритет духовных ценностей по отношению к утилитарным. Такое требование отвергает характерный для «потребительского общества» культ утилитарных ценностей и превращение последних в главный ориентир мировой истории (возведение в культ неограниченного роста материального благосостояния для всех жителей Земли) [6]. В то же время это требование отнюдь не означает игнорирование или хотя бы принижение важной роли утилитарных ценностей в социальном развитии. Особенность этого требования состоит в том, что утилитарные ценности рассматриваются не в качестве цели, а в качестве вспомогательного средства для формирования новых духовных ценностей (а тем самым, и прогресса мировой культуры). Как известно, одним из самых популярных лозунгов, сопровождавших коммунистический идеал, был следующий призыв (украшавший фасады многих зданий в советских городах в середине XX в.): «Вперед к сияющим вершинам коммунизма!». В отличие от тоталитарного идеала демократический идеал не нуждается в подобных лозунгах. Но если бы у кого-то в условиях глобализации возникло желание изобрести особый лозунг для демократического идеала, то на роль такого лозунга вероятно лучше всего пригодилось бы следующее изречение: «Вперед к глобальному единству через потенциально бесконечное локальное разнообразие!» 83
  • 84. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Социальный идеал и выбор оптимального пути глобализации Ведущаяся в настоящее время борьба между глобалистами и «антиглобалистами» – фактически борьба не за или против глобализации, а за тот или иной ее сценарий; другими словами – за выбор оптимального пути глобализации. Каждый поддерживает глобализацию на основе своего социального идеала и возражает против глобализации на основе чужого идеала. Каждый хочет превратить глобализацию в свою глокализацию (придать своим локальным ценностям универсальное значение, т.е. сделать их глобальными) и не допустить превращения глобализации в чужую глокализацию. Или, говоря повседневным языком, каждый обыватель планеты Земля хочет учить всех остальных как надо жить и обычно не хочет учиться тому же у других. Из сказанного следует, что удовлетворительная теория глобализации невозможна без соответствующей теории идеологизации. Предметом же последней должны быть закономерности формирования и развития общезначимых (социальных) идеалов. Посмотрим, что говорит по этому поводу современная теория социальной самоорганизации, одним из важнейших результатов которой является закон дифференциации и интеграции идеалов [9]. Смена идеалов с синергетической точки зрения принимает форму вечного круговорота идеалов, абсолютирующих порядок (тоталитарные идеалы), и идеалов, абсолютирующих хаос (анархистские идеалы). При поверхностном (чисто феноменологическом) подходе создается впечатление, что история вращается в порочном круге между тоталитаризмом и анархизмом, делая акцент то на одном, то на другом, и никак не может выйти из этого круга. Указанный круг хорошо описан Бальзаком в «Человеческой комедии»: «Свобода рождает анархию, анархия приводит к деспотизму, а деспотизм возвращает к свободе. Миллионы существ погибли, так и не добившись торжества ни одной из этих систем. Разве это не порочный круг, в котором вечно будет вращаться нравственный мир? Когда человек думает, что он что-либо усовершенствовал, на самом деле он сделал только перестановку» [10, 48]. Между тем, с точки зрения синергетического критерия прогресса подобный порочный круг является своеобразным проявлением в истории закона дифференциации и интеграции идеалов, а именно: взаимоотношения между экстремистскими идеалами, абсолютизирующими или порядок (тоталитарные идеалы) или свободу (анархистские идеалы), и оптималистскими («центристскими») идеалами, отмежевывающимися от этих крайностей и синтезирующих требование порядка с требованием свободы (либеральные идеалы различного толка). Под влиянием взаимодействия между собой и с окружающей социальной средой либеральные идеалы подвергаются дифференциации (дивергенции, эрозии). Эта дифференциация выражается в нарушении «рав84
  • 85. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ новесия» (симметрии) между требованиями порядка и свободы; один либеральный идеал делает акцент на порядок (ответственность), а другой на свободу (хаос). В результате «удельный вес» этих требований в разных идеалах становится неодинаковым. В одних преобладает требование большего порядка и дисциплины, в других же – большей раскованности и непредсказуемости. В результате усиления этих различий на крайних полюсах либерального спектра идеалов возникают тоталитарные и анархистские идеалы, которые взаимно «подогревают» друг друга. Из сказанного ясно, что односторонний культ свободы не менее опасен, чем односторонний культ порядка. Если сущность тоталитаризма заключается именно в абсолютизации порядка и в тотальном подчинении этому «порядку» всех сфер социальной жизни, то сущность анархизма – в принципе «абсолютной свободы» как безответственного произвола и в отказе от любых регулятивов (юбые регулятивы отождествляются с патологическими «комплексами», от которых надо освободиться) в человеческой жизни (принцип вседозволенности). Поэтому нельзя не согласиться с остроумным предложением дополнить статую Свободы у восточного побережья США статуей Ответственности, которую следовало бы поставить у их западного побережья [11, с. 68]. История показывает, что смысл существования экстремистских идеалов состоит как раз в том, что они определяют направление либерального вектора, т.е. той формы синтеза порядка и свободы, которая необходима в данных исторических условиях для достижения социальной системой максимальной стабильности. Тоталитарный и анархистский идеалы определяют направление либерального вектора именно потому, что либеральный идеал обычно стремится в равной степени дистанцироваться от этих крайностей. Таким образом, периодическая дифференциация либеральных идеалов, их поляризация до уровня тоталитарного и анархического идеалов, а затем новый либеральный синтез (на основе новой интеграции идеалов) в форме нового либерального идеала, (приспособленного к новым социальным условиям и обеспечивающего стабильность общества в этих новых условиях), является конкретным проявлением закона дифференциации и интеграции идеалов (на пути к формированию и реализации «абсолютного идеала», т.е. общечеловеческого идеала). Таким образом, при более глубоком анализе выясняется, что описанный выше круг является иллюзорным, будучи лишь приближенным фрагментом описанной выше идеологической спирали. Так как социальный идеал, в общем случае, представляет собой единство экономического, политического, нравственного, эстетического и мировоззренческого идеалов, то следует различать его утилитарную (экономическую и политическую) и духовную (нравственную, эстетическую и 85
  • 86. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ мировоззренческую) компоненты. Стало быть, целесообразно разграничить утилитарные и духовные идеалы. В связи с этим возникает вопрос; что такое духовность с научной точки зрения? [6]. Следует различать «духовность» в широком и в узком смысле. В широком смысле духовность означает служение социальному идеалу, вера в этот идеал, готовность пойти на жертвы во имя его реализации. Духовность в таком смысле противостоит бездуховности, т.е. чистому конформизму – стремлению приспособиться к существующей реальности и обеспечить себе в ней чисто биологическое существование, жить только настоящим, не думая о будущем с тем, чтобы получать максимум наслаждений при минимуме страданий. Именно в этом заключается исходная идеологическая установка «потребительского общества» – основа философии международного мещанства. С другой стороны, существуют и такие, которые руководствуются в своем поведении не чисто биологическими, а социальными инстинктами, т.е. сложившимися в обществе устойчивыми стереотипами социального поведения. Поскольку стереотипы социального поведения обязательно содержат в себе и определенный стиль общения (манеры, нравы, привычки, обычаи и пр.), то они предполагают существование определенных моральных норм, следовательно, и наличие границы между добром и злом. Наряду с общечеловеческими среди этих норм обычно находятся и такие, которые уже не соответствуют новым социальным условиям. Поэтому разграничение между добром и злом, осуществляемое подобными нормами, является неадекватным новым социальным реалиям. Люди, следующие такой ханжеской (конформистской) морали, являются уже не биологическими, а социальными конформистами. Они не только не отрицают мораль, но даже восхваляют ее, но при этом являются апологетами устаревших моральных норм. Последние становятся мощным средством защиты отживших свой век социальных институтов и становятся главным препятствием на пути реформирования общества. Таким образом, общее между биологическими и социальными конформистами состоит в том, что как те, так и другие не признают социальных идеалов. На известный вопрос: «Есть ли у вас идеалы?» они отвечают однозначно и единодушно: «А что такое идеалы? У нас их во всяком случае нет, а если они есть у вас, то вам лечиться нужно!» (Ответ, полученный в результате опроса молодежи на московских улицах в конце 90-х гг. XX в.). Разница же между конформистами этих двух типов заключается в следующем: биологические конформисты отрицают мораль вообще (аморализм), а социальные поддерживают устаревшую мораль (ханжеское морализирование). Резко отрицательное отношение конформистов обоих типов к идеалам объясняется тем, что нормы поведения биологических конформистов определяются инстинктами, а социальных – социаль86
  • 87. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ными стереотипами (шаблонами). Поэтому они одинаково враждебно относятся к носителям идеалов, которые мешают им «нормально жить», т.е., в конечном счете, спокойно удовлетворять свои естественные потребности. Итак, подлинная духовность заключается в следовании социальному идеалу и тем моральным нормам, которые определяются этим идеалом. Подчеркнем, что моральные нормы нельзя рассматривать как нечто независимое от стереотипов и идеалов. Более того, именно стереотипы и идеалы определяют эти нормы, а не наоборот. Ставить мораль впереди стереотипов и идеалов – значит «ставить телегу впереди лошади». Поскольку социальный идеал, как мы уже видели, многогранен, то следует различать экономические, политические, нравственные, эстетические и мировоззренческие идеалы. В связи с этим существуют разные степени духовности. Простейшей формой духовности является служение утилитарным идеалам (экономическим и политическим). Это служение предполагает борьбу за реализацию соответствующих идеалов. Более высокой формой духовности будет служение собственно духовным идеалам (нравственными, эстетическим и мировоззренческим). Примечания Annotation 1. Бранский В.П., Пожарский С.Д. Глобализация и синергетическая философия истории // Общественные науки и современность. 2006. № 1. 2. Синергетическая философия истории / под ред В. П. Бранского. Рязань: «Копи-Принт», 2009. 3. Оганян К.М., Бранский В.П. Социальная синергетика. СПб: СПбГИЭУ, 2010. 4. Печчеи А. Человеческие качества. М., 1980. 5. Белл Д. Социальные рамки информационного общества // Новая технократическая волна на Западе. М.: Прогресс, 1986. 6. Бранский В.П., Оганян К.М. Глобализация и формирование нового российского идеала // Социальная философия: учебник для вузов / под ред. К.М. Огагяна. СПб: Петрополис, 2009. 7. Оганян К.М. Философия человека. СПб: СПбГИЭУ, 2011. 8. Оганян К.М. Методологические 1. Bransky V.P., Pozharskii S.D. Globalization and synergistic philosophy of history // Social Sciences and Modernity. 2006. № 1. 2. Synergetic philosophy of history / ed V.P. Bransky. Ryazan «Copy-Print», 2009. 3. Ohanian K.M., Bransky V.P. Social Synergetics. St. Petersburg, 2010. 4. Peccei A. Human qualities. M., 1980. 5. Bell D. The social frameworks of the information society // New Wave in the West technocratic. Moscow: Progress Publishers, 1986. 6. Bransky V.P, Ohanian K.M. Globalization and the formation of a new Russian ideal // Social Philosophy. Textbook for high school / Ed. K.M. Ogagyana. St. Petersburg, 2009. 7. Ohanian K.M. Philosophy of man. St. Petersburg, 2011. 8. Ohanian K.M. Methodological 87
  • 88. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ проблемы теории глобализации // Общественные науки и современность. 2007. № 2. 9. Бранский В.П., Пожарский С.Д. Синергетический историзм и глобализация. СПб: Политех, 2004. 10. Бальзак О. Соч. Т. 10. М., 1987. 11. Франкл В. Человек в поисках смысла. М., 1990. problems in the theory of globalization // Social Sciences and Modernity. 2007. №2. 9. Bransky V.P., Pozharskii S.D. Synergetic historicism and globalization. St. Petersburg, 2004. 10. Balzac O. Works. Vol. 10. M., 1987. 11. Frankl V. Man's Search for Meaning. M., 1990. УДК 316.7 88
  • 89. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ С.Н. Комиссаров S.N. Komissarov СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ ФАКТОРЫ ИДЕНТИФИКАЦИИ SOCIOCULTURAL FACTORS IDENTIFICATION В статье рассматриваются социокультурные аспекты идентичности. Показаны основные проблемы и тенденции развития современной российской культуры, определяющие процессы идентификации. Ключевые слова: социокультурные факторы идентичности и идентификации, социальное воспроизводство культуры в условиях рынка и развития новых информационных технологий. The article analyzes social and cultural aspects of identity. Shows the main problems and trends of development of contemporary culture in Russia, that determinate the processes of identification. С.Н. Комиссаров доктор философских наук, профессор, руководитель центра по связям с общественностью и средствами массовой информации Института социологии Российской академии наук (г. Москва) E-mail: presscentre@isras.ru S.N. Komissarov Doctor of Philosophical Sciences, Professor, Head of the Center of Public Relations and Media Institute of Sociology of e Russian Academy of Sciences (Moscow) © Комиссаров С.Н., 2013 © Komissarov S.N., 2013 Key words: social and cultural aspects of identity and identification, social reproduction of culture in the terms of market economy and modern IT. E-mail: presscentre@isras.ru Актуализация проблемы идентичности и процедуры идентификации – одно из наиболее общезначимых последствий глобализации. В динамично изменяющемся контексте социокультурная турбулентность охватывает внутренний мир человека и национальных сообществ, которые оказываются не в состоянии адекватно и своевременно реагировать на не известные ранее вызовы. «На пороге третьего тысячелетия, – писал в середине 90-х гг. Томас Франк, – ощущается, что наступает глобальный 89
  • 90. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ кризис идентичности. Наша психика и даже наша материальная оболочка, кажется, все более и более опираются на расколотую и мозаичную самоидентификацию. В нашей душе соперничают разные слои лояльности: к семье, к этносу, к нации, к универсальной или партикулярной церкви, к транснациональной корпорации или ремесленному цеху, возможно, даже к институтам, основанным на общечеловеческих идеалах гуманности. Таким образом, оказывается, что мы должны произвести инвентаризацию, переидентифицировать самих себя [1, с. 151]. Однако радужные надежды глобалистов на то, что в новом веке «национальные государства передают наднациональным структурам функцию обеспечения социальной безопасности своих граждан и, следовательно, не являются уже больше единицами идентичности» [2, с. 20], оказались несостоятельными. Последние десятилетия наглядно демонстрируют разногенность цивилизаций и усиление защитной регенерации национальных культур, генотип каждой из которых определяет соответствующую национальную идентичность. Тем самым подтверждается известный тезис С. Хантингтона о том, что «наиболее значимые конфликты глобальной политики будут в будущем разворачиваться между нациями и группами, принадлежащими к различным цивилизациям». Понимая цивилизацию как «культурную общность наивысшего ранга, как самый широкий уровень идентичности людей», которая определяется «наличием общих черт объективного порядка, таких как язык, нормы, история, религия, традиции, института, – а также субъективной самоидентификацией людей», С. Хантингтон пишет: «В прошлых классовых и идеологических конфликтах ключевым вопросом был следующий: «на чьей ты стороне?» – и люди могли и выбирали стороны, и переходили с одной стороны на другую. В конфликте цивилизаций вопрос состоит в другом – «кто ты?» Это дано раз и навсегда и не подлежит изменению» [3, с. 34, 27]. Таким образом, роль идентичности как социально организующего принципа резко возрастает в условиях современной глобализации. Она оказывается связующим началом микро- и макро социокультурного пространства, смыслообразующим для отдельной личности, социальной (национальной) общности и государственного образования. Кроме того, идентичность определяет не только синхроническую, но и диахроническую целостность любой социальной общности, ее связь не только с «пройденным» прошлым, но и с предстоящим будущим. Многие ученые пытались дать определение этому сложному и едва ли не самому «модному» ныне понятию. М. Кастельс обосновал системную, комплексную природу феномена идентичности, не укладывающегося только в рамки психологии, социологии или культурологи [4]. Э. Эриксон считал идентичностью внутреннюю непрерывность и тождественность личности, структурными составляющими которых являются чувство личностного тождества и исторической непрерывности личности, осознания 90
  • 91. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ этого тождества и того факта, что другие признают мое тождество, переживание чувства идентичности, которое с возрастом и по мере развития личности усиливается [5]. А. Ватерман связывал идентичность с самоопределением индивида в выборе своих жизненных целей, ценностей и убеждений [6]. По мнению Дж. Мида, идентичность – динамичная структура, развивающаяся нелинейно и неравномерно в течение всей жизни человека в результате его социального опыта и в соответствии с изменениями социального контекста [7]. Понятие «идентичность», в отличие от «национального самосознания», включает не только осознанное, но и неосознаваемое (это отмечал еще Дж. Мид), не только рациональное, но и эмоциональное отношение к действительности, и даже психосоматическую – реальную или представляемую – связь с определенной национальной и социальноисторической общностью и даже пространственно-временной средой ее обитания. Очень важную роль для понимания идентичности как «внутреннего вектора» развития цивилизации играет понятие «историческая система» (И. Валлерстай [8]), которая отражают пространственновременную целостность, раскрывающую динамику современной реальности. И хотя сам Валлерстайн считал, что органичный характер функционированию «исторической системы» придают зафиксированные в системе законов интегрированные процессы производства, первичные по отношению к обмену, политическим отношениям, культурному единству и т.д., все-таки правильнее было бы назвать его новую структурная единицу социального анализа «историко-культурной системой». В отечественной литературе анализ проблемы идентичности осуществлялся в предметном поле разных наук – этносоциологии и этнопсихологии (Р.Г. Абдулатипов [9], Ю.В. Арутюнян [10], И.В. Антонова, Л.М. Дробижева [11], А.Н. Сусоколов, Н.Е. Тихонова [12], В.А. Тишков [13], В.А. Ядов [14] и др.), социальной философии [15], политологии и истории (А.С. Панарин [16], В.И. Пантин, М.А. Чешков, П.А. Цыганков, А.И. Фурсов и др.). Однако специфика этого сложного феномена вряд ли станет понятна без социокультурного анализа. Его методологические основы заложил наш соотечественник, великий социолог Питирин Сорокин [17], который считал исторический процесс циклической флуктуацией типов культур. История в интерпретации П. Сорокина предстает как иерархия в различной степени интегрированных культурных систем, «суперсистем», базовым основанием которых является сверхорганическая система ценностей. Материализации «чистых культурных систем» осуществляется в деятельности носителей этих ценностей – индивидов и социальных институтов. Значимость культурного единства этнической группы как смысла ее существования показал Ф. Барт в концепции «культурных границ» и «культурной дистанции» [18]. Серьезный вклад в развитие социокультур91
  • 92. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ного подхода внес Л.Г. Ионин [19], который одним из первых в отечественной социологии дал на базе использования понятия идентичности теоретическое объяснение усвоения новых культурных моделей. Л.Г. Ионин выделял культурную идентичность, но он считал ее одной из форм национальной идентичности, наряду с политической и мифологической [20]. Одни ученые считали культуру чуть ли не синонимом идентичности (С. Бенхабиб [20], Дж. Де Вос [21]), другие – полем ее формирования. Практически все исследователи не исключали культуру из факторов формирования идентичности, но в рамках «процессуального» (А. Ватерман) подхода, трактующего культуру как неотъемлемую часть процесса идентификации личности или социума. Социокультурный анализ выявляет партикулярность таких трактовок, исходящих из признания культуры одним из факторов идентификации. Однако вне культуры – ограничив систему детерминантов идентичности и ее качественные особенности только социальным опытом или социальным измерением – нельзя понять не только содержательные характеристики, но и самую природу идентичности, которая носит социокультурный характер. Раскрытие смысла этого термина в рамках социокультурного анализа потребует отметить, что это не имеет ничего общего с пониманием культуры как набора развлекательных услуг и даже совокупности овеществленных художественных ценностей. Здесь речь нужно вести о культуре как КАЧЕСТВЕННОМ ИЗМЕРЕНИИ социума, обеспечивающем человеческое начало в каждом индивидууме и в обществе в целом, – начало, соотнесенное, как говорил Александр Солженицын, с высшей силой. В таком понимании культура предстает как главный общественно-исторический институт, определяющий не только социально-культурную идентичность народа в ее синхронической и диахронической целостности, но и как необходимый «способ производства» будущего страны. Национальная культура – генотип цивилизации, его разрушение и насаждение чуждой по духу культуры – этакая духовная вивисекция – подрубает корни культурной самобытности народа, разрушает основы его исторического бытия и его идентичности. Однако споры о природе идентичности не столь важны, как выявление реальных механизмов идентификации, среди которых социокультурным факторам должного значения не придается не только в науке, но и, что печальнее, в политической практике... Так, например, А. Ватерман выделяет четыре сферы жизни, наиболее значимые для формирования идентичности: 1) выбор профессии и профессионального пути; 2) принятие и переоценка религиозных и моральных убеждений; 3) выработка политических взглядов; 4) принятие набора социальных ролей [22]. И дело не в том, что религиозные убеждения и моральный ценности являются важнейшими составляющими культуры, но ее не исчерпывают. Важнее понять, что одним из главных факторов идентификации является не про92
  • 93. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ сто национальная культура как некая качественная целостность, включающая художественные достижения и нравственные ценности и нормы, социальные институты культуры и ее накопленные материальные богатства. Становление идентичности – процесс непрерывный, его определяет нынешнее реальное социальное бытие культуры, в которое непосредственно включен конкретный человек. То есть конкретная форма существования культуры в определенных пространственно-временных координатах. А она в своих содержательных, ценностных и нормативных характеристиках может существенно отличаться от сущностных определений национальной культуры. Причем до такой степени, что может направить процесс идентификации в любую сторону – и общегражданской идентичности, и антигражданской, может войти в противоречие с национальной или этнической идентичностью, может, наоборот, подтолкнуть человека и общность к более жестким связям с национальными корнями и традициями. Поэтому для понимания направленности идентификационных изменений важно знать не только специфику национальной культуры, но и состояние ее нынешнего социального бытия. А это – в силу сложности, противоречивости и незавершенности социокультурных процессов – задача достаточно не простая. Поэтому попытаемся сосредоточить внимание только на важных тенденциях изменения нынешнего социального бытия российской культуры, точнее – социокультурной ситуации в стране, которые отличаются крайней сложностью и противоречивостью. Конечно же, отечественная культура претерпевает существенные изменения под влиянием процессов глобализации и принципиальной смены политико-экономической парадигмы. На наших глазах меняется эстетическая и ценностно-нормативная среда российского общества, его социокультурные характеристики, критерии его самооценки и т.д. Реорганизуется структура ценностного сознания, меняется иерархия базовых ценностей, происходит их обновление. Такое обновление – процесс чрезвычайно сложный. Анализируя его в философско-психологической плоскости, М. Фергюсон приходит к выводу, что подлинная трансформация сознания, значит, и идентичностей, представляет собой «парадигмальное изменение» [23]. Характер и интенсивность этого изменения может существенно отличаться в разных социальных, национально-культурных средах. Однако механизм его достаточно прост и определенен: он не сводится к механической замене старых ценностей на новые. Мнение о том, что «старые ценности» неизбежно «утрачивают свои функции», Т. Парсонс считал не только «бездоказательными утверждениями», но и свидетельством слабости, неэффективности новых ценностей. Эти новые ценности жизнеспособны в той степени, в какой являются более обобщенными, т.е. новая система ценностей не отбрасывает старую, а имманентно – в видоизмененной или в превращенной форме – включает в себя замещаемые ценно93
  • 94. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ сти. Поэтому новая система ценностей не альтернатива старой, а более общая, подчеркивал Т. Парсонс [24]. Конечно же, новая идентичность – это не ксерокопия прежней, иначе бы ни один народ не выжил в изменяющихся условиях. Однако новые ценности возникают не в вакууме, а в разлаженной, но живой нормативно-ценностной среде, выживаемость которой обеспечена устойчивостью фундаментальных («высших») ценностей национального самосознания. Эти ценности, связанные с религией и глубокими культурными традициями, составляют генотип культуры, который и определяет вектор идентификации все новых и новых поколений. В 90-е гг. расчет на «спонтанную переориентацию участников старых структур на новые нормативные модели» [19, с. 204] не удался. Поэтому естественный и неизбежный в силу серьезности социальных изменений процесс самопроизвольного обновления ценностно-культурного континиума в 90-е годы был грубо нарушен попытками искусственно – с помощью трансплантации ценностей, вкусов и норм извне – изменить национальный культурный код России. Поэтому в 90-е гг. произошел глубочайший культурный разрыв, большинство населения испытало шок, «культурную травму». Известный поэт Тимур Зульфикаров выразил его так: «Для большинства оказался утрачен смысл земной жизни». Для «культурной инсценировки» [19, с. 6] новой идентичности нужно было сначала разрушить прежнюю. Поэтому топтать советское прошлое стало таким же обязательным ритуалом для новой интеллектуально-культурной элиты, как чистить утром зубы. Некоторые и до сих пор увлеклись этим так, что уже не чистят, а точат на этом зубы. Результаты стратегии либерализации идентичности России примерно соответствуют результатам либерализации ее экономики. Но нам важнее исследовать состояние тех социокультурных факторов, которые участвуют сегодня в процессе идентификации, не прекращающемся до тех пор, пока человек живет. В каком состоянии эти факторы, т.е. каково ныне реальное состояние социального бытия культуры? Оценки его достаточно противоречивы. Для одних происходящее – трагедия, потому что литература и искусство «разбились вздребезги», столкнувшись с новой реальностью. Для других – «возрождение подлинной культуры», освободившейся от тоталитарного гнета. Третьи сожалеют о превращении искусства в fast-food. Четвертые констатируют «израсходованность» [25, с. 7] отечественной культуры… Нередко авторы столь категорических суждений, по словам известного политолога, не только договориться, но разговаривать друг с другом не могут. Пестрота общих оценок российской культуры отражает духовный разрыв в российском обществе, доходящий до степени «гражданской войны» в культуре. Разорванность – главное определение не только общества, культуры, но и са- 94
  • 95. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ мого человека – исключает самую возможность конструирования общей идентичности. Культура, особенно художественная в России была парадигмальным фактором идентификации, т.е. определяла ее духовно-нравственные полюса и направляла ее главный вектор. Однако последние двадцать лет отечественные литература и искусство не дали ничего достойного великих потрясений в жизни народа… Никто из художников не смог помочь человеку понять себя в потрясениях последних десятилетий. Многие деятели искусства и литературы констатируют, что и искусства как такового и текущей литературы просто нет (критик Ж. Голенко, поэт Ю. Кублановский), киноискусство доразвивалось до «саморазрушения» [26, с. 4], положение нынешней драматургии точнее всего определить как драматическое, происходящее на эстраде (как надо говорить теперь – в шоу-бизнесе) известный певец Александр Градский охарактеризовал как «интеллектуальную и творческую катастрофу»… Почему это произошло? Россия ведь никогда не оскудевала талантами, да и мастера прошлых лет продолжают жить и творить. Прежде всего потому, что – как отмечалось выше – изменился сам способ производства художественных ценностей, технология их создания. Благодаря двум главным факторам – рынку и новым информационным технологиям произошла смена художественно-творческого процесса (по природе своей спонтанного) массовым производством символической продукции [27] – культурной индустрией. Раньше доминировало авторское предложение, ныне характер творчества определяет спрос, направляемый, прежде всего, выгодой и интересом арт-продюсеров, приватизировавших различные сегменты системы производства символической продукции. Их главный, определяющий интерес состоит, во-первых, в увеличении доли прибыли – ничего общего с культурой не имеющей. Ведь художественное творчество превратилось для большинства коллег по творческому «цеху» в разновидность предпринимательской деятельности. Художественное произведение стало товаром. В литературе, в частности, изначальный акт творения как таинство между писателем, пером и бумагой сменился индустриальным коллективным производством – например, детективного или женского романа – на так называемой «конюшне», где на литературных галерах ХХI в. вкалывают (за относительно приличное вознаграждение) одаренные литературные «рабы». Изменился и социальный статус основных участников художественного процесса, прежде всего художника: его творческое самовыражение как самоцель деятельности сменилось функциональным участием в производстве символической продукции. Доминирующим звеном в системе производства символической продукции стал рынок, определяющий и создание, и потребление этой продукции не только в организационно-экономических, но и в содержательно-личностных параметрах. 95
  • 96. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Теперь выбор темы, жанра, художественного языка и все другие компоненты «творческой кухни» рынок диктует не в меньшей степени, чем идеологическое «прокрустово ложе». Вообще ведущим в художественно-творческом процессе стало распространение продукции. Оно определяет коммерческий успех – а значит, целесообразность производства того или иного «продукта», оно – с помощью рекламы – формирует спрос, потому что производит потребности массового вкуса. Рынок – это тип культуры, определяющий отношения между людьми, их духовнонравственные качества и эстетические вкусы, сам творческий процесс в литературе и искусстве. Поставлено на поток производство псевдохудожественных телесериалов, прежде всего, детективных, искусственно – как в инкубаторе – фабрикуются «звезды» шоу-бизнеса, миллионными тиражами издаются книги, которые даже их авторы стесняются называть литературой… Система прежнего государственного распространения книгоизданий была намного демократичнее нынешней, по крайней мере, цена книги для жителей центра и окраин была одинаковой. В результате функция культуры как способа самосознания общества и человека сменилась функцией развлечения и отвлечения от действительности и от вызовов будущего, социального наркотика, средства усыпляющей анестезии общества, над которым производится очередной хирургический эксперимент. Потребительство превратилось в негласную идеологию, которая, несмотря на конституционный запрет, повсеместно насаждается в массовом сознании. Однако потребление символической продукции приводит к последствиям гораздо более глубоким и необратимым, чем стремление к приобретению престижных вещей любой ценой. Ведь «потребности производятся точно так же, как и продукты». Поэтому импортированная модель потребительства воспроизводит не только эстетические вкусы, но и смыслообразующие ценности, жизненные цели и общественные идеалы человека, определяет способы их достижения и характер идентичности человека. Социокультурный смысл происходящего состоит в превращении человека как активного деятеля, созидающего свою – и всю общественную – жизнь, в пассивного потребителя готовых – преимущественно внеотечественных – форм социальной и культурной жизни. Ты – это не то, что создаешь, а то, что ты потребляешь. Наступает социальная атрофия личности: если что-то и стоит делать – так только деньги, но это для избранных. А тебе лично хватит для счастья денег на гамбургер. Но нашему строю души, нашей культуре больше соответствует «общество творчества» (Н.Н. Моисеев). Только в нем можно обрести душевную гармонию и подлинную радость бытия. Потому не потребление, а созидание является одним из краеугольных камней нынешнего процесса идентификации представителей разных социальных и национальных групп. 96
  • 97. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ При этом потребительство порождает иллюзию равенства – при неоспоримом и все более необратимом – увеличении в последние годы глубины социальной пропасти: бутики для избранных и «пятерочки» для остальных. Произошло раздвоение, вернее, «расщепление» искусства на элитарное – для «избранных» и массовое – для «быдла», которое отражает социальную пропасть в обществе, а также стимулирует расслоение сознания по сословному признаку. В этом смысле рекламный призыв: «Все не как у людей» на растяжке, призывающей купить эксклюзивный особняк в элитарном подмосковном поселке, становится символом и особой культуры, для которой вполне естественно за 1 млн $ пригласить на вечер в закрытый клуб певицу Мадонну… И ее отчужденности от культуры большинства, в рамках которой на одного жителя Дальневосточного федерального округа выделяется в год 15 руб. 25 коп. Так становится «узаконенным» разделение отечественной культуры на «рублевую» и «рублевскую»… Как это отразится на идентификации субъектов этих двух культур? Когда разнонаправленность их идентичностей неминуемо столкнет их носителей? Масскульт как эрзац искусства становится чуть ли не основным направлением развития художественной культуры. А подлинно художественные творения находят все меньшее число почитателей. Механизм привлекательности низкопробной культуры объяснил еще Лев Николаевич Толстой: «Различия между ядами вещественными и умственными в том, что большинство ядов вещественных противны на вкус, яды же умственные в виде… дурных книг, к несчастью, часто привлекательны». На рынке символической арт-продукции суррогатный масскульт порождает суррогатные массовые вкусы. Искусство – по природе своей – всегда воспитывало созидателя, а эрзац-культура может породить только потребителя, интересы которого не поднимаются выше пояса… «Человеческая история не имеет смысла, жизнь абсурдна, попытки изменить что бы то ни было в этом мире бесплодны. Поэтому, – писал английский социолог искусства Грэхем Смит о духовном кредо такого рода литературы, – надо смириться с распадом, отчаянием, душевной сумятицей, всеобщим разложением…» [28, с. 138, 148]. Результатом такой эрзац-культуры становится охлократизация культуры и «поврежденный», как выразилась Татьяна Толстая, читатель, зритель, не способный ориентироваться в культурно-нравственном и историко-культурном пространстве… А главное неминуемо будет поврежден механизм отождествления себя с отечественной культурой, поскольку человек будет выбит из ее духовно-нравственной парадигмы. Охлократизация культуры – самый действенный механизм разрушения социокультурной идентичности. Она подменяется идентификацией с преступным сообществом, которое состоит, как показывают каждый вечер по 97
  • 98. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ телевизору, из крутых парней на дорогих машинах, с футбольными фанатами и другими асоциальными сообществами и субкультурами… То есть социокультурные факторы по-прежнему действуют как детерминанты процесса идентификации – прежде всего, молодежи. Однако качественные характеристики этих «факторов» стали совсем иными. Следовательно, будет и качественно иная идентичность. Еще в 90-х гг. в творческой среде стал моден тезис о несочетаемости искусства и морали. Появились «художественные» произведения, которые попирают нравственные нормы, а иногда находятся за пределами добра и зла. Федор Абрамов говорил: «Писать – значит творить добро». Н.В. Гоголь считал, что «искусство стремится непременно к добру». Предмет искусства – содержание души человека, а не содержимое его желудка. И художник не патологоанатом, а уж если продолжать медицинские сравнения – психотерапевт, помогающий человеку обрести самого себя. Нет осознания, прочувствования этого долга – нет художника, каким бы профессионалом он ни был. Это внутренний стержень таланта. А сейчас очень часто нет ни этого стержня, ни таланта. Все силы идут не на призвание, а на раскрутку имени. Художнику не нужно уметь рисовать, певице можно не иметь голоса, роль в кино может купить себе любая бездарь, – как заметил однажды Сергей Шакуров. В этих условиях для многих талантливых людей «не творчество, а хлеб насущный становится главной целью» (поэтесса Валентина Коростылева). Функция искусства как нравственной самооценки и как мощного способа самопознания общества угасает, теряя идентификационный потенциал для миллионов людей. Еще оной чертой нашего времени стала дегуманизация искусства, автоматически сбивающая гуманистический вектор идентификации. Из современного искусства все в большей степени человек вытравливается. У нынешнего художника нет никакого интереса к духовной жизни другого человека. Но искусство без человека не способно ничего породить, кроме пыли на полках библиотеки, где будут храниться невостребованные книги. Такой антигуманизм тем более поразителен, что именно в последнее время жизнь оказалась развороченной, боль и страдания захлестывает общество по горло, и человек как никогда нуждается в литературе и искусстве [29]. Ведь они в нашей культуре «спокон веку» держались на нравственном стержне гуманизма, издавна будучи копилкой страданий «маленького человека». Недаром Томас Манн называл русскую литературу «святой». Сегодня даже в творчестве самых ярких представителей нынешнего писательского поколения отражается «главный вектор» современной отечественной литературы – дегуманизация, исчезновение сострадания, замена его сарказмом и злой иронией. Вместо школы доброты и университета гуманизма литература превратилась в школу злословия и университеты презрения к человеку. Но «сострадание, – писал Ф. Достоевский в 98
  • 99. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ «Идиоте», – есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества». Если и возможен «бессердечный ум» (об этом писал Гегель), то бессердечного таланта быть не может: гений и злодейство несовместимы, а писатель – это совесть человечества. Подлинная литература открывает человеческое в человеке и определяет гуманистический характер отечественной идентичности. Сегодня литература и искусство развернулись на 180 градусов: от лучшего в человеке к самому худшему. И поставили целью добраться до самого дна этого звериного начала. От такой человеческой падали, как их герои, оторопь берет… Перефразируя известное выражение: все человеческое нынешнему искусству чуждо. Все животное – близко-близко… Нельзя не отметить, что гуманистического начала в искусстве ныне объясняют поисками «экзистенциального измерения» человека. Но эти поиски приводят лишь к его… инстинктам – т.е. в его биологическое измерение. Это вполне естественно для масскульта, основной вектор развития которого, пишет крупнейший японский писатель, – это «возвращение» «царя природы» в замкнутый круг рефлексов, которыми живут его «братья меньшие» [30, с. 6]. Высшим достижением считается художественное изображение отправления естественных человеческих потребностей – в этом, пожалуй, единственное приращение «художественного опыта», которым человечество обязано постмодернистам. Но искусство всегда интересовалось содержимым человеческой души, а не желудка. Оно – зеркало, в котором человек узнает себя самого. А кого он в этом зеркале увидит – полуобезьяну или полуапостола – это зависит уже от художника, в этом и проявляется природа его художественного таланта, чему этот талант служит – животному или человеческому началу и как это влияет на идентичность читателей, зрителей, слушателей... Этот чрезвычайно важный с точки зрения влияния на идентификационные процессы момент объяснил еще Н.В. Гоголь, который считал, что «если выставишь всю дрянь, какая ни есть в человеке, и выставишь ее таким образом, что всякий из зрителей получит к ней полное отвращение», то это является не только допустимым, но и «похвалой хорошему», «похвалой добру»… Представители современной литературы всерьез говорят о необходимости разделения художественности и нравственности, несочетаемости искусства и морали. Искусство – как единственный непосредственный способ самопознания человека и мощнейший ресурс его идентификации – невозможно лишить нравственного измерения, оно, искусство, в своих высших проявлениях и есть воплощенная нравственность, выражающая идеал Человека. Хочет этого писатель или категорически не признает – его произведение окажет влияние на читателя – в степени, прямо пропорциональной его таланту и обратно пропорциональной искусственно привнесенной назидательности. Природа художественного 99
  • 100. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ творчества такова, что его результаты неизбежно определяют жизненные ценности и характер поведения человека. Механизм этого влияния, раскрывающий самую суть процесса идентификации, прекрасно объяснил писатель Владимир Максимов: «Просто он (человек – авт.) вдруг находит текст, который помогает ему объяснить самого себя: ведь и я также думаю, чувствую, понимаю» [31, с. 11]. Поэтому претензии нового направления в отечественной прозе, точную характеристику которой дал критик М. Золотоносов: «Эта проза уже никуда не ведет и ничего не навязывает. В определении она становится чистым самовыражением и интересна лишь самому автору», – самообман или чистой воды надувательство. Если литература «никуда не ведет», она ведет в никуда – а это особый тип морали, жизненных ценностей, разрушающих любую идентичность... [32, с. 63-64] Сможет ли человек, воспитанный в традициях гуманизма русской культуры, привыкший видеть в ней источник веры в себя и светлой надежды на будущее, идентифицировать себя с такими ценностями? Писатель Федор Абрамов предельно кратко и точно определил связь искусства и нравственности: «Писать – значит творить добро». Зло из поэзии – и искусства в целом – не рождается. А если такое «имеет место быть», значит, это не поэзия. И не искусство. «Культура нужна для того, чтобы спасти человека», – говорил писатель Анатолий Приставкин. «Искусство стремится непременно к добру», – писал Н.В. Гоголь. В фильме Александра Сокурова «Беседы с Александром Солженициным» один из крупнейших писателей России ХХ в. произнес: «Высшая проба – в рамках одного произведения одолеть хаос. Постмодернизм хаос не преодолевает, а создает. Художник должен разрушать энтропию и создавать разные потенциалы. Он должен бороться против энтропии, потерянности, против отчаяния – это не приказ откуда-то извне, это его внутренний долг…». Такой же диагноз ставит постмодернизму, этому «мейнстриму» нынешней литературы и искусства другой великий русский писатель. «Здоровая душа ищет здоровые, естественные формы выражения, – говорил писатель Валентин Распутин, – нездоровая – больные, изломанные. Постмодернизм, к примеру, в литературе переродился в сплошную клинику. Чехов, утверждавший, что ново только то, что талантливо, сегодня оказывается еще более прав, чем сто лет назад» [33]. Природа идентичности свидетельствует, что ей присуще эстетическое измерение, качественное своеобразие представлений о красоте, вытекающее из специфики национальной культуры. «Родник поэзии есть красота», – писал Гоголь, обозначая источник искусства как такового. Тому же Федору Абрамову принадлежат замечательные слова: «Подлинная красота – сама по себе идея». Отсутствие такого животворящего родника прекрасного и в произведениях новой литературы и искусства, и в откровениях их сторонников и теоретиков – лучшее доказательство творческой 100
  • 101. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ беспомощности и художественной убогости нынешней литературы и искусства. «Эстетика современной российской действительности – это эстетика, прежде всего, «новых русских», – объявила газета «Экстра М», – «сочетание тургеневской эстетики с помойкой – это очень красиво». На основе такого рода «философско-художественной» концепции рождаются рассказы и романы, цитировать которые неприлично, создаются фильмы и спектакли, смотреть которые стыдно – и по эстетическим, и по моральным соображениям. От русской литературы ХIХ и ХХ в. становилось стыдно за жизнь, теперь стыдно за литературу. «Пристойное» и «непристойное», – философски оправдывает это один из теоретиков «новой эстетики» критик Олег Дарк, – уравниваются на пути к изначальному, не знающему различения «доброго» и «злого», «хорошего» и «дурного [34, с. 4]. Нынешнее поколение «художников слова» вместо внутреннего мира погрузилась в ч е л о в е ч е с к и е в н ут р е н н о с т и , утонуло в процессах пищеварения и удовлетворения физиологических потребностей. Дефекация и мастурбация стали высшими проявлениями человеческого «я». Применяются для этого адэкватные «художественные приемы». Так, например, произведение А. Никонова «Х…вая книга» написано сплошным матом. Умиление собственными экскрементами, скрупулезное описание дефлорации в «студенческих условиях» подается как образец современной лирики… Вся эта «х…вая» литература проникнута претензиями на новую эстетику, огораживаемыми частоколом критических восторгов в своем кругу и философствования по поводу абсолютной творческой свободы копаться в собственных испражнениях. Не только новую, но и «старую» – великую русскую литературу сегодня нередко опускают до уровня «эстетики помойки». Все это ведет к глубокой девальвации художественности современного искусства и литературы, вымыванию в них эстетического начала. Идентичность при этом разрушается, потому что имманентно включает эстетическое отношение к тому началу или к той общности, с которой человек себя идентифицирует. «Уж чего-чего, а культуры в нашем кино сегодня не хватает до такой степени, что трудно себе представить», – заметил Никита Михалков [35, с. 7]. По мнению главного редактора журнала «Искусство кино», известного социолога Д. Дондурея, практически все телесериалы не выдерживают эстетических критериев оценки. С точки зрения литературы тех книг, которые пользуются наибольшей популярностью, просто нет. В «творениях» нынешних поэтов нет поэзии – есть тексты – свинченные из цитат и мата, потому что их авторам нечего сказать и не о чем рассказать людям, а степень поэтической одаренности выше мата подняться не позволяет. Замечательная армянская пословица: «Сколько языков ты знаешь, столько раз ты человек»… Но чтобы стать человеком, нужно знать хотя бы свой родной язык – материальный носитель культуры твоего народа и глав101
  • 102. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ный «химический элемент» национальной идентичности. Сегодня самым ярким подтверждением распада языка стал… мат, который объявляют не только законной и органической, но даже «основополагающей частью русского языка»… Со страниц «литературы», с экрана кино и телевизора, с театральной сцены безудержно несется Его Хамское Величество мат – как единственное достижение «искусства слова» со времен перестройки… Бесцензурная культура стала культурой безцензурщины, мат или полумат – единственным способом самовыражения для самых потаенных страстишек авторов и для многих наших «звезд» типа Ксюши Собчак. Известная с советских времен телеведущая народная артистка России Анна Шатилова на одной из передач отметила закономерность массовой культуры: «Чем больше мата, тем выше оплата». И добавила в адрес оппонентов из «Соmedy-club»: «Дебилизация населения с помощью вашей передачи идет успешно». Но дело не только и не столько в дебилизации и снижении уровня культуры читательской и зрительской аудитории. МАТериализация высшей формы человеческой деятельности – искусства – превращает его в профанацию, а создателя книг, название которых состоит из отточий, телешедевров, где половина диалога состоит из «пиканий», автоматически лишает сана служителя искусства, потому что это всегда или священослужение или просто зарабатывание денег. Что и определяет соответствующий тип идентификации тех, кто постигает жизнь с помощью искусства. Другой тенденцией развития отечественной культуры, непосредственно влияющей на процесс идентификации, является коммерциализация российского искусства. Произошло, как заметил Валентин Распутин, переподчинение искусства под власть шоу, где нет иного бога, кроме денег. Свобода от любых идеологических и политических оков – неважно, подлинная или мнимая – обернулась для отечественного искусства полной зависимостью от доллара. С предельной точностью и внутренним сарказмом в середине 1990-х гг. выразил это известнейший поэт Андрей Вознесенский: «Коммерция диктует композицию». Когда известный эстрадный певец Валерий Леонтьев убеждает нас, повторяя, как заклинание: Деньги, деньги, деньги Деньги, не считая, отдай! За деньги покупается рай… – то общество должно бить в колокола, потому что в русской национальной традиции, усвоенной нашим народом, рай НЕ закрыт для последнего, но покаявшегося грешника – убийцы, блудницы, но НЕ для стяжателя и крохобора, обирающего ближнего своего. Для нашего человека смысл жизни в кошельке не умещается – это было основой системы ценностей в нашей цивилизации. Поворот на 180 градусов в таком незначительном лишь на первый взгляд вопросе – на самом деле речь идет о краеугольном камне 102
  • 103. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ всего здания нравственности и социокультурной идентичности – разрушает все несущие конструкции национального сознания, навязывает ему ценности и критерии оценки добра и зла из другой культуры. Поразительно, что около трети века тому назад общество, на которое равняются неофиты западной культуры, устами «Биттлз» уже признало, что «money cant’ buy love». Знаменитая песня с этими строками облетела весь мир, стала откровением для общества, где за деньги покупается все – «любовь», «счастье», «рай», явилась признанием несостоятельности подмены ценности человека суммой на его счете в банке. Отечественное же искусство (вернее, достаточно ощутимая часть его) не только кинулось пропагандировать такого рода духовные ценности, но и оказалось насквозь проникнуто духом меркантилизма. Идентификация же себя не с ценностью тебя как личности, а с суммой твоего счета в банке разрушительна не только и не столько для тех, у кого она скромная – а таких большинство. Такое ущемление бессчетного богатства человеческой природы и неизмеримого таинства человеческой личности неминуемо скажется в деструктивных формах идентификации таких людей, которых порождает наше время. Примечания Annotation 1. Frank T. Neither Nation-State Nor Glоbalism // Environment and Plannnig. November, 1996. 2. Elias N. La societe des individus. Paris, 1991. 3. Huntington S. The Clash of Civilizations? // Foreign Affairs. 1993. Summer. 4. Кастельс М. Информационная эпоха. М., 2000. 5. Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. М., 1996. 6. Антонова Н.В. Проблема личностной идентичности в интерпретации современного психоанализа, интеракционизма и когнитивной психологии // Вопросы психологии. 1996. № 1. 7. Mead G.H. Mind, Self and Society. Chicago, 1946; Тэрнер Дж., Оукс П., Хэслем С., Дэвид В. Социальная идентичность, самокатегоризация и группа // Иностранная психология. 1994. № 2. 8. Wallerstain I. Culture as the Ideo- 1. Frank T. Neither Nation-State Nor Glоbalism // Environment and Plannnig. November, 1996. 2. Elias N. La societe des individus. Paris, 1991. 3. Huntington S. The Clash of Civilizations? // Foreign Affairs. 1993. Summer. 4. Castells M. The Information Age. M., 2000. 5. Erikson E. Identity: Youth and Crisis. M., 1996. 6. Antonov N.V. The problem of personal identity in the interpretation of contemporary psychoanalysis, cognitive psychology and interactionism // Questions of psychology. 1996. № 1. 103 7. Mead G.H. Mind, Self and Society. Chicago, 1946; Turner J, Oakes P., Haslam S., David B. Social identity, selfcategorization and group // Foreign psychology. 1994. № 2. 8. Wallerstain I. Culture as the Ideo-
  • 104. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ logical Battleground of the Modern World System // Theory, Culture and Society. Vol. 7. № 2–3. 1990. 9. Абдулатипов Р.Г. Природа и парадоксы национального «Я». М., 1991. 10. Арутюнян Ю.В., Дробижева Л.М., Сусоколов А.А., Этносоциология. М., 1999. 11. Гражданская, этническая и региональная идентичность: вчера, сегодня, завтра / рук. проекта и отв. ред. Л.М. Дробижева. М., 2013. 12. Тихонова Н.Е. Личность, общность, власть в российской социокультурной модели // Общественные науки и современность. 2001. № 3. 13. Тишков В.А. Идентичность и культурные границы // Идентичность и конфликт в постсоветских государствах. М., 1997. 14. Процессы идентификации российских граждан в социальном пространстве «своих» и «несвоих» групп и сообществ. М., 2004. 15. Заковоротная М.В. Идентичность человека: социально-философские аспекты. Ростов н/Д, 1999. 16. Панарин А.С. Православная цивилизация в глобальном мире. М., 2002. 17. Сорокин П. Социологические теории современности. М., 1992; Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992. 18. Ethnic groups and Boundaries/ The social Organization of culture differences / ed. by F. Bart. Oslo-BergenTromso: Universitetforlaget, 1982. 19. Ионин С.Л. Социология культуры. М.: Логос, 1998. 20. Бенхабиб С. Притязания культуры. М., 2003. 21. Ethnic Identity / ed. by G. DeVos, L. Romanucci-Ros. London, 1975. 104 logical Battleground of the Modern World System // Theory, Culture and Society. Vol. 7. № 2–3. 1990. 9. Abdulatipov R.G. Nature and paradoxes of national «self». M., 1991. 10. Harutyunyan Y.V., Drobizheva L.M., Susokolov A.A. Ethnosociology. M., 1999. 11. Civil, ethnic and regional identity: yesterday, today and tomorrow. Project leader L.M. Drobizheva. M., 2013. 12. Tikhonova N.E. Identity, community, power in the Russian sociocultural model // Social Sciences and Modernity. 2001. № 3. 13. Tishkov V. Identity and cultural boundaries // Identity and Conflict in Post-Soviet States. M., 1997. 14. Identification processes of Russian citizens in the social space, «us» and «nesvoih» groups and communities. M., 2004. 15. Zakovorotnaya, M.V. A person's identity: social and philosophical aspects. Rostov-on-Don, 1999. 16. Panarin A. Orthodox civilization in a global world. М., 2002. 17. Sorokin P. Sociological theories of modernity. Moscow, 1992; Man. Civilization. Society. M., 1992. 18. Ethnic groups and Boundaries/ The social Organization of culture differences / ed. by F. Bart. Oslo-BergenTromso: Universitetforlaget, 1982. 19. Ionin S.L. Sociology of culture. M., 1998. 20. Benhabib S. Claims of Culture. M., 2003. 21. Ethnic Identity / ed. by G. DeVos, L. Romanucci-Ros. London, 1975.
  • 105. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ 22. Антонова Н.В. Проблема личностной идентичности в интерпретации современного психоанализа, интеракционизма и когнитивной психологии // Вопросы психологии. 1996. № 1. С. 132–134. 23. Ferguson M. The Aquarian conspiracy: personal and social transformation in the 1980 s. London. P. 72. 24. Парсонс Т. Функциональная теория изменения // Cтруктурно-функциональный анализ в современной социологии. Вып. II. М.: ИСИ АН СССР, 1969. С. 158–160. 25. Гольдштейн А. Расставание с Нарциссом. Опыты поминальной риторики. М.: Новое литературное обозрение, 1997. 26. Российские вести. № 8 (1418). 27. Бурдье П. Рынок символической продукции // Вопросы социологии. 1993. № 1–2. 28. Smith G. The Novel and Society. L., Batsford Acad., 1984. 29. Щеглова Е. Человек страдающий (Категория человечности в современной прозе) // Вопросы литературы. 2001. № 6. 30. Кобо Абэ. Все начинается с простейшего... // Известия. 1989. 22 июля. 31. Максимов В. Мои предсказания, к сожалению, сбываются // Московская правда. 1994. 3 февр. 32. Быков Д. Дом на пустыре // Столица. 1993. № 40. 33. Элита России. 2004. № 3. 34. Дарк О. Страшный суд Егора Радова // Радов Е. Змеесос. М., Таллин, 1992. 35. Шемякин А. Вспомнить и помянуть. Послесловие // Независимая газета. 1994. 10 февр. 105 22. Antonov N.V. The problem of personal identity in the interpretation of contemporary psychoanalysis, cognitive psychology and interactionism // Questions of psychology. 1996. № 1. P. 132– 134. 24. Ferguson M. The Aquarian conspiracy: personal and social transformation in the 1980 s. London. P. 72. 25. Parsons T. Functional theory of change // Structural and functional analysis in modern sociology. Vol. II. M., 1969. P. 158–160. 25. Goldstein, A. Parting with Narcissus. Experiments memorial rhetoric. Moscow: New Literary Review, 1997. 26. Russian News». № 8 (1418). 27. Bourdieu, P. Market symbolic production // Questions of Sociology. 1993. № 1–2. 28. Smith G. The Novel and Society. L., Batsford Acad., 1984. 35. Shcheglova E. Man suffers (Category humanity in modern prose) // Problems of Literature. 2001. № 6. 30. Kobo Abe. It all starts with the prostation ... // Izvestia. 1989. July 22. 31. Maksimov V. My prediction, unfortunately, true // Moskovskaya Pravda. 03.02.1994. 32. Bikovs D. House on a vacant lot // Capital. 1993. № 40. 33. Elite of Russia. 2004. № 3. 34. Dark O. Judgment Yegor Radova // Radov E. Zmeesos. M., Tallinn, 1992. 35. Shemyakin A. Recall and remember. Afterword // Nezavisimaya Gazeta. 10.02.1994.
  • 106. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ СОЦИАЛЬНО-ГУМАНИТАРНОГО ПОЗНАНИЯ УДК 316.3 Р.Д. Хунагов R.D. Hunagov СОЦИАЛЬНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ И ПОСТМОДЕРН: К ВОПРОСУ О ПЕРЕОСМЫСЛЕНИИ ОБЛАСТИ ЭТНОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ SOCIAL CHANGES AND THE POSTMODERN: THE QUESTION OF RETHINKING THE FIELD OF ETHNOLOGICAL STUDIES В зависимости от географических и социальных особенностей изучаемых регионов, экзотических в третьем мире, «фольклорных» и современных на Западе, интерес к модернизации, современному миру и эпохе модернити приводил к появлению новых подходов и специфических проблематик. В статье анализируется назначение этнологии. Прослеживается, в каких условиях эта дисциплина реагировала на различные социальные, политические, культурные и научные контексты. Ключевые слова: этнология, антропология, униформизация, постмодерн, модернити, третий мир, фольклор. Depending on the geographical and social characteristics of the studied regions, exotic in the Third World, «folk» and the modern West, the interest in modernization, the modern world and the era of modernity led to the emergence of new approaches and specific issues. The article analyzes the purpose of Ethnology. Traced the circumstances in which this discipline to respond to various social, political, cultural and scientific contexts. Р.Д. Хунагов доктор социологических наук, профессор, ректор Адыгейского государственного университета E-mail: adsu@adygnet.ru R.D. Hunagov Doctor of Sociological Sciences, Professor, Rector of Adyghe State University © Хунагов Р.Д., 2013 © Hunagov R.D., 2013 106 Keywords: ethnology, anthropology, uniformization, postmodern, modernity, and the third world folklore. E-mail: adsu@adygnet.ru
  • 107. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Всемирное поле проводимых в этнологии исследований указывает на то, что постоянно задавался вопрос об инаковости, различии идентичностей и идентичностях различия. Остается понять, касается ли этот вопрос только части этнологии или антропологии (объекта или теории или методики), или он касается самой сути дисциплины, исторических закономерностей ее развития, которые сформировали ее традицию и цели. В 1950–1960-е гг. усиливается политическая и национальная борьба за независимость колоний, все большее значение придается изучению модернизации как целенаправленного и управляемого феномена: изменению больше не подвергаются, к нему стремятся. За одно или два поколения сфера интересов этнологии и антропологии значительно расширилась. В нее вошло объяснение внутренних механизмов усиления факторов изменения, а также контекстов или ситуаций – политических, экономических, административных, – на которые влияют эти факторы, связывая их с другими группами и обществами, имеющими совершенно разные структуры. Аккультурация, социальные изменения, ситуация колониальной зависимости, политическое и экономическое господство вносят в этнологию и другие трансформации. От подхода, который релятивизирует культурную аутентичность, который расчленяет единство ограничений, расширяет поле функционирования примитивного, племенного или даже крестьянского общества осуществляется переход к анализу, в котором фактор контакта рассматривается как полностью антропологический объект исследования, где приоритет отдается целому, а не одному из его частей. Существует обширная литература по таким темам и объектам исследования, как рабочие города и города мигрантов (горнопромышленные центры в Центральной Африке), формы объединения (общины выходцев из одного и того же региона или группы населения), формы политического и религиозного самовыражения, образ жизни людей «продвинутых», новые формы семьи и воспитания. Детрайбализация, ретрайбализация, миграции, крестьянские войны, новые социальные и классовые стратификации открывают широкое поле исследований в области национальной и даже международной политики. В 1968 г. крупный специалист в области родства Кэтлин Гоу (Kathleen Gough) начала исследовать империализм с марксистских позиций. Она отмечала, что, «если антропологи и проводили множество исследований социальных изменений в доиндустриальных обществах и, главным образом, в деревенских общинах, чаще всего они оперировали очень общими понятиями «культурных контактов», «аккультурации», «социального изменения», «модернизации», «урбанизации», «вестернизации». Насилие, страдания и эксплуатация постепенно исчезают из этого анализа структурных процессов, а изучаемые объекты были слишком малы» [1]. В 1981 г. Джун Нэш даже написала работу под названием «Этнографические аспекты мировой капиталистической системы» [2]. 107
  • 108. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Кризис государства, этническое насилие, международный туризм, права человека, беженцы, международные культуры – примеры тем, подтверждающих, что антропология политической модерности является полноправным разделом этнологии. Всемирный хаос в отношениях между глобальным и локальным, в воспроизводстве культур и в искаженном определении соотношения норм и практик, – это вещь в себе. Взятые априори, его масштаб и глобальность никак не связаны с этнологией. Но его начало и конец безусловно с ней связаны. Американский антрополог Арджун Аппадураи, упоминая транснациональную антропологию, которая изучает глобальные этнопейзажи, таким образом, продолжает антропологию космополитических форм любой культуры [3]. В процессе глобализации западный образ жизни распространяется на весь мир, однако это распространение не является полным преобразованием. Социальные группы и культуры, даже если они не придерживаются собственной идентичности, часто проявляют удивительную динамику. Желание защитить то, что осталось от различий уникальных культур и традиций, – распространенная позиция: Леви-Стросс, понимая, что «его» дикари не смогут оставаться таковыми долгое время, хотел бы «ограничить контакты между культурами», чтобы приостановить униформизацию. Процессы изменений в культурах поздно заинтересовали этнологов, особенно во Франции, где под влиянием структурализма она обращали свое внимание в основном на инварианты. Напротив, в США и Англии «процессы аккультурации» изучались, начиная с 1930-х гг. В 1955 г. в работе «Социология черных Браззавилей»* (Sociologie des Brazzavilles noirs) [4] Жорж Баландье с опасением относился к процессам трансформации, причем, что интересно, он не называл свою работу этнологической. Каждая социальная группа интегрируется в рыночную экономику особым и неоднозначным образом, и по-своему усваивает технические новшества и технологии Запада. Отсутствие линейного развития и полного перехода к современности – это предмет этнологических исследований. Кроме того, для понимания целей вмешательства в жизнь бедных стран большое значение имеет антропология развития и социальных перемен. В том же ключе Пьер-Жозеф Лоран [5], применяя термин «небезопасная модернити» (modernité insécurisée), напоминает, что этот самый вклад Запада не обеспечивает ясного и легкого перехода к новым условиям. Напротив, этот вклад приводит к кризису, поскольку необходимость существования традиционного общества ставится под сомнение, но полностью порвать с ним оказывается невозможным. Если же и возникает * Браззавиль – столица республики Конго. 108
  • 109. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ желание с ним порвать, характерное для идеи модернити, переход к модернити оказывается неполным и приводит к первоначальной ситуации. Со своей стороны, Арджун Аппадураи говорит о «локальной глобализации». Он считает, что электронные масс-медиа и массовая миграция, рассматриваемые в их взаимодействии, характеризуют сегодняшний мир не как новые технические силы, но как силы, которые реорганизуют работу социального воображения. И зрители, и образы находятся синхронно в движении, и те, и другие утрачивают территориальную привязку к локальным, национальным или региональным пространствам. Конечно, сохраняется множество зрителей, которые не мигрируют, и множество образов, циркулирующих совершенно локально (скажем, в сетях кабельного телевидения). Но практически все популярные фильмы, новостные программы или телешоу касаются удаленных и отраженных электронными посредниками событий; подавляющее большинство людей имеют знакомых (друзей, коллег, родственников), находящихся в движении (уехавших или приехавших) и воплощающих в себе возможности, доступные и для других. Именно изменчивое и непредсказуемое отношение между движущимися медийными образами и мигрирующими аудиториями определяет сегодня связь глобализации и «современности». Социальное воображение, рассмотренное в этом контексте, является не просто силой освобождения или силой дисциплины, но пространством борьбы, в котором индивидуумы и группы пытаются включить глобальное измерение в собственный опыт «современного»[6, c. 57]. Под воздействием средств массовой информации социальные группы (которые Аппадураи называет «этнобеженцы» – «ethnoscapes») конструируют для себя некий воображаемый образ. Таким образом, культура оказывается в центре глобализации в качестве важного измерения социальных феноменов, измерения конкретного и позиционированного: именно там развиваются различия, определяющие идентичность группы. Итак, глобализация и модернизация не являются линейными феноменами, неизбежно приводящими к всеобщей униформизации, – что предполагалось в эволюционистской парадигме – а феноменами, порождающими новые динамичные течения и новые отличия как в Европе, так и в других регионах. Пересмотр этнологии начался с периода деколонизации, но именно в 1980-е гг., были поставлены острейшие вопросы. Этнология оказалась погруженной в настоящий кризис, усугубленный поражением социализма и триумфом рыночной экономики, а во многих странах Третьего мира происходили беспорядки. Течения были настолько различны, что Э. Гидденс пришел к выводу, что антропология находится на пути к исчезновению [7, p. 97]. 109
  • 110. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ С приходом американского постмодернизма, испытавшего на себе влияние Делеза, Дерриды и Фуко, монографии стали считаться чем-то сомнительным. Они уже рассматривались не как источник объективного знания, а как результат выбора объектов наблюдений и определенного оформления этих наблюдений. Этнология становилась, прежде всего, текстовой конструкцией, ценность которой определялась уровнем образования автора. «Авторитет западного антрополога зиждется на политическом и экономическом превосходстве Запада, которое неотделимо от приоритета, придаваемого в эпистемологическом плане способам формирования знаний, разработанным в рамках западной интеллектуальной традиции» [8, p. 400]. Таким образом, постмодернисты понимают, что если в антропологии и существует истина, она относится к западному обществу, которое ее создает и к автору, который ее провозглашает; кроме того, эта истина ограничена, поскольку не может быть полным отражением реальности. По мнению Жоржа Маркуса, модернити не может больше рассматриваться в единственном числе, и различие между «ими» и «нами» должно быть коренным образом пересмотрено. Со своей стороны, Бруно Латур рассматривает постмодернизм скорее как симптом этого пересмотра, чем его решение, и очень критически к нему относится. Согласно Латуру, авторы постмодернизма не сумели избавиться от образа современного мышления. Конечно, в работе «Anthropology as Cultural Critique» Жорж Маркус и Майкл Фишер отдают себе отчет в неопределенности как антропологии, так и наук в целом, но не подвергают обсуждению существование объективной реальности, а, напротив, пытаются еще больше укрепить антропологию в рационализме, наделяя ее ролью критика западного общества [8]. Что касается Латура, то он хочет более радикально рассматривать этот вопрос. Согласно Латуру, сама идея распада постмодернизма все еще вписывается в перспективу линейного, современного времени. Независимо от того, направлен ли вектор развития в сторону прогресса или упадка, разрыв с прошлым всегда означает продолжение линейного видения; по мнению Латура, необходимо сформировать другое восприятие времени и положить конец понятию «опережения времени». В своей работе «Nous n’avons jamais été modernes» («Мы никогда не были современными») [9] Латур ставит под сомнение то, что он называет «современной конституцией», а именно основы современного общества, в которых Бог отвергается, а трансцендентная природа противопоставляется имманентному обществу. Так вот, именно эта конституция определила роль этнологии. Для «несовременных обществ» она может применяться к совокупности коллективного – конструкции природы и общества, – однако здесь она обрела 110
  • 111. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ бы легитимность только если бы речь шла об обществе, культуре, то есть о половине коллективного, поскольку наука считается чуждой этому коллективному. Таким образом, симметричная антропология означает для него антропологию, которая рассматривала бы на одинаковых условиях истину и заблуждения и занимала бы промежуточное положение между здесь и там, не признавая какого-либо превосходства Запада. Такая антропология «уже не занимается тем, что сравнивает другие культуры, оставляя в стороне свою собственную, которая якобы обладает универсальной природой благодаря какой-то удивительной привилегии. Она сравнивает природы– культуры» [9]. Чтобы понять западную конструкцию коллективного, нужно прекратить считать, что природа и общество абсолютно отделены друг от друга и что их взаимоотношение отмечено лишь минимальным взаимным влиянием. Латур старается показать, что две формы управления (природа и общество) связаны и что их разделение (официальное) возможно только путем распространения гибридов, квази-объектов, находящихся между этими двумя формами, с которыми современные люди не знают что делать. Чтобы понять конструкцию западного коллектива, их необходимо учитывать. Принимая их во внимание, мы сводим то, что в модернизме представлялось экстраординарным, к обычному, и наши отношения с другими становятся равноправными: «Мы являемся не экзотичными, но самыми обычными. Следовательно, и другие тоже не являются экзотичными. Они подобны нам, они никогда не переставали быть нашими братьями. Не будем добавлять к нашим уже совершенным преступлениям еще и веру в то, что мы радикально отличаемся от всех остальных» [9]. В конечном счете, когда мы занимаемся изучением этих гибридов и сетей, связывающих природу и общество, мы понимаем, что Великого Разлома никогда не было и что мы никогда не были по-настоящему людьми современными. Таким образом, цель симметричной антропологии в том, чтобы не довольствоваться изучением других там и других здесь, а изучать одних и тех же. Наука, учебное заведение становятся де факто возможными объектами этнологического исследования, и разрыв между «ими» и «нами» несомненно ставится под сомнение. Эта «нормализация» или банализация этнологии ведет к нескольким последствиям. Прежде всего, она мешает дисциплине пользоваться, в плане методики и выбора объектов, своего рода привилегией «экстратерриториальности». Ее проект подчиняется тем же социальным требованиям, тем же принципам внятности, тем же процедурам предоставления доказательств принятых в других науках. После подвигов основателей этнологии, продолжается обычная работа многих малоизвестных исследователей. Социология окружающей среды, ее научный подход, придает этноло111
  • 112. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ гии более объективное измерение. Но при этом этнология становится такой же наукой, как другие социальные науки, и больше нельзя делать вид, будто этнология – не такая, как они, только потому, что она занимается изучением слишком специфичных или необычных феноменов, таких как происхождение человеческих культур, общества, мышление дикарей, магия и колдовство. Этнологи и антропологи всегда понимали значимость социального заказа. Политика, проводимая колониальными властями, резервации для коренного населения, а позднее социальное и культурное развитие коренных жителей и оказание им помощи в этом направлении – вот уже почти столетие находятся в сфере внимания этнологии. Ее интересуют вопросы применения и социальной полезности культуры «дикарей» и непокорных коренных жителей. Некоторым образом, этнология глубоко интернализировала эту социализацию, поскольку этнологи сумели соединить свой план наблюдений с желанием физического сохранения изучаемого объекта, чего социология, насколько нам известно, никогда не предлагала. В 1970 гг. всемирное осуждение получают этноцид, геноцид народов и культур. Этнологи разделяются на тех, кто осуждает политику колонизации и тех, кто настаивает на взаимосвязанности культур и образов жизни. Дикарь «входит в моду» и нельзя отрицать, что современная антропологическая идея несет в себе определенную долю руссоизма. Конечно, этнолог может взять на себя функции социолога, этакого советника правящей элиты, но его главным адресатом является, скорее, общество без государственности, право на существование которого он хочет защитить. Сегодня объектом этнологического исследования стали движения представителей коренного населения за свои права, а приверженность этнологов делу защиты исчезающих культур является более продуманной. Судя по всему, эти движения подчиняются классической логике власти или частных интересов, поэтому было бы наивно полагать, что их лидеры защищают свою традиционную культуру. Но эта крайняя форма десакрализации (модернизированные примитивные общества – это, в конечном счете, такие же общества, как и другие, где идет борьба за свои «национальные» или «многонационльные» интересы) по мнению этнологов, изучающих культурное наследие, наблюдается и в странах Запада. Сохранение музеев, воссоздание празднеств, профессий или «древних» форм социальной коммуникации может, если это уже не произошло, превратить этнологию в филантропическое занятие с неоконсервативной идеологией. Активно способствовать сохранению предметов, образа жизни, исчезнувшего или находящегося на пути к исчезновению, – достойный проект. Сегодня сама социальная востребованность входит в объект исследования, и не только потому, что она существует и уже на этом основании 112
  • 113. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ является объектом изучения, но и потому, что она участвует в репрезентации и воспроизводстве самой социальной и культурной реальности. «Включенное наблюдение» лежит в основе социоантропологии социального изменения и развития. Это развитие предполагает участие многочисленных социальных акторов как со стороны «целевых групп», так и со стороны институтов развития. Их профессиональные статусы, их правила действия, их познавательные и символические ресурсы, их стратегии в значительной мере разнятся. Именно из этих многочисленных взаимодействий слагается развитие «полевых исследований». Постмодернистская антропология, занимающаяся культурной критикой и текстами, является утонченным способом конструирования и деконструирования культуры как текста. Клиффорд Гирц в 1970-е гг. разработал интерпретативную антропологию. Он определяет культуру как стилистическую и экспрессивную реальность, как символическую систему в действии. Задача антрополога – писал Гирц – состоит в том, чтобы, наблюдая за поведением представителей какой-то другой культуры, обнаружить ту символическую систему, которой они пользовались, планируя свои действия. То, что наблюдает этнограф среди аборигенов, или то, что видит социолог среди членов собственного общества – этот текст, который должен быть прочтен. Как литературный критик анализирует художественное произведение, представитель социальных наук стремится увидеть за развертывающейся на его глазах общественной жизнью мотивы ее творцов и совокупность выразительных средств, которые и есть «культура». «Задача уловить те понятия, которые для другого народа являются близкими-к-опыту, и при всем том ухитриться связать эти понятия с проясняющими их далекими-от-опыта понятиями, которыми предпочитают пользоваться теоретики, чтобы зафиксировать общие черты социальной жизни, вне всякого сомнения может быть названа задачей столь же деликатной – пусть и требующей чуть меньших навыков волшебства, – как влезание в чью-либо шкуру. Вся штука здесь не в том, чтобы достичь какого-то внутреннего духовного соответствия с вашими информантами; предпочитая, как и все мы прочие, считать свои души своими собственными, они в любом случае не станут приветствовать подобные усилия. Штука в том, чтобы выяснить, что они, черт возьми, себе думают» [10]. Гирц объясняет, что следует играть на двух досках, чтобы не впасть в диалект туземца или жаргон ученого. Необходимо понять «… как в каждом случае давать интерпретацию образа жизни того или иного народа, интерпретацию, которая не была бы заключена ни в рамки его кругозора, ни являлась бы этнографией колдовства, написанной колдуном, ни оставалось бы глуха к особенностям их существования, этнографией колдовства, которую мог бы написать топограф» [11, р. 74]. 113
  • 114. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Параллельно с этой теоретической разработкой происходит критический пересмотр этнологических текстов под влиянием так называемой постмодерной философии и литературной критики во Франции (Р. Барт, Ж.-Ф. Лиотар, Ж. Деррида). Признавая плюрализм мнений в этнологии (в том числе мнений незападных антропологов), подвергая сомнению объективность всякого дискурса о Другом, эти исследователи предлагают, прежде всего, деконструкцию классических способов репрезентации в этнологии, поскольку этнология имплицитно всегда была культурной критикой общества самого антрополога. Этнология должна раскрывать исторические и политические последствия своего проекта. Она становится экспериментальным проектом. Опыт этой постмодерной критики достоин изучения. Так, например, Джеймс Клиффорд предоставляет нам примечательный анализ работы Мориса Леенхардта и Марселя Гриоля. В своей статье американский антрополог задает вопрос одновременно политический, эпистемологический и практический: «Если этнограф производит культурную интерпретацию, основанную на опыте интенсивных исследований, как лишенный правил опыт трансформируется в авторитетный текст? Точнее, как многословный диалог, встреча, окрашенная отношениями власти и пересекающимися интересами, будет передана и очерчена, чтобы стать адекватной версией «другого мира», более или менее дискретного, версией, представленной отдельным автором?» [12, р. 121]. Анализ текстовой стратегии, манеры записывать, прочитывать, передавать то, что нам говорят другие, – это не только форма литературной критики, и даже истории идей, но также социология власти в действии: как этнолог навязывает другим свое присутствие и свои вопросы; как он понимает, интерпретирует ответы и манипулирует ими в научных целях, целях, которые зачастую непонятны его собеседникам. Между тем, отвергая стратагемы производства «формулировок» и «дискурсов», эти критики в конечном счете отождествляют реальный мир с миром текста. По их мнению, реален только мир текстов, поскольку лишь он может свидетельствовать об этой встрече, об этих диалогах. Вот почему Клиффорд выделяет различные типы авторитета, выступающие как модусы практические, интерпретативные, диалогические, полифонические. Эти модусы универсальны и ни в коей мере не являются привилегией только западных антропологов. Этот постмодерный взгляд – скорее дело вкуса или стиля, а не школы, и представляет собой лишь одну тенденцию американской антропологии. Однако ее полезность не вызывает сомнения, если воспринимать ее критически. Именно так поступают те, кто предлагает переосмыслить антропологию, поместив ее в центр политической и культурной истории мира [13]. Антропология не должна стать экзегезой и говорить только о себе самой. Антропология и этнология – это части социальной ткани, под114
  • 115. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ лежащей наблюдению и объяснению. Научный дискурс показывает последнюю и высшую форму объективации социальных и культурных противоречий, которые обеспечивают существование этнологии. Примечания Annotation 1. Literacy in Traditional Societies. Ed. Jack Goody. Cambridge: Cambridge University Press, 1968. 2. Nash J. Ethnographic Aspects of the World Capitalist System // Ann. Rev. Anthropology. 1981. Vol. 10. 3. Modernity at Large: Cultural Dimensions of Globalization by Arjun Appadurai. Public Worlds Volume 1. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1996. 4. Balandier G. Sociologie des Brazzavilles noirs. Paris, Colin, «Cahier de la Fondation nationale des sciences politiques», 1967. 5. Laurent P.-J. Les pentecôtistes du Burkina Faso. Paris, Khartala, 2003. 6. Фурс В. Арджун Аппадураи. «Современность» на просторе: культурные измерения глобализации. (Реферат) Appadurai, Arjun. Modernity at Large: Cultural Dimensions of Globalization. Minneapolis; London: Univ. of Minnesota Press, 1996 // Социологическое обозрение. Т. 3. № 4. 2003. 7. Reflexive Modernization: Politics, Tradition and Aesthetics in the Modern Social Order. Cambridge, Poliy Press, 1994. 8. Robotham D. «Postcolonialité: le défi des nouvelles modernités» // Revue internationale des sciences sociales. 1997. Р. 153. 9. Бруно Л. Нового Времени не было. Эссе по симметричной антропологии: пер. с франц. Д.Я. Калугина. СПб: Изд-во Европейского ун-та в С.Петербурге, 2006. 10. Гирц К. С точки зрения туземца: о природе понимания в культурной 1. Literacy in Traditional Societies. Ed. Jack Goody. Cambridge: Cambridge University Press, 1968. 2. Nash J. Ethnographic Aspects of the World Capitalist System // Ann. Rev. Anthropology. 1981. Vol. 10. 3. Modernity at Large: Cultural Dimensions of Globalization by Arjun Appadurai. Public Worlds Volume 1. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1996. 4. Balandier G. Sociologie des Brazzavilles noirs. Paris, Colin, «Cahier de la Fondation nationale des sciences politiques», 1967. 5. Laurent P.-J. Les pentecôtistes du Burkina Faso. Paris, Khartala, 2003. 6. Furs V. Arjun Appadurai. «Modernity» at large: cultural dimensions of globalization. (Abstract) Appadurai, Arjun. Modernity at Large: Cultural Dimensions of Globalization. Minneapolis; London: Univ. of Minnesota Press, 1996 // Sociological Review. Vol. 3. № 4. 2003. 7. Reflexive Modernization: Politics, Tradition and Aesthetics in the Modern Social Order. Cambridge, Poliy Press, 1994. 8. Robotham D. «Postcolonialité: le défi des nouvelles modernités» // Revue internationale des sciences sociales. 1997. Р. 153. 9. Bruno L. New Times was not. Essay on symmetric anthropology. Pere. from French. DY Kalugin. St. Petersburg. Univ European Univ in St. Petersburg, 2006. 10. Geertz C. From the viewpoint of the natives of the nature of understanding 115
  • 116. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ антропологии // www.ecsocman.edu.ru/ data/658/676/1219/GEERTZ.pdf. 11. Geertz C. Savoir local, savoir global – Les lieux du savoir, trad. française. Paris, PUF, 1986. 12. Clifford J. Power in dialogue in ethnography. In Observers Observed: Essayson Ethnographic Fieldwork. G.W. Stocking, Jr., ed. Madison: University of Wisconsin Press, 1983. 13. Recapturing Anthropology – Working in the Present. Ed. R.G. Fox. Santa Fe, School of American Research Press, 1991. 116 in cultural anthropology // www.ecsocman.edu.ru/data/658/676/1219/GEERTZ. pdf. 11. Geertz C. Savoir local, savoir global – Les lieux du savoir, trad. française. Paris, PUF, 1986. 12. Clifford J. Power in dialogue in ethnography. In Observers Observed: Essayson Ethnographic Fieldwork. G.W. Stocking, Jr., ed. Madison: University of Wisconsin Press, 1983. 13. Recapturing Anthropology – Working in the Present. Ed. R.G. Fox. Santa Fe, School of American Research Press, 1991.
  • 117. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ВЫСШЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ: ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ УДК 37.01 Г.И. Герасимов G.I. Gerasimov ПОЗНАВАТЕЛЬНОРАЗВИВАЮЩАЯ ПАРАДИГМА: ИННОВАЦИОННОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ТРАНСФОРМАЦИИ ОБРАЗОВАНИЯ COGNITIVEDEVELOPMENTAL PARADIGM: INNOVATIVE MEASUREMENT OF TRANSFORMATION IN EDUCATION В статье рассматривается состояние российского образования в дискурсе парадигмального подхода. Анализируется степень зрелости парадигмального подхода в исследовании российской образовательной действительности и предлагается основание типологизации парадигм в образовательной сфере. Формулируются основные положения познавательно-развивающей парадигмы как инновационного вектора трансформации образования. Ключевые слова: парадигма, образовательная система, образовательная парадигма, педагогическая парадигма, познавательно-развивающая парадигма. 117 The article considers the status of Russian education in a paradigmatic approach discourse. The maturity degree of paradigm approach to the Russian educational reality research is analyzed in the article and it offers criteria of typology of paradigms in education. The fundamental principles of cognitive-developmental paradigm as an innovative vector of educational transformation are represented. Keywords: paradigm, educational system, educational paradigm, pedagogical paradigm, cognitive-developmental paradigm.
  • 118. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Г.И. Герасимов доктор философских наук, профессор кафедры социологии, политологии и права Института переподготовки и повышения квалификации преподавателей гуманитарных и социальных наук Южного федерального университета (г. Ростов-на-Дону) E-mail: larin41@mail.ru G.I. Gerasimov Doctor of Philosophical Sciences, Professor of Social, Political and Law Sciences Department of Institute of Professional Development in the Area of Social Sciences of Southern Federal University (Rostov-on-Don) © Герасимов Г.И., 2013 © Gerasimov G.I., 2013 E-mail: larin41@mail.ru Если учесть, что педагогика обязана не только фиксировать сущее, но и формировать образ должного образования, то неизбежна смена парадигм [1, c. 120] Нейматов Я.М. …педагогика станет областью технологий только тогда, когда она в своей основе освоит методологию гуманитарного знания. Иного не дано [2]. Асмолов А.Г. Сегодня, после двух десятилетий бесплодных усилий по реформированию российского образования, становится все более очевидным то, что общецивилизационные вызовы ХХI в. и продиктованные ими обстоятельства лежат в основе необходимости смены образовательной парадигмы. Речь идет именно о парадигмальном подходе, поскольку особенность такого подхода к анализу состояния образования требует целостного и методологически выверенного его понимания, как в разной предметности теоретической рефлексии явлений, так и на разном уровне их проявления. Именно с этой точки зрения парадигмальный подход вполне соответствует пониманию кризиса образования в его многосложной структуре, а следовательно, позволяет проектировать возможные варианты его преодоления на разных его этапах и в разных компонентах системы, удерживая при этом содержательную целостность всего явления. *** В любой системе образования, даже жестко регламентированной, наряду с господствующим типом практики всегда (может быть, в латентной форме) сосуществует еще ряд образовательных практик. Одни из них объединены вокруг господствующей образовательной парадигмы, другие представляют содержательную ей альтернативу. Ситуация связанная с 118
  • 119. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ расширением диапазона и глубины проблем в образовательной сфере общества, при отсутствии их разрешения в рамках господствующей в образовательной практике парадигмы, позволяют говорить о необходимости перехода к иной парадигме, так как дальнейшее динамичное развитие общества не возможно без системы образования, адекватной к изменяющимся запросам общества. Здесь следует согласиться с тем, что «…новая парадигма образования при грамотном ее развитии и применении должна приобрести статус фундаментальной основы дальнейшего качественного развития российской образовательной системы в условиях информационного общества» [3]. С этой точки зрения прогностический выбор той или иной парадигмы развития образования может послужить своеобразным социальным измерителем степени последующих инновационных преобразований как образовательной сферы жизнедеятельности, так и общества в целом. Что касается характеристики сегодняшней ситуации с развитием российского образования, то ее можно охарактеризовать как вялотекущий перманентный кризис со спорадическими попытками изменить процесс его протекания, избегая при этом сущностные преобразования действующей системы, за счет варьирования частичной сменой форм ее организации. При этом значительная часть этих изменений вызвана не столько взвешенным анализом состояния сложившейся системы образования, сколько другими мотивами, которые приводят к попыткам изменить ситуацию путем заимствования инокультурного опыта. Другими словами, речь идет о социокультурной мимикрии, а не о накоплении критической массы преобразовательной энергии в целях возможной смены господствующей парадигмы. Между тем, парадигмальный подход к анализу образовательной сферы и попыткам построить стратегию развития образования, являясь все больше утверждающей себя потребностью, становится не столько смысловым ключом исследовательского поиска, сколько своеобразной педагогической модой. А мода (в том числе и в исследовательской практике), как известно, весьма быстро распространяется, принося в жертву собственно сущность намечающегося инновационного подхода и порождая своеобразный «терминологический шум», засоряя при этом понятийное поле науки. Чем иначе можно объяснить нарастающую массу всевозможных с позволения сказать «парадигм», отличающихся друг от друга лишь желанием употребить само понятие «парадигма». Так, только в работе А.В. Вознюк перечисляется около шести десятков образовательных парадигм, имеющих место в исследовательской практике: гуманистическая, личностно ориентированная, субъект-субъектная, компетентностная, свободная, активизационная, педагогическая, андрагогическая, научнотехнократическая, гуманитарная, эзотерическая, авторитарная, манипуля119
  • 120. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ тивная, этноцентрическая, поддерживающая, традиционно-формирующая, рационалистическая, человекомерная, образованиеведческая, медиопедагогическая и медиальная, когнитивная, полифоническая, инновационная, гармонизационная, антропософская, тоталлогическая… и множество других [4, c. 34]. Сам автор, кстати, предлагает холистическую парадигму образования, которая «нацеливает образовательный процесс на формирование парадоксально-медитативного, творческого, диалектического мышления…», мышления нового типа, по определению автора фрактальноголограммного трансформирующего мышления [4, с. 39–40]. Столь неблагодарная задача простого перечисления названий потребовалась нам только для того, чтобы убедиться в отсутствии какоголибо основания, позволяющего осуществить типизацию парадигмальных подходов и построение возможной методологической и предметнотеоретической их иерархии. Именно этот факт заставляет, в первую очередь, обратиться к выявлению наиболее общих методологических принципов применения парадигмального подхода в сфере образования. Во-первых, обратимся к истокам системного подхода к определению парадигм. Впервые введенное в оборот Т. Куном понятие «парадигма» (от греч. paradeigma) означает наиболее общие принципы понимания и интерпретации объекта исследования, принятые в определенном научном сообществе. «Под парадигмами подразумеваю признанные всеми научные достижения, которые в течение определенного времени дают научному сообществу модель постановки проблем и их решений» [5, с. 31]. Необходимость появления этого универсального полипредметного термина связана с тем, что в условиях кардинальных изменений возрастает потребность в определении новых рамок пространственного измерения условий деятельности, изменения образа мыслей и поведения людей. Парадигма, как утверждают некоторые исследователи, устанавливает правила (писаные и неписаные), определяет границы и подсказывает как вести себя в пределах этих границ для достижения успеха [6, с. 32]. Смена парадигм – способов постановки проблем и методов исследования подразумевает, ни много ни мало, научную революцию. Следовательно, характеристикой новой парадигмы будет не просто беспрецедентность открытия, а новизна научного понимания, «взгляда» на решение ранее не разрешимой проблемы. Отсюда вытекает свойство открытости для нахождения новых не решенных ранее проблем. И с разрешением таковых обогащается запас уже накопленного, хотя и пересмотренного в рамках новой парадигмы знания. Следует заметить, что парадигмы, по отношению друг к другу, являются несочетаемыми явлениями, так как они раскрывают чаще всего свойства одного и того же явления с различных, недоступных другой парадигме сторон. С этой точки зрения можно осмыслить возникновение 120
  • 121. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ эффекта парадигмального плюрализма не только в теории, но и в реальной действительности, поскольку: во-первых, теория способна видоизменять социальную действительность; во-вторых, состоятельность и эффективность теоретического подхода может подтверждаться только объективной реальностью. По отношению к образованию такой реальностью и выступают различные социальные практики. С изменением основополагающего знания утверждается в своем новом состоянии и система взглядов исследователя и изменяется природа исследуемых проблем. В итоге появляется «более четкое определение области исследования», «все более тесное соответствие теории и природы друг другу» [5, с. 167] В сложившейся исследовательской практике существуют попытки деления парадигм по степени значимости на: – локальную – несущую на себе отпечаток специфического познания и применения общенаучных и частных парадигм той или иной локальной цивилизации или страны с учетом присущего ей менталитета; – частную – образующую теоретическую основу различных отраслей знаний и используемую в практической деятельности в той сфере, к которой эти науки относятся; – общенаучную – признаваемую всем научным сообществом и общественным сознанием независимо от отрасли знаний, вида деятельности, страны. Кстати аналогичный подход достаточно интересно интерпретирован относительно социологической предметности исследования проблем образования. Известный российский социолог, исследователь проблем образования Г.Е. Зборовский предлагает в качестве принципа возможной систематизации исследовательских подходов использовать понятия метапарадигм и парадигм, интегрирующих множество теорий, распределив их по ступеням своеобразной методологической лестницы: «…в которой нижние пролеты занимают социологические теории, над ними расположены объединяющие их парадигмы, над которыми, в свою очередь, возвышаются метапарадигмы. Появление новых теорий меняет содержание парадигм, особенно, если эти теории возникают на стыке нескольких из них; в этом случае меняется и содержание метапарадигм» [7]. При этом логику взаимодействия разных ступеней знания определяют как минимум два основания: во-первых, классическая метапарадигма, которая избирается в качестве критерия отношения к ней каждой другой из семейства метапарадигм; во-вторых, как минимум двухуровневый структурообразующий характер (по степени общности – «макро», «микро») социологических теорий. Следовательно, при определении методологических оснований различных теорий образования в социологической предметности в первую очередь следует учитывать наиболее общие мето121
  • 122. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ дологические линии развития социологии в целом: классическая, неоклассическая, постклассическая, неклассическая, постнеклассическая. На этом основании создается матрица (методологическая «клетка» – Г.Е. Зборовский) социологических теорий, включающая все вышеуказанные метапарадигмы [7]. Что касается общенаучной парадигмы или метапарадигмы, то с позиций философии и социологии образования данный термин может быть эффективно использован для обозначения целостности культурноисторических типов теоретического мышления и образовательной практики. Таким образом, применительно к образованию выбор той или иной общенаучной парадигмы связан с обозначением обобщенных ее моделей и структур, опирающихся на принципы целостного миропонимания. С учетом степени освоения общенаучной парадигмы, можно обозначить преобразования, оформившиеся в образовательной действительности в последние десятилетия, которые могут быть рассмотрены в качестве выяснения степени распространенности частной (собственно образовательной) парадигмы, уже проявившей себя в процессе реформирования образования. При этом следует исходить из того, что «современный этап общего и профессионального образования характеризуется именно тем, что устаревшей практике соответствует устаревшая педагогическая теория. Они, выражаясь языком математики, конгруэнтны друг другу. Это соответствие нарушается новациями со стороны ищущих педагогов, но господствующую систему образования эти нововведения, так сказать эмпирический поиск, сломать не могут, ибо свое слово должна сказать теория, предлагающая новую модель всей системы образования, а не какой-то одной стороны. Это будет сменой парадигмы (т.е. совокупности теоретических принципов, всей картины педагогической деятельности), как это имело место, например, в физике при переходе от лапласовской, т.е. жестко детерминированной, к вероятностной концепции бытия» [8, с. 118]. Поскольку частная парадигма может зарождаться в виде оправдавших себя в педагогической действительности новационных прорывов, обеспечивающих размывание основ господствующей парадигмы, то именно системные инновации, вольно или невольно, осознанно или не совсем осознанно, реализуемые в образовательной действительности, предоставляют возможность теоретической рефлексии принципиально новых тенденций трансформации всей системы образования в целом. Именно на уровне собственно образовательной парадигмы наиболее остро возникает проблема критериев определения и дифференциации парадигм. Эта проблема, а точнее сказать, ее нерешенность, создает ситуацию разноуровневой множественности парадигмальных оснований. Отметим, что по нашему глубокому убеждению, такой порядок вещей 122
  • 123. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ предопределен не совсем точной интерпретацией взаимодействия разных предметностей (в соответствии с классически сложившейся дисциплинарностью науки) относительно единого объекта – образования. Если на уровне общенаучной парадигмы определена сущность этого родового понятия, то в рамках частной следует уточнить своеобразие проявления найденной сущности. В первую очередь это касается непроясненности разведения сущности образовательной и педагогической парадигм. Так, к примеру, один из известных исследователей образовательной действительности, Г.Б. Корнетов, оговаривая, что «…под «педагогической парадигмой» понимается совокупность устойчивых характеристик, которые определяют содержательное единство схем теоретической и практической деятельности независимо от степени их рефлексии» [9], предлагает универсальное, по его мнению, основание выделения «базовых моделей», которые, по сути, идентифицируются с педагогическими парадигмами. В частности, он пишет: «…в качестве универсальной можно рассматривать типологию базовых моделей, учитывающую источник и способ постановки педагогических целей, позиции и взаимоотношения сторон в процессе их достижения, получаемый результат. В контексте указанного подхода все многообразие систем, технологий, методик может быть сведено к трем базовым моделям, которые представлены парадигмами педагогики авторитарной, манипулятивной, педагогики поддержки» [9]. С другой стороны, под педагогической парадигмой понимается некоторое отражение «…освоенных человеческими сообществами различных способов взаимодействия с миром…и которая объединяет онтологический и индивидуальный аспекты педагогического мышления и поведения» [10, с. 85]. На этом основании обозначены «по крайней мере, три основных способа бытия в реалиях обучения-воспитания»: научнотехнократическая парадигма, гуманитарная и эзотерическая. В основе первой лежит представление об Истине, доказанной конкретным, научно обоснованным знанием, проверенным опытом, «знание – сила!» Для второй характерен процесс нахождения каждым человеком Истины, т.е. путь познания, «познание – сила!», при этом в процессе диалога открывается индивидуализированное, субъективированное знание. Третья педагогическая парадигма исходит из того, что Истина неизменна и вечна, а учение – это путь, ведущий к Истине, которой нельзя научить, к ней можно лишь приобщиться. «Отсюда, педагогический процесс – это не сообщение, как в научно-технократической парадигме, не общение, как в гуманитарной, но приобщение к Истине, в результате которого рождается понимание того, что «осознание – сила» [10, с. 86–89]. Совершенно ясно, что если в первом случае (Г.Б. Корнетов) парадигма определяется исходя из одного представления о предмете педагоги123
  • 124. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ки – «педагогическая система», то во втором (И.А. Колесникова), речь идет о более широком видении этого предмета, поскольку в него включается «способ взаимодействия с миром», как всеобщий, т.е. присущий человечеству. При всем уважении к педагогике, которая, конечно же, исходит из определенного понимания мира и способа взаимодействия человека с миром, эта область знания составляет предметность другой науки. Подобная методологическая «размытость» позиций исследователей, к сожалению, становится своеобразными «правилами игры», что явно не приносит пользы образовательной практике, поскольку вносит в педагогическое сознание дополнительную теоретическую сумятицу. В силу этого обстоятельства, характерного для нынешнего этапа степени зрелости применения парадигмального подхода к образованию, следует уточнить предметные границы собственно образования как сферы жизнедеятельности общества и педагогики как теории и практики реализации образовательных усилий. Следовательно, что касается поиска методологических оснований, то, во-вторых, в качестве предмета парадигмального подхода в образовании (уровень частной парадигмы) могут выступать как образовательная, так и педагогическая системы. По всей вероятности основанием наличия этих двух взаимосвязанных систем может выступать сущностно различающаяся деятельность: – собственно образовательная – связанная с оптимизацией включения человеческого фактора в воспроизводство изменяющегося и производство изменяемого общества, основанная на развертывании сущностных сил человека и принципах «самостроительства» личности; – собственно педагогическая, как реализующая определенное целеполагание и систему ценностей в качестве основы решения противоречий между субъектами, содержанием и технологиями образовательного (либо учебного) процесса, осуществляемого в конкретной педагогической системе. Собственно образовательная система содержательно опирается на взаимосогласованное единое философское основание, включающее в себя: представление о мире и его устройстве на уровне определенной научно обоснованной и мировоззренчески обеспеченной картины мира; представление о человеке, его сущности и его месте в мире; представление о способе взаимодействия этих двух равнозначных целостных систем; представление о сущности самого процесса, в результате которого человек обретает «образ мира», творит свой собственный образ и овладевает определенным способом своего взаимоотношения с миром природы, обществом и себе подобными. Она является основанием для построения различных вариантов ее педагогического обеспечения, т.е. тем самым «исходным основанием», которое определяет ведущий вид деятельности – 124
  • 125. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ образовательный или обучающий. Заметим, что в образовательном процессе, в отличие от обучающего, человек всегда остается субъектом собственной деятельности во всех формах ее проявления. В образовательной системе содержанием образования выступает «мир человека», а логика ее функционирования и развития, всегда и безусловно, обосновывается и воспроизводится как логика познания (диалектичная, противоречивая по своей сущности), а не как логика научения, обучения (которая всегда формализована и линейно выстроена). «Если понимать образование как категорию Бытия, то задача человека и его насущная потребность одновременно – это миростановление в себе и обретение себя в мире. Это два процесса, которые протекают одновременно. Человек познает мир и одновременно познает себя в этом мире. С другой стороны, человек познает себя, лишь познавая мир путем действия и общения, т.е. взращивая свою личность через расширение и усложнение системы отношений с собой, с другими, с миром в целом» [11]. В образовательной системе опредмечивается и распредмечивается определенный тип социального кодирования образовательных текстов, а не механизм трансляции и ретрансляции учебного материала. По всей вероятности, отсюда берут начало любые попытки реанимировать информационно-рецептурные педагогические системы путем привнесения в содержание концептуальной целостности, проблематизации и т.д., другими словами, сблизить сущностные черты естественно складывающегося образовательного процесса как процесса удовлетворения познавательной потребности с искусственно заданными параметрами педагогической системы. В образовательной системе возможными дидактическими единицами содержания образовательного процесса выступают явления и события, сами по себе не расчлененные на предметные знания, в то время как основной дидактической единицей учебного содержания педагогической системы выступает «знание – результат» как фиксированная истина, в лучшем случае «знание – процесс». Структура последней в определенном смысле сближает логику педагогического и образовательного процессов, поскольку создает ситуацию возможного открытия способа получения знания. Таким образом, можно выявить некую разделительную полосу между возможными парадигмальными типами образовательной действительности. Разделительную, но не разделяющую, поскольку «даже самые частные и конкретные вопросы педагогики возводятся в последних своих основаниях к чисто философским проблемам», в то же время «самые отвлеченные философские вопросы имеют практическое жизненное значение» [12, с. 20]. Учитывая такую постановку вопроса, следует еще раз привлечь внимание к тому, что понятие «образовательная парадигма» служит для 125
  • 126. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ выражения целостной, объективной картины культурного мира человека, изображающей его через призму приобщения к традиционным ценностям. С функциональной точки зрения образовательная парадигма представляет собой совокупность: а) научно-мировоззренческих и ценностных принципов, влияющих на выбор исследовательских и образовательных программ; б) онтологических и антропологических идей, задающих способ постижения мира; в) соответствующих им методов познания; г) способов накопления, переработки и передачи знания, а также вытекающих из них определенных педагогических методик воспитания и обучения» [13, с. 7–8]. По сути дела, образовательная парадигма связует в единое целое возможность ответа на вопросы философского самоопределения: «что есть мир», «что есть человек», «что есть способ взаимоотношения мира и человека» относительно решения еще одного вопроса – «что есть способ овладения знанием о мире, человеке и способе их взаимодействия». В соответствующих границах образовательных парадигм рождаются и реализуются педагогические парадигмы, основным вопросом которых, конечно же, выступает вопрос о том, как оестествить искусственно создаваемую систему вхождения человека в то или иное состояние культуры, ибо культура выступает средой, абсолютно опосредующей все взаимоотношения человека с миром. Педагогическая парадигма находит свою реализацию посредством легимитизации подходов, концепций, принципов формирования содержания и способов организации образовательного процесса, представлений о желательных результатах и т.д., в конкретных педагогических системах, моделях, связующих воедино теорию и практику образовательной деятельности и обеспечивающих ту или иную степень соответствия общенаучной, образовательной и педагогической парадигм. В-третьих, следующий методологический принцип заключается в том, что парадигмальный подход – это целостное отражение явления во всем многообразии его сущности. Если говорить об образовании как «творении образа человеческого», то речь может идти только о социокультурной сущности образования. В таком случае можно согласиться с некоторой идеальной моделью этого типа образования, которая характеризуется: – образовательным идеалом, воплощающим представления о жизнеспособной, социально ответственной личности, решающей индивидуальные и социальные проблемы на основе оптимальной интеллектуальной стратегии; 126
  • 127. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ – содержанием, связывающим знания с социокультурным контекстом его порождения и применения и обеспечивающим актуализацию понимания в системе учебной деятельности индивида; – типом коммуникации, основанным на саморганизующей активности учащегося при посредничестве учителя в освоении знаний, навыков, интеллектуальных стратегий, способов поведения, оптимальных для решения проблем любой сложности; – параметрами образования как социального института, которые в состоянии обеспечить динамичное воспроизведение базовой ценности культуры в индивидах и способах реализации ими социальных связей [14, с. 28]. Такой системно организованный подход в условиях парадигмального плюрализма как характерной черты современного кризиса образования в своем типологическом и модельном представлении дает возможность классифицировать по единому основанию четыре парадигмальных типа образования [15, с. 304]: – Репродуктивный, «информационно-предметно-знаниевый», – образовательный идеал – «человек знающий», владеющий совокупностью знания (энциклопедист); содержание – формируется посредством выделения «основ наук», воплощается в системе знаний; тип коммуникации – «субъект-объектный», использующий технологии трансляции «знания – абсолюта» («ставшего», «мертвого») учебнопредметного характера, его запоминания и воспроизводства. – Репродуктивный, «информационно-методологическизнаниевый», – образовательный идеал – «человек – знающий, умеющий» (функционалист); содержание – формируется посредством накопленного человечеством опыта, воплощается в социальных функциях личности, опирающихся на знание–умение–навыки; тип коммуникации – «субъект-объектный», использующий технологии демонстрации алгоритмов познавательной деятельности, их усвоения и применения при решении учебных задач; – Продуктивный, «исследовательски-предметно-развивающий», – образовательный идеал – «человек – знающий, умеющий, адаптирующийся» (деятель); содержание – формируется на основе выделения видов (умственная, нравственная, духовная, физическая и т.п.) культуры, воплощается в культуре личности («человек культуры»); тип коммуникации – «субъект-объект-субъектный», использующий технологии, направленные на активизацию познавательной самостоятель- 127
  • 128. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ности и соучастие в производстве новых учебных знаний предметного содержания. – Продуктивный, «познавательно-методологически-развивающий» – образовательный идеал – «человек знающий, способный, деятельный, культуротворящий» (преобразователь); содержание – формируется на основе учета специфики развертывания сущностных сил человека, воплощается в виде самоорганизующейся (самопознающей, самоопределяющейся и самореализующейся) личности; тип коммуникации – «субъект-субъектный», использующий технологии, направленные на совместное создание организационных и интеллектуальных условий для развития творческих способностей и эвристической деятельности, связанной с самостоятельным поиском способов решения познавательных задач. Как видим, предложенная типизация дает возможность обозначить не только противостоящие дихотомические пары парадигм, как это бывает даже в весьма «продвинутых» теоретических работах при характеристике образовательной действительности. Появление «пограничных» типов, которые в реалиях социально-педагогических отношений достаточно размыты, соприкасаясь в живой образовательной практике своими периферийными компонентами, дают возможность находить соответствующие «мостики-переходы», способствующие создавать условия управляемой трансформации образования. Совершенно очевидна векторная направленность предлагаемой типологии, обозначающая возможную трансформацию от наиболее распространенного в нынешней педагогической реальности типа образования, в котором в качестве образовательного идеала выступает «человек знающий», к социокультурному по своей сущности, познавательноразвивающему типу, восходящему к идеалу в виде человека «знающего, способного, деятельного, культуротворящего». Сам же процесс трансформации образования, учитывая то, что «образование … есть незавершающийся процесс культурного самопроизводства человеком своей сущности и целостности» [16, с. 182], представляет собой процесс преодоления доминирующего в ныне действующих системах образования социально-функционального подхода с его основным критерием – полезностью, и технологической разобщенность двух образовательных начал – учения и воспитания. Происходит действительная интеграция в едином образовательном процессе возможностей разума в познании сущего, веры в предвосхищении должного и деятельностного их синтеза в личностном опыте человека, на основе нравственноконструктивного слияния ума и чувств. Если говорить об основаниях познавательно-развивающей парадигмы, то, в первую очередь следует подчеркнуть ее методологическую 128
  • 129. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ преемственность принципам теории развивающего образования. Центральным моментом, в данном случае, выступает понимание одного из основных противоречий традиционного процесса «передачи знания», при котором очевиден разрыв между «транслируемым» знанием (содержание традиционного обучения «ставшее знание») и особенностями формирования мыслительных действий человека, собственно порождающих эти самые знания. Была сделана попытка преодоления этого разрыва. Учебная деятельность в предлагаемой системе направлена на открытие способа обретения знания и полностью выстраивается как процесс теоретического мышления, т.е. «…усвоение двух основных компонентов теоретических знаний – содержательных мыслительных действий (абстрагирование, обобщение, рефлексия и т.п.) и их результатов (понятия, ценности и т.п.). Усвоение мыслительных действий способствует развитию теоретического способа решения практических задач, усвоение их результативной стороны расширяет умственный кругозор школьников, который служит основой их культуросообразного практического поведения» [17, с. 228–229]. Другими словами, если для усвоения знания или, даже, образца действия необходима рецептурно отработанная информация, то сам акт рождения знания требует открытия. В первом случае информация воспринимается как некоторая данность, под которую, поскольку она авторитетна, подстраивается система знаний, и на ней нарабатываются умения и навыки. Во втором личность вооружается не информацией как таковой, а способом получения необходимого знания, с помощью которого она сама востребует информацию, познавая явление в его связях и отношениях, а, следовательно, имея возможность проникновения в сущность данного явления в сравнении с другими сущностями. Такой подход актуализировал для развивающего образования необходимость понимания знания как «живого знания». «Главным в перспективе развития образования должно стать живое знание, которое не является оппозицией научному, ядерному, программному знанию. Оно опирается на эти виды знания, служит их предпосылкой и итогом. Живое знание отличается от мертвого или ставшего знания тем, что оно не может быть усвоено, оно должно быть построено» [18, с. 12]. Здесь актуализируется принцип познавательного движения как основания движения образовательного, поскольку речь идет об освоении познавательной способности. В этом случае принципиально меняется роль незнания – «…когда речь идет о знании как об испытании или пути, то незнание есть особого рода реальность, а не отсутствие знания. Это какаято сила. Наше познание происходит не так, что мы что-то как бы заглатываем или заполняем какую-то пустоту... в которой познаются какие-то 129
  • 130. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ сущности. В этом случае незнание не может быть позитивной, реальной, фактической силой» [19, с. 449]. Возникает феномен образовательного знания, которое позволяет: – во-первых, всегда понимать знание как процесс (открывая незнаемое и соединяя знак со значением, оформляемым в понятие). «Живое знание при всей своей неизмеримости и концептуальной неопределенности есть «жизнь, истина и путь»« [20, с. 13]; – во-вторых, всегда личностно окрашено исканием смысла. «Смысл, разумеется, содержится в любом знании. Однако его экспликация, понимание, вычерпывание требуют специальной и нелегкой работы» [20, с. 13]; – в-третьих, именно оно, в результате личностного осмысления, ложится в основу целостного видения мира, т.е. и выступает фундаментом в отношениях с миром в процессе его познания и преобразования. Но оно выступает таким же фундаментом для процесса самостроительства, каждый раз заставляя проверять на целостность собственное личностное начало. «Главные достоинства живого знания состоят в том, что человек узнает себя в нем, оно не выступает в качестве чуждой (отчужденной) для него реальности или силы» [20, с. 13]. С другой стороны, «познающее действие» открывает возможность выращивания целеполагания как исходного момента вызревания субъектности личности. Оставаясь в рамках пусть мотивированного, но лишь целеустремленного поведения, личность всегда выступает в качестве объекта или предмета чьей-то целеполагающей деятельности. У нее простонапросто атрофируется способность к обретению качества субъекта, что вполне позволяет использовать ее в качестве средства для достижения целей, задаваемых извне, т.е. другим субъектом. Понимая субъектность личности как некоторую интегративную личностную характеристику, впитывающую в себя способность осознания, становления и реализации собственной сущности, необходимо осознать и еще один факт – сущностные силы (способности, потребности и т.п.) и составляют в таком случае содержание таким образом простроенного образования, что делает рождение субъектности системным признаком. В то же время необходимым атрибутивным признаком таким образом простроенного образования выступает осознанная целенаправленная деятельность по самоизменению, самостановлению, саморазвитию в процессе практического овладения социальными формами и системой культуры как посредниками связи со всем многообразием окружающего мира. На наш взгляд, так понимаемое образование вполне естественно решает задачу его сближения с культурой, поскольку здесь обеспечивается подлинная гуманизация и гуманитаризация не в качестве прилагатель130
  • 131. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ного, а как определяющее весь смысл преобразований существительное, ибо подлинная «…задача культурного взаимодействия и образования – не в том, чтобы найти готовый ответ, но суметь увидеть проблему, поставить вопрос и самостоятельно, с учетом обстоятельств, решить его» [21, с. 16]. Целеполагание не только «субъективирует» деятельность, но и задает ее целостность как диалектическое единство цели и результата. При этом возникает такое органическое единство продуктивного и репродуктивного начала; творческого и исполнительского момента, момента производства и воспроизводства, которое позволяет преодолевать ограниченность уже выявленных, устойчивых закономерностей взаимодействия субъекта и объекта. Оно достигается на основе выработки «...способов использования предшествующего опыта для освоения неизвестных ранее свойств, качеств, сторон и т.п. объективного мира, включая их в мир человеческий (в культуру)», тогда «... результат деятельности не угасает в потребности, а служит моментом дальнейшего развертывания содержания цели, т.е. целеполаганием» [22, с. 122]. Таким образом, обеспечивается социальный механизм самовоспроизводства образовательной деятельности. Она становится непрерывной как по характеру, так и по форме. Более того, здесь осуществляется образовательный процесс как процесс развертывания сущностных сил, что делает такую деятельность непрерывной и по содержанию. Это и есть то самое развивающее и развивающееся образование познавательного характера. Однако поскольку субъект характеризуется совершенно определенной автономностью, направленной активностью жизнедеятельности на основе понимания социальной действительности, способностью к постановке перед собой определенных целей и организацией предметной деятельности для достижения этих целей, то образовательное действие должно выстраиваться таким образом, чтобы удовлетворять самоосуществление этих характеристик. Другими словами, для образовательного действия необходимо образовательное пространство как специально организованная форма разрешения противоречия социализации и индивидуализации личности (общения и обособления), предоставляющая возможность опосредованного управления механизмами этих взаимодействующих процессов. Ключевым моментом взаимосвязи социализации и индивидуализации, на наш взгляд, выступает процесс самоопределения как необходимый конструктивный шаг к самоосуществлению, этой качественной характеристике субъектности личности. Об этом можно судить хотя бы по тому определению, которое дает личности С.Л. Рубинштейн. «Человек есть личность в силу того, что он сознательно определяет свое отношение к окружающему… Поэтому для человека как личности такое фундаментальное значение имеет сознание, не только как знание, но и как отноше131
  • 132. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ние» [23, с. 312]. Итак, личность потому и личность – поскольку « сознательно определяет», но определяет не на основе знания (не знанием единым), а при помощи знания на основе отношения. Вот здесь-то и проявляется роль самоопределения, как синтезирующего начала процессов социализации и индивидуализации. В этом процессе, по сути дела, оформляется одна из наиболее важных особенностей организации образовательной деятельности, с учетом того, что современные образовательные концепции выстраиваются на понимании образовательного процесса как субъект – субъектного взаимодействия. В таком случае образовательный процесс становится: гуманистическим – по основанию, поскольку человек не выступает в качестве средства достижения цели, не используется как предмет или орудие труда и не делает таковым другого; гуманитарным – по характеру, поскольку преодолевается отчуждение человека от знания и процесса его получения, ибо знание обретается в поисках собственного жизненного смысла и присваивается как имманентная составляющая процесса развертывания сущностных сил человека, тем самым становится гуманитарным знанием. Следует обозначить и еще одну характерную черту такого рода образовательного движения. Она заключается в том, что личность, способная к самовоспроизводству собственной сущности, всегда выступает в качестве носителя такого признака, как способность к инновации. Другими словами, инновационность является качественной стороной личностной культуры, т.е. образом жизни. Инновационность как образ жизни характеризуется особым родом деятельности – это мета-деятельность, направленная на преобразование всего комплекса личностных средств субъекта, которые обеспечивают не только адаптацию к быстро меняющейся социальной и профессиональной реальности, но и возможность воздействия на нее. Инновационная деятельность связана с реализацией креативного потенциала ее субъектов, но она же и развивает творческие способности личности, рождает инициативу и не только образовательного, но и гражданского характера. Инновационность как качество образа жизни начинает воспроизводить особый тип личности, которая способна к самоизменению и культуротворящему характеру взаимоотношения с окружающим миром. Как бы это пародоксальным не показалось, но предлагаемая образовательная парадигма как некоторая целостность «теории и природы» (Т. Кун) (читай – теории и естественной образовательной практики) в снятом виде несет в себе свойства гуманистической, гуманитарной, культуротворящей, субъект-субъектной, свободной, мыследеятельностной (когнитивно-активной), смыслопорождающей, диалоговой, инновационной парадигм, воплощенных в системно организованном порядке по единому основанию. 132
  • 133. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Если ограничиться таким эскизом предлагаемой парадигмы, то в завершение можно сказать, что по своей сущности и характеру ее проявления она может быть названа познавательно-развивающей парадигмой образования. Примечания Annotation 1. Нейматов Я.М. Образование в ХХI веке: тенденции и прогнозы. М., 2002. 2. Асмолов А.Г. Кризис современной педагогики // По материалам VI семинара профессорско-преподавательского состава и сотрудников РГГУ «Экстенсивная и интенсивная вузовская педагогика в информационном обществе». 2009 [Электронный ресурс]. URL:http://www. eduhmao.ru. 3. Эмих Н.А. Специфика применения новой парадигмы в современном высшем российском образовании // Современные проблемы науки и образования. 2013. № 1 4. Вознюк А.В. К вопросу об обосновании холлистической парадигмы образования // Вектор науки ТГУ. № 3 (3). 2010. 5. Кун Т. Структура научных революций. М., 1975. 6. Уое1 A. Barker. Future Edge, Morrow. New York, 1992. 7. Зборовский Г.Е. Метапарадигмальная модель теоретической социологии // Социс. 2008. № 4. 8. Нейматов Я.М. Образование в ХХI веке: тенденции и прогнозы. М., 2002. 9. Корнетов Г.Б. Парадигмы базовых моделей образовательного процесса // Педагогика. 1999. № 3. 10. Колесникова И.А. Педагогические цивилизации и их парадигмы // Педагогика. 1995. № 6. 11. Даутова О.Б. Идеал и цели образования: образованность как культура ответственности // Известия 1. Neymatov, Y.M. Education in the XXI Century: Trends and Forecasts. Moscow, 2002. S. 120. 2. Asmolov A.G. The crisis of modern pedagogy // VI Workshop on materials faculty and staff RSUH «Extensive and intensive college and university pedagogy in the information society». 2009. [Electronic resource]. URL: http://www.eduhmao.ru. 133 3. Emikh L.A. Specificity of the application of a new paradigm in modern Russian higher education // Modern problems of science and education. 2013. № 1. 4. Voznyuk A.V. On the foundations of the holistic paradigm of education // Vector science TSU. № 3 (3). 2010. 5. Kuhn T. The Structure of Scientific Revolutions. Moscow, 1975. 6. Уое1 A. Barker. Future Edge, Morrow. New York, 1992. 7. Zborowski G.E. Metaparadigmalnaya model theoretical sociology // Sotsis. 2008. Number 4. 8. Neymatov Y.M. Education in the XXI Century: Trends and Forecasts. M., 2002. P.118. 9. Cornets G.B. Paradigm of basic models of the educational process // Pedagogy. 1999. Number 3. 10. Kolesnikova I.A. Civilizations and their pedagogical paradigm // Pedagogy. 1995. № 6. 11. Dautova O.B. Ideal and goal of education: education as a culture of responsibility // Proceedings of the Russian
  • 134. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена. 2009. № 83. 12. Гессен С.И. Основы педагогики. Введение в прикладную философию. М., 1995. 13. Романенко И.Б. Образовательные парадигмы в истории философии: автореф. дис. … д-ра филос. наук. СПб., 2003. 14. Смирнова Н.В. Общее (среднее) образование как процесс социокультурного воспроизводства: автореф. дис. … д-ра социол. наук. М., 2001. 15. Герасимов Г.И., Лубский А.В. Лекция в высшей школе // Гуманитарный ежегодник. 2004. № 3. 16. Бережнова Л.Н. Образование как многоаспектный социокультурный феномен // Человек и образование в современной России. СПб, 1998. 17. Давыдов В.В. Теория развивающего обучения... 18. Зинченко В.П. О целях и ценностях образования // Педагогика. 1997. № 5. 19. Мамардашвили М.К. Лекции о Прусте. М., 1995. 20. Зинченко В.П. О целях и ценностях образования. 21. Буева Л. Человек, культура и образование в кризисном социуме // Alma mater. 1997. № 4. 22. Злобин Н.С. Деятельность – труд – культура // Деятельность: теории, методологии, проблемы / сост. И.Т. Касавин. М.: Политиздат, 1990. 23. Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание. М., 1957. 134 State Pedagogical University. AI Herzen. № 83. 2009. 12. Hesse S.I. Basics of pedagogy. Introduction to applied philosophy. Moscow, 1995. 13. Romanenko, I.B. Educational paradigm in the history of philosophy: Author. dis. ... Doctor. Philosophy. Sciences. St. Petersburg. 2003. 14. Smirnova N.V. Total (average) education as a process of socio-cultural reproduction: Author. dis. … Doctor. sotciol. Sciences. Moscow, 2001. 15. Gerasimov G.I., Lubskiy A.V. Lecture in Higher Education // Humanitarian yearbook. 2004. № 3. 16. Berezhnova L.N. Education as a multifaceted social and cultural phenomenon // Man and education in contemporary Russia. St. Petersburg, 1998. 17. Davydov V.V. Theory of developmental education... 18. Zinchenko V.P. On the purposes and values of education // Pedagogy. 1997. № 5. 19. Mamardashvili M.K. Lectures on Proust. M., 1995. 20. Zinchenko V.P. On the purposes and values of education. 21. Bueva L. Man, culture and education in crisis society // Alma mater. 1997. № 4. 22. Zlobin N.S. Activities – work – the result // Activity: theory, methodology, challenges. 23. Rubinstein S.L. Being and consciousness. Moscow, 1957.
  • 135. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ УДК 94(470.6) А.П. Скорик A.P. Skoryk ПЛАТОВСКАЯ КАЗАЧЬЯ СТРАНИЧКА В ПРОЦЕССЕ ПОИСКА МОДЕЛИ НАУЧНООБРАЗОВАТЕЛЬНОГО ИСТОРИЧЕСКОГО ПОРТАЛА PLATOV COSSACK’S PAGE IN THE SEARCH MODEL OF EDUCATIONAL RESEARCH AND HISTORIC RIGHT RESERVED В статье рассматривается процесс создания качественного контента на примере формирования Платовской казачьей странички на официальном сайте вуза, раскрываются при этом возможности совмещения научных и образовательных задач, предлагаются авторские варианты популяризации казачьей истории. Ключевые слова: иллюстрация, историческая наука, интеллектуальный продукт, Интернет-портал, казачество, монография, подраздел, полемический дискурс, раздел, текст. This article discusses the process of creating high quality content using the example of Platovskaya Cossack page on the official website of the university, disclosed to the possibility of combining scientific and educational purposes, offered options copyrights popularization of Cossack’s history. Key words: illustration, the historical science, intellectual product, Internet portal, the Cossacks, the monograph, subsection, polemical discourse, section, text. А.П. Скорик доктор философских наук, доктор исторических наук, заведующий кафедрой теории государства и права и отечественной истории, директор НИИ истории казачества и развития казачьих регионов Южно-Российского государственного политехнического университета (НПИ) имени М.И. Платова (г. Новочеркасск) E-mail: s_a_p@mail.ru A.P. Skoryk Doctor of Philosophy Sciences, Doctor of Historical Sciences, Рrofessor, Head of Departament of Theory of State and Law and National History, Director of Institute of History of Cossacks and Cossack Regions of Platov South-Russian State Polytechnical University (NPI) (Novocherkassk) © Скорик А.П., 2013 © Skoryk A.P., 2013 135 E-mail: s_a_p@mail.ru
  • 136. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Платовская казачья страничка размещена на официальном сайте Южно-Российского государственного политехнического университета имени М.И. Платова (http://www.npi-tu.ru/index.php?id=1837). Ее создание и последующее администрирование принадлежит сотрудникам научноисследовательского института истории казачества и развития казачьих регионов, действующего в ЮРГПУ (НПИ) с 28 марта 2012 г. Концептуальная идея Платовской казачьей странички заключается в сочетании нескольких компонентов. Во-первых, речь идет о размещении в открытом доступе полнотекстовых исследовательских работ, как уже выдержавших проверку временем, так и недавно опубликованных в разных изданиях, найти которые не всегда представляется возможным широкому кругу читающей и пользующейся Интернетом публики. При этом научные и учебные тексты «вывешиваются» на сайт исключительно с личного согласия авторов. Естественно, преимущественно размещаются работы сотрудников НИИ ИКиРКР, поскольку это вузовский сайт и должны популяризироваться, прежде всего, научные достижения ЮРГПУ (НПИ). Во-вторых, Платовская казачья страничка реализует предложения участников IV Всемирного конгресса казаков (Новочеркасск, 2012 г.) об оказании всесторонней учебно-методической помощи казачьим образовательным учреждениям и казачьим обществам, расположенным в различных регионах России и других странах мира. Для них очень важны полнотекстовые учебные материалы с иллюстрациями, чтобы учить казачью молодежь, а чтобы современные казаки могли лучше знать казачью историю, необходимо знакомить их с новейшими научными разработками. В-третьих, Платовская казачья страничка максимально дистанцируется от политической конъюнктуры и некорректного отношения к трудам ученых, чем переполнены различные казачьи форумы. Все публикуемые авторские материалы снабжаются научно-справочным аппаратом, что позволяет познакомиться с точками зрения без всяких купюр. Помещаемые комментарии служат лишь дополнением к исходным текстам, а приводимая справочная информация носит исключительно учебный характер. Платовская казачья страничка включает в себя девять основных разделов: 1) Матвей Иванович Платов: биография и историческое наследие; 2) нормативные акты по казачьим вопросам; 3) учебно-методические материалы по казачьей истории; 4) НИИ истории казачества и развития казачьих регионов; 5) казачьи новости: мероприятия, события, контакты; 6) связи университета с казачьими структурами; 7) реализация образовательных программ для казачества; 8) педагогическая практика: опыт и коллизии; 9) фото- и видеоархив. Каждый раздел из навигации интернет-портала несет свою смысловую нагрузку, но общая цель заключается в популяризации казачьей истории и современности, а также в отражении места и роли ЮРГПУ (НПИ) им. М.И. Платова в жизнедеятельности казачества. 136
  • 137. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Естественно, первый раздел посвящен самому Матвею Ивановичу Платову, имя которого носит наш университет. Основная идея продолжающегося формирования этого раздела заключается в сборе и обобщении материалов, непосредственно связанных с М.И. Платовым. Собранные материалы переводятся в электронную форму и размещаются по следующим подразделам: а) биография Матвея Ивановича Платова; б) кладезь казачьего фольклора; в) литература о легендарном М.И. Платове; г) изображения атамана М.И. Платова. С учетом широкого круга интернет-пользователей предлагаются три варианта биографии атамана: краткий (буквально на одну страницу), чтобы человек, впервые знакомящийся с личностью Матвея Ивановича, мог усвоить самые общие о нем сведения; популярный (пять страниц), чтобы при наличии времени можно было узнать некоторые исторические детали о Платове; официальный (37 страниц), когда вниманию публики представлен текст из книги «Донцы XIX века», изданной в Области Войска Донского в 1907 г., где помещены биографии известных донских деятелей, годы жизни которых приходятся преимущественно на XIX в. Также предлагаются учебно-справочные материалы: «Заслуги М.И. Платова перед Отечеством и их оценка», «Спутницы атамана М.И. Платова», «Благотворительность атамана Матвея Ивановича Платова», «Родословная родов Платовых: генеалогическое древо великого донского атамана». В подразделе о казачьем фольклоре помещены тексты казачьих сказок о Платове, а также другие интересные материалы по устному народному творчеству донского казачества. В частности, весьма примечательна сказка «Как вихрь-атаман Платов военной хитрости казаков учил», в которой повествуется о помощи казакам-разведчикам во время Сталинградской битвы в годы Великой Отечественной войны, когда якобы под видом простого казачка «в новом нагольном полушубке овчинном, поясом ременным туго подтянутый, росточком казачок этот так себе, небольшого дюжа, среднего будет» явился на огонек Платов и научил нужного «языка» в плен брать [1, с. 50–53]. В другом подразделе помещены сведения о литературе, причем названия книг дополняются краткими аннотациями по содержанию указываемых изданий. Отдельно в разделе Платовской странички «Матвей Иванович Платов: биография и историческое наследие» приводится ряд изображений Матвея Ивановича, чтобы любой желающий мог при необходимости скопировать и получить визуальное представление о донском герое. Генерализующая идея визуализации в подаче привлекаемых материалов заложена и в последующих разделах и подразделах созданного нами интернетресурса. Раздел «Нормативные акты по казачьим вопросам» рассчитан, прежде всего, на обнародование юридических документов, связанных с 137
  • 138. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ правовым регулированием казачьего статуса университета и отражающих казачью проблематику в деятельности ЮРГПУ (НПИ) имени М.И. Платова. В частности, здесь размещено Распоряжение Правительства Ростовской области от 25.10.2012 г. № 463 о присвоении университету имени основателя г. Новочеркасска М.И. Платова, подписанное губернатором В.Ю. Голубевым. Раздел «Учебно-методические материалы по казачьей истории» стал прямым результатом выполнения решения IV-го Всемирного конгресса казаков. К настоящему времени в данном разделе Платовской казачьей странички помещено 18 учебно-методических материалов, в том числе четыре полнотекстовых учебных пособия с иллюстрациями, рассчитанных на разные категории обучающихся: от старшеклассников средних школ и кадетов казачьих кадетских корпусов до студентов российских вузов. Материалы раздела «Учебно-методические материалы по казачьей истории» вполне могут представлять определенный интерес для профессиональных историков, активно занимающихся теоретическими и прикладными проблемами истории казачества, а также всех, не равнодушных к вопросу о путях и способах преобразований в казачьих регионах, поскольку это в той же мере и вопрос о будущем России. Среди учебных пособий особо следует выделить прошедшее проверку временем и педагогической практикой целенаправленного преподавания учебное пособие «Казачий Дон: очерки истории и культуры». В разделе учебно-методических материалов имеется занимательный и поучительный текст о пребывании великого русского поэта А.С. Пушкина в Новочеркасске, при этом такой научно-популярный материал соседствует с рабочей (учебной) программой по истории и культуре донского казачества, которая будет полезна любому педагогу, который преподает подобный учебный курс. В качестве примера создания современных мультимедийных материалов приводится учебная презентация «Культура и быт казачества Дона в XVII – начале ХХ вв.». В результате созданный интернет-ресурс выполняет не только важнейшую образовательную задачу, но и рассказывает, как именно, с помощью каких методических приемов научить тех, кто едва приступил к знакомству с казачьей историей и культурой. Самым большим разделом Платовской казачьей странички является раздел «НИИ истории казачества и развития казачьих регионов», причем не только потому что сотрудники НИИ являются модераторами интернет-портала, но и в силу того обстоятельства, что здесь размещаются созданные ими научные и научно-популярные работы по истории казачества и казачьих регионов, которые рассматриваются как продукты деятельности НИИ ИКиРКР и как результат личных исследовательских достижений, причем тексты работ можно свободно скачивать и пользоваться 138
  • 139. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ в научных и учебных целях. Размещаем мы также наиболее актуальные работы наших коллег, с которыми активно сотрудничаем. В целом, раздел включает в себя следующие подразделы: а) публикации и информация о деятельности НИИ ИКиРКР; б) расказачивание; в) актуальные труды сотрудников НИИ ИКиРКР; г) сотрудники НИИ ИКиРКР; д) научнополемический дискурс; е) история казачества в изысканиях историков; ж) история развития казачьих регионов. Открывается раздел обзорной статьей о деятельности НИИ ИКиРКР, чтобы любой пользователь смог составить общее представление о нашей научно-исследовательской организации. С самого начала работы над созданием Платовской казачьей странички в декабре 2012 г. мы ставили перед собой цель достижения максимально возможной публичности деятельности НИИ ИКиРКР, поэтому открывает раздел интернет-ресурса подраздел «Публикации и информация о деятельности НИИ ИКиРКР». В нем помещены не только рекламноимиджевые материалы о нашей научно-исследовательской организации, но и два документальных текста: «Итоги деятельности НИИ ИКиРКР за первый год своего существования» и «Публикационная активность сотрудников НИИ ИКиРКР: перечень изданных материалов на 1 июня 2013 года», в которых перечисляются и отчасти аннотируются завершенные и опубликованные исследования сотрудников НИИ ИКиРКР. Всего указывается 111 публикаций, в том числе 8 монографий (3 монографии изданы в Германии); 4 статьи индексированы в базе данных Scopus. Степень актуализации остальных подразделов Платовской казачьей странички, раскрывающих деятельность НИИ ИКиРКР не только различна в силу привлекаемых материалов, но и тех системно-целевых установок, что изначально закладывались нами при формировании подразделов. Если, скажем, подраздел «Сотрудники НИИ ИКиРКР» знакомит с должностным положением и фотографиями отдельных сотрудников, равно как и с фотофрагментами их повседневной деятельности, то целеполагание здесь вполне очевидно: представить тех, кто сейчас работает в НИИ ИКиРКР. Подраздел «Актуальные труды сотрудников НИИ ИКиРКР» раскрывает широту научного кругозора сотрудников НИИ, показывает вполне естественное различие демонстрируемых научно-исследовательских подходов: от персонализированных материалов до раскрытия сложных сюжетов отечественной и региональной истории, когда дается анализ научного творчества известных ученых (А.И. Козлов, А.А. Кудрявцев и др.) и приводятся обобщающие итоги авторского исторического изучения событий в Новочеркасске 1962 г. (А.П. Скорик, В.А. Бондарев) [2], отправки «философского парохода» в 1922 г. (Л.Г. Берлявский) [3], возникновения Донской организации кадетской партии в 1905–1907 гг. (Т.В. Панкова) [4]. Подраздел «Научно-полемический дискурс» был нами 139
  • 140. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ задуман как научная трибуна для современных исследователей, которых волнует довольно широкий круг дискуссионных вопросов, прежде всего, научно-методологического характера, решение которых во многом определяет и исследование казачьей проблематики. Поэтому в данном подразделе излагаются постулаты теории фрагментарной модернизации, раскрываются архетипы и ориентиры российской ментальности, приводятся дискуссионные суждения донского историка Р.Г. Тикиджьяна об историческом регионе, анализируется историко-теоретический концепт квазигосударственности, интерпретируется понятие мобильной истории и др. В подразделе «Научно-полемический дискурс» также размещаются итоговые документы научных форумов, которые зачастую, кроме самих участников, получает весьма ограниченное число лиц. В частности, приводятся резолюция, принятая по итогам Всероссийской научнопрактической конференции «Источниковедческие проблемы в исследованиях по истории казачества XX века» (Волгоград, 17–18 октября 2013 г.), пресс-релиз и хартия Международного форума историков-кавказоведов (14–15 октября 2013 г., Ростов н/Д). Три остальных подраздела о НИИ ИКиРКР посвящены в основном казачьей проблематике, и это естественно, ибо она является базовым направлением деятельности, при этом мы отнюдь не забываем и об истории казачьих регионов, которая выступает вторым важным направлением наших исследовательских изысканий. Отдельно мы посчитали возможным выделить проблему расказачивания как наиболее эмоционально болезненную, политически конъюнктурную и недостаточно изученную одновременно. В подраздел о расказачивании мы включили тексты трех монографий и одной ВАКовской статьи, где обстоятельно затрагивается этот круг вопросов, что позволяет представить позицию нашей научной школы по историческому сюжету о расказачивании. При размещении работ отдельных авторов по мере возможности в подразделах одновременно приводятся изображения обложек монографий и статей, чтобы пользователь имел визуальное представление об открытом им тексте. Более того, делается один клик мышкой, направленной на обложку, и перед вами возникает иконка с альтернативой или открыть текст, или сразу сохранить материал на избранный носитель информации. Принцип двойной возможности для пользователя обратиться к тому или иному материалу соблюдается на нашем Интернет-ресурсе и по всем остальным разделам и подразделам. Подраздел «История казачества в изысканиях историков» включает полноценные тексты авторских работ по истории казачества, причем не только донского. Естественно, наиболее детально освещен исторический период 1920-х – 1930-х гг., по которому мы специализировались примерно последние десять лет. Долгое время среди специалистов-казаковедов господствовала точка зрения о том, что казачество практически сразу исчеза140
  • 141. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ет после Гражданской войны, и затем почти через семьдесят лет оно начинает возрождаться. Лишь неким героическим эпизодом при таком подходе выглядит появление казачьих кавалерийских частей уже в годы Великой Отечественной войны. Нам целенаправленно удалось доказать, в том числе размещенными на интернет-ресурсе своими работами, что в предвоенное двадцатилетие казачество Юга России по-прежнему продолжило свой социальный путь (несмотря на некоторые исторические коллизии), а упоминавшиеся ранее фрагментарные сведения мы раскрыли достаточно полно в целом ряде авторских работ. Более того, исключительно на основе впервые вводимых в научный оборот архивных материалов нам удалось подготовить и опубликовать в журнале «Вопросы истории» статью «Донское казачество в начале 1950-х гг.» [5]. Полный текст этой работы размещен на Платовской казачьей страннике (http://www.npi-tu.ru/assets/files/ kazaki/2013/20130411/skorik_dontcy_nach_1950kh_sait.doc). В подразделе «История казачества в изысканиях историков» размещены пока 22 публикации, в том числе тексты 3 монографий. Здесь же помещены некоторые труды наших коллег. Обращают на себя внимание работы армавирских историков: монография А.А. Цыбульниковой «Казачки Кубани в конце XVIII – середине ХIХ века: специфика повседневной жизни в условиях военного времени» [6] и обстоятельное интервью польскому историческому журналу «Uwazam Rze Historia» доктора исторических наук, профессора Натальи Николаевны Великой [7, с. 10–13]. Подраздел «История развития казачьих регионов» в настоящее время охватывает в территориальном плане казачьи регионы Дона, Кубани, Ставрополья и Терека, и в нем помещены тексты сразу шести монографий, среди которых особо следует выделить работу главного научного сотрудника НИИ ИКиРКР, доктора исторических наук В.А. Бондарева «Крестьянство и коллективизация: многоукладность социальноэкономических отношений деревни в районах Дона, Кубани и Ставрополья в конце 20-х – 30-х годах ХХ века» [8]. В рассматриваемом подразделе Платовской казачьей странички также помещен ряд работ, которые по содержанию выходят за хронологические пределы характерной для сотрудников НИИ специализации. В частности, описывается исторический портрет донских региональных деятелей кадетской партии в начале ХХ в. (Т.В. Панкова) и раскрываются российское влияние и «революция потребностей» у северокавказских народов в XIX в. (А.П. Скорик, А.А. Цыбульникова). Раздел «Казачьи новости: мероприятия, события, контакты» сосредотачивает в себе новостные блоки с фотоиллюстрациями о тех, или иных событиях, к которым имеют отношение университет, сотрудники НИИ ИКиРКР и которые затрагивают казачью тематику. Раздел «Связи университета с казачьими структурами» раскрывает участие вуза в мероприятиях 141
  • 142. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ IV Всемирного конгресса казаков (сентябрь 2012 г.) и сосредотачивает материалы о казачьих кадетских корпусах, с которыми у ЮРГПУ (НПИ) сложились тесные деловые контакты. Подраздел «Связи с кадетскими корпусами» включает материалы о казачьих кадетских корпусах, систематизированные нами по следующим принципам: во-первых, обязательный биографический рассказ о почетном шефе кадетского корпуса, чье имя он носит; во-вторых, занимательные исторические материалы по истории донского казачества; в-третьих, привлечение, прежде всего, иллюстрированных сюжетов о непосредственном взаимодействии ЮРГПУ (НПИ) им. М.И. Платова с данным кадетским корпусом. Например, в директории «Аксайский Данилы Ефремова казачий кадетский корпус» приводятся сразу четыре видеоряда: «Презентация факультетов университета в Аксайском кадетском корпусе», «Фрагменты оформления инженерного класса», «Фоторепортаж об Аксайском кадетском корпусе», «Фотосюжеты об открытии инженерного класса». Из занимательных исторических материалов по истории донского казачества можно посмотреть в отдельной директории «Белокалитвенский Матвея Платова казачий кадетский корпус» исторический текст «Донские казакипрофессора (по данным на 1 января 1916 г.)», т.е. так называемый список М.Б. Краснянского [9], а в директории «Шахтинский Я.П. Бакланова казачий кадетский корпус» пользователь может полистать интересную подборку исторических иллюстраций по баклановской тематике. Раздел Платовской казачьей странички «Реализация образовательных программ для казачества» включает целый ряд материалов об участии ЮРГПУ (НПИ) им. М.И. Платова в становлении и развитии системы казачьего образования, в частности, речь идет о создании Донского казачьего университетского комплекса на базе ФГБОУ ВПО «Южно-Российский государственный политехнический университет (НПИ) имени М.И. Платова». В этом разделе будет рассказываться о подготовке и переподготовке кадров для войсковых казачьих обществ. Завершающим разделом Платовской казачьей странички стал раздел «Фото- и видеоархив». Основной перспективной целью для него является сосредоточение исторических и современных иллюстративных материалов об истории и культуре, о жизнедеятельности современного казачества. В частности, уже размещен социальный видеоролик «Мы вместе живем на Дону», где кратко подводятся научные и общественно значимые итоги двухлетнего осуществления в 2011–2012 гг. социального проекта «Межнациональное согласие и взаимодействие: региональный контекст», в котором принимали участие сотрудники НИИ ИКиРКР. В разделе помещен обстоятельный фоторепортаж о музейно-мемориальном пространстве Московского казачьего кадетского корпуса имени М.А. Шолохова, где в июне 2013 г. побывала делегация нашего университета. 142
  • 143. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ В целом, Платовская казачья страничка – это сегодня динамично развивающийся научно-образовательный, научно-популярный интернетпроект научно-исследовательского института истории казачества и развития казачьих регионов. Будучи интеллектуальным продуктом, прежде всего, сотрудников НИИ, Платовская казачья страничка выполняет, наряду с этим, важнейшую социальную функцию по бережному сохранению и непременному углублению позитивной исторической памяти об истории и культуре казачества и соседствующих с ним социальных общностей, по воспитанию общероссийской гражданственности и патриотизма, этнической толерантности и конструктивного межнационального взаимодействия в молодежной среде, для которой пользование интернет-ресурсом значительно облегчает полноценное восприятие сюжетов общенациональной и региональной истории. Вместе с тем, это гуманитарный сциентистский проект, когда в основу положены достижения исторической науки, когда даже при использовании различных популяризаторских приемов в основе остается авторский концепт казачьей истории и культуры. Примечания Annotation 1. Донские казачьи сказки. Ростов н/Д: ООО «КСС», 2004. 2. Скорик А.П., Бондарев В.А. Новочеркасск, 1962 г. // Вопросы истории. 2012. № 7. 3. Берлявский Л.Г. «Философский пароход»: 90 лет спустя // Академия. Еженедельник науки и образования Юга России. 2012. № 29 (545), 30 (546). 4. Панкова-Козочкина Т.В., Скорик А.П. Первые шаги Донской организации кадетской партии // Вопросы истории. 2004. № 12. 5. Скорик А.П. Донское казачество в начале 1950-х гг. // Вопросы истории. 2013. № 1. 6. Цыбульникова А.А. Казачки Кубани в конце XVIII – середине ХIХ века: специфика повседневной жизни в условиях военного времени. Армавир, 2012. 7. Natalia Wielikaja. Uciekamy od Moskwy // Uwazam Rze Historia. Warshava, 2013. № 2. 1. Don Cossack tales. Rostov-onDon, 2004. 2. Skoryk A.P., Bondarev V.A. Novocherkassk, 1962 // Questions of history. 2012. № 7. 3. Berlyavsky L.G. "Philosophic steamer": 90 years later // Academy. Weekly science and education in southern Russia. 2012. № 29(545), 30(546) . 4. Pankovа-Kozochkina T.V., Skorick A.P. First Steps Don organization Cadet Party // Questions of history. 2004. № 12. 143 5. Skoryk A.P. Don Cossacks in the early 1950’s years // Questions of history. 2013. № 1. 6. Tsybulnikova A.A. Kuban Cossack in the late XVIII - mid-nineteenth century : the specificity of everyday life in wartime . Armavir, 2012 . 7. Natalia Wielikaja. Uciekamy od Moskwy // Uwazam Rze Historia. Warshava, 2013. № 2.
  • 144. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ 8. Бондарев В.А. Крестьянство и коллективизация: многоукладность социально-экономических отношений деревни в районах Дона, Кубани и Ставрополья в конце 20-х – 30-х годах ХХ века. Ростов н/Д.: Изд-во СКНЦ ВШ, 2006. 9. Краснянский М.Б. Записки донского штейгера: юбилейный сборник за 20 лет корреспонденций, заметок, исследований и т. п. по вопросам горного дела и горного образования на Юге России, 1893–1913. Т. 1. Ростов н/Д.: Типография т-ва «ВОСХОДЪ», 1916. 144 8. Bondarev V.A. Peasantry and collectivization: multistructural socioeconomic relations in areas of the village of Don, Kuban and Stavropol in the late 20 's - 30 years of the twentieth century. Rostov-on-Don, 2006 . 9. Krasnyanskiy M.B. Don Foreman notes: anniversary collection for 20 years of correspondence , notes, research , etc. on mining and mining education in South Russia , 1893-1913 . Vol. 1. Rostov-onDon, 1916 .
  • 145. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ИСТОРИЯ ЕВРАЗИЙСКОГО РЕГИОНА УДК 94 (470.06) С.С. Магамадов S.S. Magamadov УЗЛОВЫЕ ВОПРОСЫ ИСТОРИИ НАРОДОВ СЕВЕРНОГО КАВКАЗА 20–30-Х ГГ. ХХ В.: ДОСТИЖЕНИЯ И СПОРНЫЕ ВОПРОСЫ THE KEY PROBLEMS OF THE HISTORY OF THE NORTH CAUCASUS NATION: 1920–1930'S. 20 CENTURY: ACHIEVEMENTS AND CONTROVERSIAL ISSUES В статье рассмотрены этапы становления российской историографии истории народов Северного Кавказа 20– 30-х гг. ХХ в. На основе объективного анализа исторической литературы и источников обозначены достижения и спорные вопросы, которые нуждаются в дальнейшем исследовании. Ключевые слова: политическая власть, советская власть, гражданская война, повстанческое движение, национальногосударственное строительство, репрессивная политика, земельный вопрос, формы и методы коллективизации. The article describes the stages of establishing the Russian historiography of the history of North Caucasian people 20– 30-ies. On the basis of an objective analysis of historical literature and sources there are indicated the achievements and issues that need further study. С.С. Магамадов кандидат исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории мировой культуры и музееведения Чеченского государственного университета, директор Института гуманитарных исследований Академии наук Чеченской Республики Е-mail: directIGI@yandex.ru S.S. Magamadov Candidate of Historical Science, Professor, Chief of Department of World`s Culture History and Museology of Chechen State University © Магамадов С.С., 2013 © Magamadov S.S., 2013 145 Keywords: political power, the Soviet power, civil war, rebel movement, nation-building, the repressive policy, land issue, forms and methods of collectivization. Е-mail: directIGI@yandex.ru
  • 146. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Сегодня открылись реальные возможности подлинно научного, объективного и всестороннего исследования исторических событий периода 20–30 гг. ХХ в. Задача состоит в том, чтобы не только восстановить историческую истину, но и показать взаимосвязь происходивших в то время социально-экономических и политических процессов, а также показать общую обусловленность историческим выбором пути развития, навязанного большинству народа в то сложное и противоречивое время. Исторические события на Северном Кавказе изучают, разделяя их на временные отрезки, но понимать историю отдельными отрезками бессмысленно. Так или иначе, в значительной степени помимо воли, но в настоящий период отечественная историография устанавливает органическую связь, идентичность советской истории со всей историей России в целом. Это ставит новые задачи перед исторической наукой, которой уже невозможно использовать понятийный аппарат, оставленный советской коммунистической идеологией. Советская коммунистическая доктрина – это феномен конкретной мобилизационной идеологии, и сегодня исследовать советское общество в категориях «социализм – коммунизм» невозможно. Современная философия истории пока еще не готова предложить исторической науке что-либо равноценное взамен устаревшей классической формационной теории. Историография Октябрьской революции и Гражданской войны на Северном Кавказе очень богата, но львиная доля ее сегодня, разделив участь всей исторической науки, ждет своей переоценки с новых методологических позиций. В 1988 г. вышла коллективная монография, обобщившая всю историческую литературу по указанной проблеме [1]. Важное значение имела статья М.А. Магомедова, в которой автор пришел выводу о том, что «по вполне понятным причинам вне поля зрения наших историков находилось взаимодействие двух крайне несхожих цивилизаций – русско-православной и горско-мусульманской в условиях жесточайшего кризиса, охватившего Россию в ХХ в.» [2, с. 81]. Широкое поле деятельности для ученых-исследователей представляет история Союза объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана (1917–1918 гг.) и Горской Республики (1918–1920 гг.). Это тем более важно, что до сих пор сложнейшие общественно-политические и межнациональные процессы, происходившие в 1917–1920 гг. на Северном Кавказе, сводились к противостоянию двух политических сил – «революционеров» и «контрреволюционеров», «большевиков» и «меньшевиков», «красных» и «белых», и не учитывался тот факт, что существовала еще одна, третья политическая сила, одинаково отвергаемая и «красными» и «белыми». Это организаторы и руководители Союза объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана и Горской Республики, к изучению истории которых только начали приступать [3]. 146
  • 147. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ В последнее десятилетие появилось большое количество изданий по истории региона. Тем не менее, исследователи едины во мнении, что история народов Северного Кавказа 20–30 гг. ХХ в. изучена все еще крайне слабо. Эта оценка относится к 1917–1920 гг., и к периоду повстанческого движения с марта 1920 г. до конца 1922 г. Все это время Северный Кавказ оставался ареной ожесточенной борьбы Красной армии с движением, которое в отечественной историографии определялось как «повстанчество», «политический бандитизм», «бело-зеленое движение», «крестьянские и кулацко-крестьянские восстания», «контрреволюционные мятежи», «мелкобуржуазная контрреволюция». Наиболее широкое распространение у участников событий и у советских историков получил термин «бандитизм», что можно объяснить не только негативным отношением большевиков ко всем антисоветским силам, но и тем, что тогда в это понятие вкладывали иной, нежели сегодня, смысл. Сейчас же некоторые исследователи пытаются отказаться от этого понятия, предпочитая пользоваться тоже не безупречным, но более нейтральным определением – «повстанчество» (по В.И. Далю: повстать или повставать – встать поголовно) [4, с. 147]. В задачу историков входит периодизация движения, определение военных планов повстанцев, системы формирования их вооруженных сил и т.д. Внимательного изучения требуют также позиция Советской власти на Северном Кавказе в решении аграрного и казачьего вопросов, организация местных органов власти, вопросы национально-государственного и культурного строительства, религиозные и бытовые особенности горского населения. Документальная база, дающая современному читателю возможность ознакомиться с экономическим, общественно-политическим положением Чечни в 20-х гг., сравнительно невелика. Прежде всего, это сборники документов и материалов по восстановительному периоду и культурному строительству в Чечне в 1920–1930-х гг. [5]. Однако сегодня она едва ли может удовлетворить растущий интерес общественности, особенно если учесть, что упомянутые сборники, к сожалению, обходили молчанием проблему общественно-политической ситуации середины 20-х гг. Богатый, многоплановый и комплексный массив документов и материалов опубликован в 2000–2004 гг. в многотомном фундаментальном сборнике документов из центрального архива Федеральной службы безопасности [6]. Данная публикация информационных обзоров и сводок ОГПУ уникальна по своей научной значимости, ценности, содержанию и масштабам. В этом историческом источнике представлена широкая панорама социальной, политической и экономической жизни страны, в том числе и Чечни, во всем ее многообразии. 147
  • 148. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ В фондах Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ) [7] и Российского государственного военного архива (РГВА) [8] нами обнаружено и выявлено значительное количество документальных материалов, открытых для исследования, дающих представление о событиях 20–30-х гг. Особый интерес представляют протокольные записи стенограммы заседаний Юго-Восточного бюро ЦК РКП (б), в которых имеются материалы касающиеся Чечни, они насыщены обобщениями фактов и дают их всесторонний анализ. Среди документов распорядительного характера следует выделить инструкции «О взаимоотношениях командного состава с представителями ОГПУ и Чеченского ЦИКа», «О порядке производства массовых обысков по изъятию оружия и изъятию контрреволюционного и бандитского элемента при операции в ЧАО», «Основные задачи особых оперативных групп ОГПУ при операции в Чеченской Автономной Области» и другие. В них излагаются правила, регулирующие специальные стороны деятельности войсковых частей и отрядов ОГПУ при проведении операции по разоружению Чечни в августе-сентябре 1925 г. Среди документов значительное место занимают обобщающие материалы. К ним следует отнести докладные записки, сводки и обзоры, составленные на основании анализа и обобщения. Большую ценность представляют докладные записки «ПП ОГПУ Юго-Востока России о политическом и экономическом состоянии Чечни и о деятельности Чеченского Ревкома», составленные в марте-мае 1924 г., и заключение по обвинению в «контрреволюционной деятельности» Али-Бамат-Гирей Хаджиевича Митаева, которые проливают свет и дают возможность по-новому взглянуть на исторические лица и события и дать им объективную оценку. Важную группу документов составляет переписка, ее можно подразделить на три основные категории: письма-запросы, в которых содержится просьба о предоставлении необходимых сведений; письма-ответы, в которых приведены запрашиваемые сведения; сопроводительные письма. Большой интерес представляют письма Т.Э. Эльдарханова, Г.К. Орджоникидзе и А.И. Микояна о социально-экономическом и общественнополитическом состоянии Чеченской Автономной Области в 1922–1925 гг. Специально следует выделить военно-оперативные документы и судебно-следственные материалы, имеющие свою специфику и несущие совершенно определенное содержание. Используя весь корпус выявленных документальных материалов, необходимо дать правдивое, без конъюктурной оглядки объяснение происходившего, основанного на объективном осмыслении событий. За последние годы источниковая база, на которую опираются исследователи, несколько расширилась. Как положительное явление следует 148
  • 149. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ отметить подготовленную Н.Ф. Бугаем публикацию документов из центральных и региональных архивов, отражающих политику большевиков в отношении казачества (1918–1992 гг.). 28 из них раскрывают одну из самых драматических страниц истории терских казаков – их выселение за пределы области в 1918–1921 гг., вызвавшее резкое усиление повстанчества. К этой публикации в 2003 г. добавилась книга Н.Ф. Бугая и A.M. Гонова [9]. В 1997 г. журнал «Военно-исторический архив» напечатал документы под рубрикой «Чечня: вооруженная борьба в 20–30-е гг.» [10]. К периоду до 1926 г. относятся, однако, всего пять из них. Они затрагивают, в частности, проблему организации местных органов Советской власти в Чечне в 1923 г., содержат характеристику населения чеченского аула Ачхой-Мартан в августе 1925 г. (численность, партийно-комсомольская прослойка, состав духовенства, родовое устройство аула, количество оружия в селе, сведения о повстанческих отрядах и т.д.). Приходится сожалеть, однако, что эта ценная публикация осуществлена крайне небрежно. Нельзя согласиться с автором предисловия и в том, что Февральская революция почти не коснулась Северного Кавказа и привела только к частичной смене администрации края. Между тем в период между февралем и октябрем 1917 г. на Северном Кавказе произошли важные события. В мае на I съезде горских народов во Владикавказе была провозглашен – Союз объединенных горцев Кавказа, избрано его правительство, создан Духовный совет во главе с получившим звание муфтия Нажмутдином Гоцинским. До октября прошли еще два съезда горцев, на одном из которых (август–сентябрь 1917 г., с. Анди) H. Гоцинский был провозглашен имамом [11, с. 3, 14, 25–31, 158, 161]. В марте-июне 1917 г. были созданы войсковые правительства Терской, Кубанской, Донской казачьих областей, а 20 октября образовался Юго-Восточный союз казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степей [12, с. 26, 32, 33, 113, 114]. Важнейшие источники по истории «повстанческого» движения еще не введены в научный оборот, а среди опубликованных преобладают документы на чеченскую тему и притом с «военным уклоном». В последние годы появилось ряд работ, в которых предпринята попытка рассматривать антисоветские выступления в пределах территории, отличавшейся социально-экономическим и политическим положением [13]. Заметим, что И.В. Яблочкина начинает изучение повстанческого движения почему-то с 1921 г., хотя упоминает о событиях более раннего времени. Это вызывает сожаление, поскольку июль-октябрь 1920 г. были временем наивысшего подъема антисоветского движения на Северном Кавказе. Исследуя повстанческое движение на Северном Кавказе, она считает, что в работах 1950–1980-х гг. не рассмотрены его «внутриполитические и экономические причины» [14, с. 39]. Однако столь категоричный вывод не очень справед149
  • 150. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ лив. Причины повстанчества в той или иной мере отражены в работах И.К. Лосева, 3.А.-Г. Гойговой, И.Р. Лоова, Ф.И. Врублевского, П.И. Юсупова, В.И. Филькина, Д.З. Коренева, М.А. Абазатова, М.Т. Узнародова, А.Ф. Носова, Н.Ф. Бугая, М.И. Гиоева, А.К.-М. Исрапилова, Г.А. Аликберова, К.Т. Лайпанова, Г.Т. Мелия, A.M. Эльчибекяна, А.Г. Попова и многих других. Сведения о помощи повстанцам извне как одной из причин их движения приводятся в работах А.Н. Хейфеца, С.И. Кузнецовой, С.Э. Эбзеевой, Ю.В. Мухачева, в коллективной монографии [15]. В 1980-е гг. Е.Ф. Жупикова опубликовала специальную статью по этому вопросу [16, с. 40–54]. Серьезное значение для исследования рассматриваемой проблемы имеет обобщающая статья Е.Ф. Жупиковой, которая дала яркую картину состояния и изученности проблемы повстанческого движения в исторической литературе последних десятилетий [17, с. 159–169]. Заслуживает внимания исследование М.Д. Заурбекова, который с привлечением нового архивного материала рассматривает место и роль шейха Али Митаева в событиях 1917–1924 гг. [18]. В последнее время появился ряд исследований, в которых процесс противостояния раскрывается с позиций интересов российской и советской государственности как закономерного явления. Среди них выделяются монография и статьи Г.В. Марченко [19], исследования А.Ю. Безугольного [20] и др. Они рассматривают повстанческое движение в основном через призму понятия «политический бандитизм». В 2011 г. вышла монография – сборник документов «Вайнахи и имперская власть: проблема Чечни и Ингушетии во внутренней политике России и СССР (начало XIX – середина XX в.) [21, с. 539], которая содержит ряд документов, важных для нашей темы. Однако публикация ранее недоступных документов не сопровождается их концептуальным объяснением. К сожалению, тезис «конфликтный потенциал этносов», запущенный в этом издании, не соответствует исторической истине и является антинаучным. Определенный вклад в разработку повстанческого движения на Северном Кавказе внесли исследования Н.В. Кратовой, которая с привлечением нового документального материала рассмотрела причины повстанческого движения на Северо-Западном Кавказе и Предкавказье в начале 1920-х гг., социальный состав участников, идеологию и военную организацию формирований, реконструкцию наиболее масштабных военных операций повстанцев [22]. Новые подходы в изучении повстанческого движения наметились в начале 2000-х гг. Глубокий анализ проблем данного явления исследует в своих работах Т.П. Хлынина [23]. Таким образом, советскими и российскими историками проделана значительная работа по изучению такого сложного, противоречивого и 150
  • 151. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ неоднозначного явления, как повстанческое движение. Анализируя события революции, гражданской войны и упрочения власти Советов в 1920– 1925 гг., историкам пришлось столкнуться с огромным своеобразием, связанным с этнической пестротой, влиянием ислама и исторических традиций в регионе. В полной мере испытав воздействие политической конъюктуры, исследователям, тем не менее, удалось в значительной мере соблюсти принципы исторического исследования: научности, объективности и историзма. В научный оборот введен огромный пласт документов, проведена серьезная исследовательская работа. Вместе с тем, проблема повстанческого движения на Северном Кавказе в 1920–1930-х гг. еще нуждается в дальнейшем изучении. Одной из наиболее слабо разработанных проблем истории чеченского народа является история становления и развития его национальной государственности [24]. Значительный вклад в рассмотрение вопросов национально-государственного строительства чеченского и ингушского народа внесли исследования А.М. Бугаева, который выдвинул тезис об отдельных этапах становления национальной государственности [25]. Среди многочисленных проблем, привлекающих в настоящее время внимание ученых и публицистов, одна из самых актуальных – аграрная политика в национальных районах Юго-Востока России. Это и понятно, ведь речь идет о политике, затрагивающей интересы крестьянства, составлявшего к началу ХХ в. подавляющее большинство населения страны, в частности в Чечне. С этой политикой связаны как несомненные достижения, так и немало ошибок, просчетов, пережитков, имевших порой трагические результаты и продолжающих поныне влиять на положение дел в жизненно важной отрасли экономики страны. К сожалению, по вопросам аграрных преобразований не опубликованы новые документы и материалы, но вместе с тем, вышло некоторое количество публикаций, защищены диссертации. Процесс переосмысления истории этого трагического переворота в жизни горского аула идет нелегко, высказываются разноречивые и порой взаимоисключающие мнения. Вышло немало публикаций, посвященных коллективизации, отличающихся от прежних упрощенных оценок и стереотипов, уходящих своими корнями в годы культа личности, несших в себе налет догматизма, схематических представлений о колхозно-кооперативном движении в 20– 30-е гг. К сожалению, публицисты завершили свой суд над коллективизацией, не вникая глубоко в итоги социально-экономических преобразований, происшедших в стране, в особенности в национальных районах. Ученые же, историки ведут научный поиск, отличающийся широтой и глубиной подходов к оценке таких противоречивых явлений, которые в конечном итоге станут основой для воссоздания полной и правдивой картины. 151
  • 152. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Думается, что современному прочтению истории периода 20– 30-х гг. ХХ в. будет способствовать изучение даже отдельных национальных проблем и аспектов. Прежде всего тех, которые в прошлом не изучались или были сфальсифицированы. Очень важно, в частности, выяснить, насколько широко было сопротивление крестьянских масс в таких национальных районах России. Проведение массовой коллективизации не могло не вызвать недовольства и сопротивления горского крестьянства. Все, что написано об этом за последние годы, и представляет новую концепцию истории крестьянства и сельского хозяйства. Слабым звеном в историографии этой сложной проблемы остается освещение форм и методов борьбы горского крестьянства, начиная от скрытых форм неповиновения и кончая открытыми протестами, вплоть до вооруженного сопротивления. Сегодня нельзя не признать, что принципы подхода к проблеме коллективизации, выводы и научные прогнозы, содержавшиеся в работах многих историков и экономистов, касающиеся социально-экономических укладов аула 20–30-х гг., мягко говоря, не всегда были верными. Методики же определения численности, удельного веса, экономического потенциала крестьян разного достатка, изучение динамики их развития, методов и форм осуществления землеустройства, особенно земельно-водной реформы, под давлением официальных концепций, складывающихся в науке, были вовсе излишни. В начале 20-х гг. середняк представлял большинство крестьянских хозяйств Чечни. Более сложным и противоречивым было отношение среднего крестьянства к новым социально-экономическим преобразованиям в ауле. Главное заключалось в том, что именно середняк являлся носителем традиционных хозяйственных и социальных навыков организации и ведения крестьянского хозяйства, он мог быть сторонником новых методов хозяйствования. Вместе с тем переход к колхозно-кооперативным формам хозяйствования означал для них коренную ломку привычного уклада жизни. Активно участвуя в производственной и общественно-политической жизни аула, большинство середняков в конце 20-х гг. ещё сомневалось и колебалось в принятии решения. Средние слои населения были заинтересованы – хозяйственно, политически и социально – в стабильной ситуации. Однако в создавшихся сложных условиях 1928–1929 гг. чрезвычайные меры, применявшиеся органами власти при хлебозаготовках, нередко сопровождались проведением обысков крестьянских дворов, привлечением к судебной ответственности не только кулаков, но также и середняцких хозяйств с конфискацией наряду с товарными излишками и некоторых запасов хлеба. Хлебозаготовки стали основным направлением 152
  • 153. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ аграрной государственной политики накануне коллективизации. Чрезвычайные меры приобрели в те годы систематический характер и означали возврат к продразверстке, что, конечно же, усугубляло напряженную ситуацию в горском ауле. Накопленные материалы по 20–30 гг. ХХ в. ставят перед исследователями задачу комплексной разработки указанных проблем. Примечания Annotation 1. Гугов Р.Х., Козлов А.И., Этенко Л.А. Вопросы историографии Великого Октября на Дону и Северном Кавказе. Нальчик, 1988. 2. Магомедов М.А. О некоторых особенностях октябрьской революции и гражданской войны на Северном Кавказе // Отечественная история. 1997. № 6. 3. Союз объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана (1917– 1918 гг.), Горская Республика (1918– 1920 гг.). Документы и материалы. Махачкала, 1994. 4. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. М.: Русский язык, 1998. Т. 3. 1998. 5. Борьба за советскую власть в Чечено-Ингушетии (1917–1920). Грозный: Чечено-Ингушское кн. изд-во, 1958. 6. «Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.). Т. 1–7. М., 2000–2004. 7. РГАСПИ. Ф. 17, 65. 8. РГВА. Ф. 109, 276, 286, 25896. 1. Gugov R. H., Kozlov A.I., Etenko L.A. Issues of historiography of the great October on Don and Northern Caucasus. Nalchik, 1988. 2. Magomedov M.A. Features of the October revolution and the civil war in the North Caucasus // Native history. 1997. № 6. 9. «По решению правительства Союза ССР...» // Составители, авторы введения комментариев: Н.Ф. Бугай, A.M. Гонов. Нальчик, 2003. 10. Чечня: вооруженная борьба в 20–30-е годы // Военно-исторический архив. Вып. 2. М., 1997. № 2. 11. Тахо-Годи А. Революция и контрреволюция в Дагестане. Махачкала, 1927. 153 3. The Union of the Northern Caucasus and Dagestan mountaineers (1917– 1918), Gorskaya Republic (1918–1920). Materials and documents. Makhachkala, 1994. 4. Dahl V.I. Explanatory dictionary of the great Russian language. Moscow: Russian language, 1998. 5. The struggle for Soviet power in the Chechen-Ingush Republic (1917– 1920). Grozny: Chechen-Ingush Publishing House, 1958. 6. Top secret: Lubyanka to Stalin about the situation in the country (1922– 1934). Vol. 1–7. Moscow, 2000–2004. 7. RGASPI, FF. 17, 65. 8. RSMA, FF. 109, 276, 286, 25896. 9. «By the decision of the Government of the USSR ...»/ authors, compilers of introduction and comments: N.F. Buhay, A.M. Gonov. Nalchik, 2003. 10. Chechnya: fighting in the 20– 30-ies // Мilitary-historical archive. Iss. 2. Moscow, 1997. N 2. 11. Taho-Godi A. Revolution and counter-revolution in Dagestan. Makhachkala, 1927.
  • 154. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ 12. Кириенко Ю.К. Крах калединщины. М., 1986. 13. Яблочкина И.В. Антигосударственные вооруженные выступления и повстанческое движение в Советской России. 1921–1925: дис. … д-ра ист. наук. М., 2000. 14. Яблочкина И.В. Рецидивы Гражданской войны: Антигосударственные вооруженные выступления и повстанческое движение в Советской России. 1921–1925 гг. / отв. ред. Устинов В.М.; Рос. экон. акад. им. Г.В. Плеханова. Кафедра истории. М.: Фирма «Хельга», 2000. 15. Империалистическая интервенция на Дону и Северном Кавказе. М., 1988. 16. Жупикова Е.Ф. Причины политического бандитизма на Северном Кавказе в конце гражданской войны // Дон и Северный Кавказ в период строительства социализма. Ростов н/Д, 1988. С. 40–54. 17. Жупикова Е.Ф. Повстанческое движение на Северном Кавказе в 1920–1925 гг. (документальные публикации и новейшая отечественная историография) // Отечественная история. 2004. № 3. С. 159–169. 18. Заурбеков М.Д. Шейх Али Митаев: патриот, политик, гений – эталон справедливости и чести / сост. А.Т. Тимирханов, В.Х. Акаев. М., 2005. 19. Марченко Г.В. Антисоветское движение на Северном Кавказе в 1920–1930-е гг. // Вопросы истории. 2003. № 1. 20. Безугольный А.Ю. Народы Кавказа и Красная армия. 1918– 1945 гг. М.: Вече, 2007. 21. Вайнахи и имперская власть: проблема Чечни и Ингушетии во внутренней политике России и СССР 154 12. Kiriyenko Y.K. Kaledinshina collapse. Moscow, 1986. 13. Jablochkina I.V. Antigovernmental armed intervention and the rebel movement in Soviet Russia. 1921– 1925. Thesis of doctor of the historical science. M., 2000. 14. Jablochkina I.V. Relapses of the Civil war: Anti-governmental armed intervention and the rebel movement in Soviet Russia. 1921–1925 / I.V. Jablochkina; Responsible Ed. Ustinov V.M.: Rus. Econ. akad. them. G.V. Plehanova. Department of history. Moscow: «Helga», 2000. 15. The Imperialist intervention in the Don and Northern Caucasus. Moscow, 1988. 16. Zhupikava E.F. Causes of the political banditry in the North Caucasus at the end of the civil war: in the book: Don and Northern Caucasus in the period of socialism building. Rostov-on-don, 1988. 17. Zhupikava E.F. Rebel movement in the North Caucasus in 1920– 1925 (documentary publications and the latest native historiography) // Native history. 2004. № 3. 18. Zaurbekov M. Sheikh Ali Mitayev: Patriot, the politician, the genius-standard of Justice and honor / In: Timirhanov A.T., Akayev V. Kh. Moscow, 2005. 19. Marchenko H.V. Anti-Soviet movement in the Northern Caucasus in 1920–1930-ies. // Issues of history. 2003. № 1. 20. Bezugolnyj A.Yu. The Caucasian nation and the Red Army. 1918–1945. Moscow: Veche, 2007. 21. The Vainakhs and imperial power: the problem of Chechnya and Ingushetia in the domestic politics of Rus-
  • 155. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ (начало XIX – середина XX в.). М.: РОССПЕН; Фонд «Президентский центр Б.Н. Ельцина», 2011. 22. Кратова Н.В. Повстанческое движение в Северо-Западной части Кавказа и Предкавказья (1920– 1922 гг.): автореф. дисс. … канд. ист. наук. Ростов н/Д, 2004. 23. Кринко Е.Ф., Хлынина Т.П. История Северного Кавказа в 1920– 1940-е гг.: современная российская историография. Ростов н/Д: Изд-во ЮНЦ РАН, 2009. 24. Гойгова З.А.-Г., Бугаев А.М. Создание национальной государственности Чечено-Ингушской АССР. Грозный, 1985. 25. Бугаев А.М. Советская автономия Чечни – Чечено-Ингушетии: очерки истории становления и развития. Назрань: ООО «КЕП», 2012. 155 sia and the USSR (the beginning of the 19th century and mid-20th century). M. Glantz (ROSSPEN); Presidential Center Foundation, Mr. Boris N. Yeltsin, 2011. 22. Kratova N.V. Rebel movement in the north-western part of the Caucasus (1920–1922): Synopsis. Dis. сand. of hist. Science. Rostov-on-Don, 2004. 23. Krinko E.F., Khlynina T.P. History of the Northern Caucasus in 1920– 1940-ies: modern Russian historiography. Rostov-on -Don, 2009. 24. Goygova Z.A., Bugaev A.M. Establishment of national statehood Chechen-Ingush Autonomous Soviet Socialist Republic. Grozny, 1985. 25. Bugaev A.M. Soviet autonomy of Chechnya, Chechen-Ingushetia: Essays on the history of formation and development. Nazran, 2012.
  • 156. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ РЕЦЕНЗИИ Воденко К.В. Религия и наука в европейской культуре: динамика соотношения когнитивных практик: монография / науч. ред. д.ф.н., проф. Т.П. Матяш. Новочеркасск: ЛИК, 2012. 292 с. Актуальность темы монографии определяется обращением автора к проблематике, составляющей одно из поистине эпохальных противоречий, чье влияние на современное общество трудно переоценить. Речь идет об отношениях науки и других форм знания; и прежде всего – религии во всей полноте данного явления. Говоря о сложившемся в ХХ в. положении дел, К.В. Воденко находит удачный термин для его обозначения – «методологический изоляционизм». Действительно, методологический изоляционизм науки и религии сегодня вносит свою лепту в поддержание сциентистских настроений и их «массовых» следствий (например, бездумной веры в науку). С другой стороны, религия, отстранившись от научного рационализма, нередко тяготеет к тому, превратиться в одну из форм идеологии (а то и фанатизма). Вместе с тем, площадка, освободившаяся после битвы между «физиками» и «лириками», сегодня, как и во времена «Вех», все еще допускает превращение в полигон для отработки моделей взаимной дополнительности науки и вненаучных форм знания. Этого требуют, в том числе, и «глобальные тупики» современной цивилизации, обрекающие человечество на сизифов труд соединения наукоемкого производства и экологического сознания. Подобное соединение необходимо, прежде всего, в сфере экологии самого человека и созданной им культуры едва ли не в большей степени, чем в области взаимодействия человека с живой и неживой природой, – и этой же культурой до предела затруднено. Развитие дигитальных и биотехнологий (как и науки в целом, включая науку гуманитарную), происходящее автономно от развития такой антропологической характеристики, как воля (и, соответственно, этического измерения культуры), подводит общество к опасной черте, за которой, как полагают ведущие аналитики современности, изменение антропологических параметров ставит вопрос о сохранении самого вида homo sapiens. Отсюда понятно значение, которое имеют исследования в области поиска компромиссов между «Афинами» и «Иерусалимом»: их союз сегодня актуален, как, может быть, никогда. Методологическую основу исследования составили диалектический и системно-структурный методы, опирающиеся на принципы историзма и объективизма. Автор рассматривает изучаемые процессы сквозь призму 156
  • 157. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ религиозной феноменологии, в определенных случаях привлекает методы когнитивной и психологической реконструкции (с учетом тех дополнительных требований, которые предъявляет к использованию данной методологии современное позитивистски ориентированное религиоведение). Теоретическая значимость и новизна исследования состоит в осмыслении крупной проблемы современного религиоведения и философии религии, состоящей в противоречии между познавательным потенциалом двух несоизмеримых сфер общественного сознания – науки и религии; в диспропорции между институциональными формами данных типов общественной деятельности, а также в очевидном запросе общественного сознания на изменение существующего соотношения упомянутых сфер и институтов через разработку приемлемых образцов их перспективного сотрудничества в современном мире. Нельзя не отметить высокую степень теоретической востребованности исследований, проведенных как сопоставление динамики различных «моделей» соотношения науки и религии в европейской философии и культуре (С. 69–127, 128–194). В самом деле, систематизация знаний о таких модулях давно напрашивалась в религиоведческой науке, поскольку именно наличие систематизированных версий в данном вопросе позволяет строить внятные прогнозы по поводу возможных сценариев их дальнейшего взаимодействия. Константин Викторович Воденко проявил завидную теоретическую выносливость и фундаментальную научную добросовестность, бережно обращаясь с весьма разнородным материалом и, вместе с тем, не попадая в зависимость от его «лоскутного» характера. Автору удалось справиться и с другой важной задачей – выявить основные структурные особенности дивергентных (С. 86–88, 97–98, 108–109, 113–114) и конвергентных (С. 128–132, 139, 146–148, 161–169, 181–186) моделей соотношения «веры и знания», существовавших не только в области «чистого умозрения», но в реальной практике западноевропейских национально-конфессиональных культурных локусов. Несомненной новизной отличается разработанная ученым стратегия возможного развития системного взаимодействия между наукой и религией (преимущественно в их познавательном аспекте), адаптирующая современную культуру к изменению «баланса сил» между наукой и религией в пользу последней (С. 205–265). Особо стоит подчеркнуть обоснование тезиса о наличии мощного пласта интеллектуального движения самой современной науки навстречу религии (С. 205–219), а также разработку «философского проекта» нового «образа науки» в современной восточно-христианской традиции (С. 247–265). Внимание автора сосредоточено на систематизации взглядов выдающихся представителей данной традиции, чьи религиозные и этические идеи повлияли на развитие совре157
  • 158. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ менной культуры не меньше, чем саморазвитие ее материально-технической базы и информационного обеспечения. Систематизация таких взглядов в их «перспективной проекции», на мой взгляд, – значительное достижение для современной философии религии. Практическая значимость исследования состоит в формировании концептуальной базы, способной стать основанием разработки условий экспертной оценки тех проектов в области образования и культуры, которые призваны сочетать науку и религию в культурном и образовательном пространстве нашей страны и которые в изобилии (и не всегда – с должным обоснованием) появляются в наши дни. Наряду с этим, работа, выполненная К.В. Воденко, с успехом может служить для создания на ее основе фундаментального учебного курса «Вера и знание в современном мире», а также быть источником для уточнения некоторых разделов базового курса истории и теории религии. При всех положительных качествах, монографическое исследование не свободно от некоторых недостатков. Во-первых, в работе недостаточно четко разведены понятия, обозначающие различные подходы к знанию и его месту в современной культуре: «эпистеме», «гносис», «когито» иногда выступают как синонимы, иногда – противопоставляются друг другу. Во-вторых, говоря о «когнитивных практиках», следовало бы уточнить, что имеется в виду, особенно – в контексте религиоведения. (Так, понятие «гносеологическая практика» выглядело бы оксюмороном). Для этого уместно было бы привлечь работы психологов-когнитивистов, а также специалистов-религиоведов, работающих по данной проблематике, – например, М.Н. Ересько. В-третьих, говоря о «гносеологической функции религиозной веры», автор стремится создать свою версию холизма, построенную на основе принципа дополнительности, способного, с его точки зрения, объединить конвергировавшие (и значительно!) науку и религию. Вместе с тем, в работе отсутствуют указания на какие-либо признаки готовности «сообществ» (научного и религиозного соответственно) к реализации подобного сценария как реально выполнимой задачи. Скорее, данные исследования показывают наличие прямо противоположных тенденций в современной культуре. Конечно, «заготовление впрок» теоретических моделей – дело нужное. Однако не мешало бы все-таки «проложить мостик» между сегодняшним днем и благими пожеланиями его совершенствования. В-четвертых, не совсем понятно, какое место в предложенной модели отводится такому феномену, как «философская вера». Здесь неплохо было бы уточнить, чем аристотелевское thigein (касание) «беспредпосылочного начала» умом философа отличается от «веры философов» Б. Паскаля и К. Ясперса. Сравнение данных подходов позволило бы, помимо прочего, уяснить место фидеистической веры, полученной в наследство от 158
  • 159. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ – в терминах соискателя – «слабого» холизма патристики (блж. Августин), в собственной модели «нового холизма», предложенной К.В. Воденко. Тем более, что фидеистический контекст в монографии проработан достаточно подробно для того, чтобы такое сравнение не было голословным. В целом, однако, монография представляется написанной внятным и четким научным языком. Она снабжена солидной и хорошо структурированной библиографией, включающей «свежие» зарубежные издания; ее логическая структура последовательно и внимательно продумана. Исследование К.В. Воденко – «Религия и наука в европейской культуре: динамика соотношения когнитивных практик» – является самостоятельным и завершенным теоретическим рассмотрением крупной проблемы истории философии, имеющей большое научное и практическое значение. М.В. Силантьева, доктор философских наук, профессор МГИМО (У) МИД России 159
  • 160. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ Цивилизация знания и образование: вызовы ХХI века (по материалам «круглого стола») 7 ноября 2013 г. в рамках научной школы заслуженного деятеля науки РФ, доктора философских наук, профессора, директора ИППК ЮФУ, Ю.Г. Волкова состоялся «круглый стол» на тему «Цивилизация знания и образование: вызовы ХХI века». В качестве модератора дискуссии выступил доктор философских наук, профессор Г.И. Герасимов. В обсуждении поставленных проблем приняли участие: д. эконом. наук, профессор Белоусов В.М., д. соц. наук, профессор Денисова Г.С.; д. филос. наук, профессор Зинченко Г.П.; д. соц. наук, доцент Илюхина Л.В.; д. эконом. наук, профессор Колесников Ю.С.; д. филос. наук, профессор Лубский А.В.; д. филос. наук, профессор Речкин Н.С.; д. филос. наук, профессор Скуднова Т.Д.; д. соц. наук, профессор Степанов О.В.; к. эконом. наук, доцент Шевелева О.М.. Открыл работу «круглого стола» доктор философских наук, профессор Ю.Г. Волков, который напомнил, что проведение «круглых столов» в ИППК ЮФУ стало доброй традицией, поскольку выпуск буквально каждого набора слушателей завершается проведением «круглого стола», позволяющего в ходе свободной дискуссии обсудить наиболее острые проблемы, стоящие перед социально-гуманитарными науками. Что касается темы сегодняшней встречи, то ни для кого не секрет, что в современную эпоху становления информационно-интеллектуальной цивилизации проблемы образования, его настоящего и будущего стали весьма актуальными во всем цивилизованном мире. Тем более актуальны они для России, сделавшей за предыдущее столетие невиданный скачок в преодолении неграмотности, создавшей систему общеобязательного обучения, но столкнувшейся на границе веков с угрозой разрушения сложившейся системы образования и резкого падения уровня как общей, так и профессиональной образованности своих граждан. Многие исследователи образовательной проблематики прямо характеризуют нынешнее состояние российской системы образования как кризисное, что предопределяет обострение потребности в принципиально новом подходе к осмыслению самого феномена современного образования. Гуманитарное знание во все времена стремилось не только осмыслить существующие системы образования, но и сформулировать новые ценности и идеалы образования. Сегодня эта задача актуализируется тем, что, по словам нашего коллеги, известного российского философа М.С. Кагана «…человечество переживает очередной – и, может быть, са160
  • 161. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ мый ответственный в его истории – переходный период от одной системы ценностей к другой: от той системы, которая сложилась в европейской культуре Нового времени в условиях победного шествия научнотехнической цивилизации и безжалостно отодвинула само ценностное сознание на обочину культуры, вознеся на ее вершину научное знание и основанный на нем технико-технологический прогресс, к той новой иерархии ценностей, которая восстанавливает былое значение ценностей, но уже не религиозно-мистического характера, а десакрализованного гражданственно-этико-эстетически-экзистенциального…». В этой новой социальной и культурной ситуации, в которой мы ныне живем, возникает ряд вопросов, касающихся сферы образования, которых не существовало до недавнего времени или они были не так остры как ныне. Именно эти вопросы и стоит рассмотреть на нашей встрече за «круглым столом», модератором которого выступит хорошо известный своими работами по образовательной проблематике профессор Г.И. Герасимов. В своем сообщении модератор «круглого стола» профессор Г.И. Герасимов обозначил возможные направления дискуссии, обратив внимание на некоторые принципы, положенные в основание предлагаемого проблемно-постановочного сообщения. Во-первых, поскольку в центре дискуссии проблемы образования, охватывающие всю образовательную сферу жизнедеятельности общества и совокупность общественных отношений в целом, то следует четко обозначить предметное поле обсуждения и его культурные рамки. С этой точки зрения было отмечено то, что реальная судьба образования в поисках стратегии развития определяется как раз степенью соотношения теоретического концепта с его очевидной духовной приподнятостью над так называемым «здравым смыслом» и социальной ограниченностью образовательной действительности. Именно здесь возникает потребность в точном понимании диалектики «должного» и «сущего», которая позволяет сущности преобразовательного движения придавать векторную направленность к достижению образовательного идеала. Во-вторых, поскольку день сегодняшний демонстрирует нам удивительно широкий диапазон подходов к пониманию самого процесса стратегиетворчества, то весьма важным моментом является поиск ответа на вопросы: чем определяется стратегия; на какой вопрос она призвана ответить в первую очередь; в чем принципиальное отличие стратегий развития социокультурных, по своему характеру, образований; и, пожалуй, самое основное, а есть ли вообще действующая стратегия, определяющая развитие российского образования? В этой связи было высказано предположение о том, что при выработке стратегии необходимо, в первую очередь, учитывать факторы общецивилизационного характера, в частности, обозначившуюся потреб161
  • 162. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ность в принципиальной смене типа мышления – от сложившегося в рамках индустриального типа цивилизации – технократического, к столь необходимому в условиях становления ноосферы и коэволюционного характера развития человечества – гуманитарному. В-третьих, становится все более очевидным то, что бесчисленные попытки реформирования образования путем поиска ответа на вопрос «как?» без соответствующего определения «что?» «как» и «ради чего?» порождают высшую форму бюрократизации образования и имитации его преобразования – формотворчество. Сложности добавляет и многозначность трактовки самого понятия «образование». С одной стороны, оно трактуется по сциентически распределенной предметности с приписанной каждой из них своей спецификой (техническое, естественно-научное, гуманитарное и т.д.), с другой, – смысловая многоаспектность (ценность, социальный институт, система, процесс, результат), с третьей, – многоконтекстность (педагогический, дидактический, социологический, культурологический и т.д.) К этому следует добавить и укоренившуюся практику замещения этого понятия, происхождением своим обязанное коренному понятию – «образ», такими, как «обучение», «научение», что и этимологически, и по существу слишком далеко отстоит от дела творения образа. Между тем именно в этом «различии по существу» кроется ответ на вопрос «Что»? То есть, с чего нужно начинать преобразование образования. Исходя из этого ряда предположений модератор предложил сосредоточиться в процессе дискуссии на поисках решения, по крайней мере трех вопросов: – что есть образование как потребность нарождающейся цивилизации знания; – как можно решить проблему перехода к новому типу образования в ее процессуальной и институциональной размерности; – каков социокультурный механизм, способный обеспечить этот переход. Пользуясь своим правом модератора, профессор Г.И. Герасимов предложил свое видение решения проблем, чем и положил начало дискуссии. По сложившейся научной традиции отправным моментом послужило определение базового понятия «образование», которое, по мнению модератора, можно охарактеризовать в качестве естественного, природно предзаданного процесса реализации усилия человека стать собственно человеком (М. Мамардашвили). С этих позиций образование можно рассматривать как социокультурный феномен, определяя его в качестве процесса и результата такого вхождения личности в определённое состояние культуры, которое позволяет установить ее оптимальные взаимоотношения с познаваемым и преобразуемым миром на основе самопознания, самоопределения и самореализации. Вектор образовательной деятельности 162
  • 163. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ человека направлен на творение образа мира и своего образа в этом мире. Социокультурным механизмом такого образования выступает такое познание познанного, которое позволяет познавать непознанное. Что касается проблемы перехода к новому типу образования, то речь идет о смене господствующей образовательной парадигмы, поскольку нарастающий вал проблем и отсутствие возможности их решения в рамках действующей парадигмы позволяют говорить о необходимости перехода к иной парадигме, так как дальнейшее динамичное развитие общества не возможно без системы образования, адекватной к изменяющимся запросам общества. С этой точки зрения прогностический выбор той или иной парадигмы развития образования может послужить своеобразным социальным измерителем степени последующих инновационных преобразований образовательной сферы жизнедеятельности общества в целом. Характер предпочтительной парадигмы развития образования должен позволить преодолевать доминирующий в ныне действующих системах образования социально-функциональный подход с его основным критерием – полезностью, и технологической разобщенность двух образовательных начал – учения и воспитания. Появляется возможность действительной интеграции в едином образовательном процессе возможностей разума в познании сущего, веры в предвосхищении должного и деятельностного их синтеза в личностном опыте человека, на основе нравственноконструктивного слияния ума и чувств. В основе же образовательного движения человека лежит и реализуется в образовательном процессе образовательная потребность как потребность открывать мир для себя и себя в этом мире. При этом «познающее действие» открывает возможность выращивать целеполагание как исходный момент вызревания субъектности личности. И наконец, если говорить о социокультурном механизме, который способен обеспечить парадигмальный переход, то таковым, в силу своей сущности, может стать инновация как образ жизни преобразующего мир человека. Образование и инновации... С одной стороны, сфера человеческой жизнедеятельности, которая все более влияет на определение будущего, с другой – специфический способ развития, наиболее полно воплощающий возможности движения к этому будущему. Инновация как система обладает качественной определенностью, выраженной в целостности, обозначаемой как инновационная организация деятельности. Именно качественная определенность инновации способна изменить (как по содержанию, так и по форме) состояние инновируемой социальной системы и последняя приобретает возможность оформления инновационности в качестве собственного системного признака. 163
  • 164. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Наконец инновационность выступает как важнейшее качество личностной культуры, воспроизводимой всеми субъектами образовательного процесса (учащийся – культура учения, учитель – профессиональнопедагогическая культура и т.д.). Так создается основа инновационного потенциала образования и образования, как инновационного потенциала развития общества. Профессор Ю.С. Колесников, включившись в дискуссию с позиции анализа макроэкономических факторов, определяющих современное состояние образовательной системы России, привлек внимание к тому, что стратегия развития, если она есть, этой системы находится под силовым давлением тотального вторжения логики рынка в социальную организацию образовательного процесса. Именно логика рынка порождает торжество «услуговой» парадигмы, ничего общего не имеющей с сущностной природой образовательного процесса его внутренних источников развития, целевых функций, особенностей внутреннего взаимодействия его субъектов, мотивации и стимула к творчеству. Ограниченность концепта рыночной услуги в образовании проявляется в том, что стоимость «образовательной услуги» выступает на поверхности рынка в форме цены, которая имеет сугубо иррациональную форму, ибо она ровным счетом ничего в реальности не отражает, а лишь является специфической формой выражения воображаемой ценности профессии или специальности, «бренда» вуза, ценности ожидаемого в будущем социального статуса и тех преимуществ на рынке труда, которые может дать «потребление» данной услуги. А в этой сфере – полная неопределенность, произвол случая, игра социальных сил… Этой же прямолинейной логикой рынка, кстати, можно объяснить и появление в перечне образовательных услуг по европейской классификации и «образовательного туризма» (не познавательного, просветительного, а именно образовательного). В логике рынка осуществляется и нынешняя стратегия управления образованием на основе мониторинга и оценки «эффективности» образовательных учреждений. Если «эффективность» в экономическом смысле есть соотношение затрат и результатов, то применительно к образовательной сфере «эффективность» – абсолютно неисчислимая величина. Как это ни парадоксально, следование логике рынка в образовательной сфере порождает, в частности, иллюзию возможности «управления» (по результатам), создает симулякры управленческих технологий, которые тяжким туманом ложатся на живой образовательный процесс, сковывая инициативу, энтузиазм, творческие интенции, мотивацию свободного творчества. Философия абсолютного доминирования бухгалтерской логики в организации образовательного процесса оказалась чисто технически возможной благодаря тому, что к этому времени «подоспели» новые инфор164
  • 165. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ мационные технологии и стало возможным все квантифицировать, калькулировать, разложить по цифровым клеточкам все внешние проявления образовательной деятельности. Соблазн был столь велик, а возможности столь ошеломляющими, что управляющая элита превратила эту технологию управления в ключевой административный ресурс, причем, не только в образовательной сфере, но и в науке, а также и в здравоохранении и т.д. и т.п. И вот уже в течение 3-5 лет ее величество Цифра стала доминировать в организации и управлении национальной образовательной системой. Адаптация системы к Цифре потребовала как всегда (новое дело) концентрации и мотивации всех ресурсов и человеческих потенций (преподавателей, научных работников, студентов, учащихся, менеджеров) на этом направлении деятельности, отодвинув на второстепенные роли предметно-содержательную составляющую образовательного процесса, его духовную, человекообразовательную миссию. Эта отчетно-информационно-«показательная» лавина обрушила целевые установки образовательной деятельности таким образом, что заботы, связанные с манипулированием Цифрой и отчетной информацией, вытеснили по своей значимости и последствиям саму натуральную творческую образовательную и научную деятельность из системы мотивации и приоритетов повседневности образовательной рутины. … На всех уровнях и этапах организации образовательной деятельности – на первый план выдвинута Цифра, а не Смысл. Сегодняшнее состояние образовательной системы характеризуется таким уникальным феноменом, который можно назвать дефолтом символического капитала образования. Все дело в том, что образование как вид интеллектуальной деятельности, как среда интеллектуального творчества покоится на социальном фундаменте духовных референтных ценностей, идеалах познания, бескорыстного служения истине и просвещенности, высоком общественном авторитете, доверии со стороны всех социальных групп общества к образованию как к социальному благу. На этом тотальном доверии общества к образованию, которое обеспечило высокую востребованность образования, держалась система образования и в последние 20–25 лет рыночных трансформаций, демонстрируя поразительную динамику роста. Однако тотальная оценка значительной части системы образования как неэффективной, избыточной, некачественной, архаичной, нравственно сомнительной (высокая доля коррупционной составляющей), не заслуживающей доверия – в общественном сознании и привело к дефолту символического капитала образования, последствия которого сложно сейчас прогнозировать. 165
  • 166. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Наконец, логика рынка подсказывает: капитал идет туда, где возможен рост стоимости, где более высокий уровень капитализации ресурсов. Из теории следует, что самую высокую цену имеют дефицитные ресурсы, те из них, к которым ограничен доступ высокими трансакционными издержками. Стало быть, самый простой рыночный способ повысить капитализацию образования в реальных условиях российской экономической системы – превратить образование в редкий ресурс. Ни эта ли логика начертана на знамени нынешних реформ образования? На этом фоне, как представляется, дискуссия о роли гуманитарного знания, гуманитаризации и гуманизации образовательного процесса, о поиске новой парадигмы его представляется весьма интересными и актуальными в теоретическом смысле, но никак не вписываются в практические реалии нынешнего жизненного цикла нашей образовательной системы. Профессор Т.Д. Скуднова обратила внимание на то, что все-таки дискуссия о роли гуманитарного знания имеет не только теоретический интерес, поскольку главной чертой современной социокультурной ситуации является нарастающее до глобального уровня противостояние между культурой и цивилизацией, диктующее необходимость трансформации гуманитарного образования как части культуры и приоритетной сферы развития общества. Образование и культура как социальные институты, есть также механизмы воспроизводства и обновления социальных структур, обеспечивающие стабильность общества, возможности его функционирования и развития. Одной из главных причин кризиса постиндустриальной культуры является глубокое несоответствие между темпами развития цивилизационных процессов и устаревшими представлениями человека о мире, о себе, своей роли и предназначении в нем. Современная ситуация в мире характеризуется кризисом идентичности и смысла, что обостряет значимость социально гуманитарного знания, а значит и соответствующего образования. Огромное значение приобретают сегодня задачи развития и расширения границ социально-гуманитарного знания (социально-философской антропологии, философии образования, философии человека). Такое расширение заключается, в первую очередь, в обретении нового миропонимания и мироустройства на основе реализации антропного принципа, рассмотрения человека в качестве субъективной реальности, социально-антропологической целостности, благодаря которой мир приобретает антропные свойства. В контексте постнеклассической научной рациональности базовыми понятиями становятся сегодня «человекоразмерные саморазвивающиеся системы». Осознание актуальности философско-антропологического и синергетического осмысления проблем современного образования привели ученых к выводу о том, что в основу его развития должна быть заложена новая целостная парадигма, центрированная на человеке. Возникает 166
  • 167. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ проблема разработки опережающей методологии социально-гуманитарного образования для планомерного развития методологического самосознания. На наш взгляд, социально-философская рефлексия по поводу трансформации концептуальных оснований социально-гуманитарного образования представляется своевременной и актуальной. Констатируя смену образовательных парадигм, переход от классического к постнеклассическому дискурсу, отечественные исследователи подчеркивают, что современное образование находится в точке бифуркации так долго потому, что оно в своей основе остается в рамках «Разума, Просвещения, Позитивистской науки», в то время как мир уже век назад вступил в новую эпоху культуро-антропоцентризма. В рамках антропного (синергетического) подхода психолог А.Г. Асмолов сформулировал три базовых основания современной образовательной парадигмы: коммуникационно-герменевтическое, герменевтико-деятельностное, синергетическое. Автор подчеркивает необходимость отказа от идеи формирования человека с «заданными свойствами» и переноса «центра внимания» на развитие человека с «открытой траекторией», способного к рефлексии, аутопоэзису, ориентированному на постижение своей самости, проектировании стратегии своей жизни. Результатами такого образования будут выступать способы понимания текстов культуры (содержания образования), формы их интерпретации, профессиональные инварианты, рефлексия и аутопоэзис (самосозидание и самопостроение), то есть различные культурные компетентности. Именно с этих позиций профессор Т.Д. Скуднова проанализировала ключевые проблемы психолого-педагогического образования, в центре которых, по ее мнению, поиск ответа на вопрос: каким потенциалом должно обладать образование, чтобы обеспечить гармонию социализации, персонализации человека и гуманизации общественных отношений? С этой точки зрения к числу наиболее острых противоречий, актуализирующих обсуждаемую проблематику, относится неадекватность традиционных моделей профессиональной подготовки специалистов требованиям времени. Недооценка в целом психолого-педагогического образования как главного потенциала устойчивого развития общества ведет к неизбежному кризису социокультурной идентичности специалистов и социума. Между тем идеальным результатом обновленного педагогического образования должна стать внутренняя и внешняя гармония, а реальным – постоянное профессионально-личностное развитие, антрополого-акмеологическая культура, стремление к самосовершенствованию, достижению САЦ (социально-антропологической целостности). Профессор А.В. Лубский включился в полемику, предлагая осознать неизбежность перехода высшей школы от обучения к образованию, от традиционной профессиональной культуры преподавателей высшей 167
  • 168. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ школы – к профессиональной культуре инновационно-проектного содержания, что можно сделать на основаниях идей познавательно-развивающей парадигмы образования. Традиционная профессиональная культура преподавателей высшей школы ориентирована на формирование технократического стиля мышления у ее выпускников, не способствуя развитию у них способностей к самостоятельному приобретению знаний и овладению компетенциями, необходимыми для эффективной адаптации к быстро меняющимся условиям социальной и профессиональной деятельности. Поэтому в работе с преподавателями высшей школы познавательно-развивающая парадигма образования для нас выступает средством формирования у них новой профессиональной культуры, соответствующей «вызовам» инновационного общества и цивилизации знаний. Той культуры, основой которой выступает гуманитарный стиль мышления и которая связана с гуманизацией высшего образования. Гуманитарный стиль мышления ориентирует преподавателя на продуктивные, творческие способы профессиональной деятельности, на самореализацию его в образовательном пространстве, в котором студенты являются активными участниками производства нового учебного знания, его инструментализации и дальнейшего использования в учебной и профессиональной деятельности. В связи с этим гуманизация высшего образования направлена на преодоление технократических тенденций и создание организационных и интеллектуальных условий для придания ему «человеческого измерения», связанного с личностным развитием студентов, формированием их творческого потенциала и способностей к самореализации в профессиональной деятельности. В этом плане одним из «ответов» на «вызовы» инновационного общества и цивилизации знаний может быть формирование у преподавателей высшей школы новой профессиональной культуры, структурными компонентами которой выступают профессиональное мышление, профессиональная компетентность и профессиональное мастерство, и переход на этой основе от технократически ориентированной информационнознаниевой парадигмы обучения к познавательно-развивающей парадигме образования. Познавательно-развивающая парадигма образования – это способ организации такого образовательного пространства в высшей школе, центральным моментом которого является развитие познавательной самостоятельности студентов и через это – их когнитивных способностей. Познавательная самостоятельность студентов и их когнитивные способности могут развиваться только через деятельность, поэтому в схематичном виде познавательно-развивающая парадигма образования – это способ организации познавательной деятельности студентов, направленной на получение нового учебного знания, его инструментализацию и использование в 168
  • 169. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ дальнейшей образовательной и профессиональной деятельности. В рамках познавательно-развивающей парадигмы образования студент из «машины для упаковки знаниями» превращается в субъекта по их производству. Познавательно-развивающая парадигма образования предполагает такое педагогическое взаимодействие, в котором преподаватели и студенты в процессе коммуникации выступают соавторами рождения нового предметного и методологического учебного знания. Студенты в таком образовательном пространстве являются уже не объектами «научения» и «когнитивными иждивенцами», а субъектами учебно-познавательной деятельности, участниками производства нового учебного знания, его инструментализации и использования в познавательной и профессиональной деятельности. Идеалом познавательно-развивающей парадигмы образования выступает «человек знающий, умеющий, деятельный, способный, творческий» (деятель-преобразователь, способный к инновационной деятельности, принятию самостоятельных решений и ответственному их исполнению). Следовательно, в таком случае качественно изменяется роль преподавателя высшей школы: он становится, с одной стороны, сценаристом и режиссером образовательного процесса, а с другой – одним из его акторов, участвующим в рождении и инструментализации нового учебного знания. Деятельность такого преподавателя, которого можно назвать «эффективным преподавателем-конструктивистом», направлена на создание в образовательном пространстве необходимых организационных и интеллектуальных условий, порождающих ситуацию «познающего действия». Такой преподаватель-конструктивист, естественно, должен сам демонстрировать образцы гуманитарного мышления, а также креативности как способности к разработке новых способов профессиональной деятельности. Профессор О.В. Степанов подхватил идею подготовки педагогических кадров, поскольку именно учитель, педагогический работник – чернорабочий системы образования был и остается основной ее движущей силой. В тоже время сегодня можно констатировать наличие весьма специфических тенденций, сопровождающих проблему понимания положения этой центральной фигуры любой системы образования. С одной стороны кадры учителей и воспитателей требуют обновления, омоложения и пополнения, поскольку налицо процесс их старения, с другой – молодой по возрасту и новый по содержанию учитель приходит (если приходит) в школу медленно. Новый ученик, новые родители, новые условия образования требует нового учителя! Отсюда и актуализация проблемы новой парадигмы образования. Но сегодня школа, детский сад, да и другие образовательные учреждения уже давно согласны на любого – лишь бы пришел! Поэтому вопрос, кто и как готовит и будет готовить смену поста- 169
  • 170. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ревшему (в прямом и переносном смысле) учительскому сословию России, один из самых тревожных. В особенной степени это касается системы среднего педагогического образования (СПО). Почти столетие педагогические училища, (колледжи) обучают педагогическому мастерству учителей и воспитателей для системы образования России. Если говорить конкретно по проблеме стратегии развития образования, то ответственно заявляю, что в настоящее время внятной концепции развития педобразования в России попросту нет. Отсюда неопределенность места СПО педпрофиля в системе подготовки учителя при всеобщем понимании, что СПО педагогического профиля обречено на существование. Оно будет и должно жить, но также должно быть переформатировано, изменено название, модернизировано и многое другое, при условии сохранения основной социально-профессиональной функции. При этом главное, что должно быть сохранено – связь учебного процесса с практикой работы в учебном заведении. ФГОС подготовки бакалавра образования в системе ВПО предполагает в три раза меньше времени на практику в школе, чем ФГОС СПО. Система подготовки учителя в современном педколледже сохраняет это преимущество. Сложившаяся неопределенность может быть преодолена только с появлением внятной политики и идеологии подготовки педагогов в стране со стороны исполнительной и законодательной власти. От политики создания системы подготовки педагогических кадров для школы и ДОУ в структуре классических вузов вряд ли можно ждать положительных результатов. Подготовка учителя не входит в цели и задачи современного классического университета. Еще менее эффективно, более того – губительно – разрушение классических педвузов. Педобразование должно быть частью федеральной системы. Только Минобрнауки России отказывается иметь такую систему, разрушает ее и переносит на уровень субъекта федерации. Следует заметить, что большинство федеральных новообразований имеет корни в Высшей школе экономики (ВШЭ) – весьма своеобразном центре образовательных реформ. Сегодня предложения ученых ВШЭ как всегда ориентированы на суперактивное внедрение европейского опыта, пропаганду успехов Финской, Французской, Немецкой, Английской и т.д. систем подготовки кадров, в том числе и учителей. Опыт своего отечества и реалии своей школы им менее интересны. Естественно при обожествлении «финского» опыта, не замечается тот факт, что подготовка учителя в Европе, по сравнению с затратами субъектов федерации на обучение учителя, как и заработная плата педагогического работника, несопоставимы. Поэтому ответ на вопрос: «Какие инновации необходимы для подготовки учителя в России по «финским» лекалам, затрачивая при этом во много раз меньше финансовых ресурсов?», остается без ответа. Не могут специалисты ВШЭ ответить и на вопрос, когда выпускники европейских пе170
  • 171. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ дагогических колледжей (как выпускники футбольных академий Европы) приедут работать в сельские школы России. Приходится говорить о несуразности ситуации, в которой оказалась подготовка кадров для системы образования страны, особенно структура администрирования и управления системой педагогического образования. Минобрнауки – единственное федеральное министерство, не имеющее в своей структуре подразделения, ответственного за подготовку кадров для своей системы. В министерстве нет департамента (отдела, управления и даже хотя бы одного специалиста), координирующего деятельность учебных заведений педагогического профиля в стране. Вряд ли уход от подготовки педагогов в педагогических колледжах позволит создать эффективную и сопоставимую по затратам систему подготовки педагогических кадров для современной России. Опыт и опора на практикоориентированную систему подготовки кадров ничем незаменимы в настоящее время. При всех трудностях, встречающихся на пути формирования современного учителя в педагогических учебных заведениях СПО, колледжи способны, благодаря внутренней мотивации опытных сложившихся педколлективов и опоре на приктико-ориентированность, связь с реальной жизнью российской школы подготовить современного педагога. Дальнейшее обучение, повышение квалификации на протяжении всей профессиональной жизни педагога может и должно проходить в высшей педагогической школе и системе повышения квалификации. Профессор Г.С. Денисова увидела прямую связь между качеством подготовки учителя, именно школьного учителя, и многих проблем системы российского общего образования. В частности, речь зашла о невероятно важной сфере образовательной деятельности школы, связанной с процессом становления активной гражданской позиции российских школьников – гражданском образовании, нацеленном на формирование гражданской культуры личности. Острота проблемы заключается в наличии существенного разрыва форм отчетности школ по «линии» деятельности в сфере гражданского образования, и реальных поведенческих практик учащихся. Так, практически подавляющее большинство школ участвуют в конкурсе «Я – гражданин России», имея при этом хорошие показатели, одновременно, по данным социологических исследований – до 80% опрошенных учащихся выпускных классов склонны к аберантности. Такое явление в последнее десятилетие стало определяться в публичном дискурсе как «имитация». Гражданское образование в настоящее время в нашей школе тоже большей частью имеет вид имитации, так как на уровне учительских коллективов не осмыслена цель гражданского активизма, который требуется формировать. А на уровне повседневной жизни общества этот смысл не очевиден. Если апеллировать к опыту европейских стран, которые в на171
  • 172. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ стоящее время озабочены проблемой формирования гражданственности в странах, входящих в Совет Европы (а Россия юридически тоже входит в это сообщество с начала 90-х гг. ХХ в.), то главная цель обучения и воспитания гражданина – в формировании ценности личной свободы и личной ответственности за собственное поведение и за общество, в котором он живет. В России иной культурный контекст введения гражданского образования. Акцент перенесен на формирование универсалистской гражданской (в коннотации государственной) идентичности в противовес партикулярно-этнической идентичности, которая особенно активно стала оформляться в 90-е гг. При этом гражданская идентичность на уровне восприятия учительского корпуса, не зависимо от предмета преподавания, отождествляется с патриотизмом. Совершенно очевидно, что гражданственность как качественная характеристика личности не формируется стихийно, фактом рождения человека в стране с демократическим политическим режимом, является не аскрептивной, а прескриптивной характеристикой, т.е. является результатом специального целенаправленного воспитательного воздействия. Значимой целью такого воздействия является формирование ценностей человеческого достоинства, свободы, ответственности гражданина, толерантности (не как терпимости, а как принятия права другого на непохожесть и различия), интереса к проблемам местного сообщества и готовности участвовать в социальной деятельности. С этой точки зрения представляют интерес оценки школьников старших классов возможностей, которые дает им школа для формирования представлений о собственной свободе и ответственности непосредственно в образовательном процессе. Так о степени самостоятельной включенности учащихся в образовательную деятельность можно судить по тому, что устойчивое большинство (около 60%) школьников обращают внимание на то, что они не могут выбирать предметов и программ для обучения; правда почти 21% считают, что их интересы учитываются при разработки программ обучения и они могут самостоятельно выбирать порядок выполнения упражнений и задач. Но только 9% школьников считают, что могут самостоятельно оценить свою собственную работу и работу учителя. Они по прежнему не выступают партнерами в образовательном процессе с учителями. Только 6% учащихся считают, что учителя их школы поощряют использование школьниками собственных методов обучения, еще около 9% отметили, что учителя используют и их навыки, т.е. готовы учиться и у школьников. Иными словами, реального перехода к субъектсубъектному взаимодействию в обучении, что так требуется для формирования активистской позиции личности, тоже пока в школе не произошло. Не произошел в школе пока поворот к формированию толерантного отношения к многообразию. По оценкам четверти учащихся различные 172
  • 173. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ культурные потребности воспринимаются учителями как препятствие в обучении, еще 35% указывают на терпимое отношение к такого рода различиям, которые возникают в школе (т.е. оно воспринимается как норма, но в школе не предпринимаются усилия для интеграции таких учеников). Критически оценивают школьники и усилия учительских коллективов в сфере их вовлечения в различного рода общественные мероприятия и социальные проекты. Большая часть респондентов (59%) считают, что главной целью школы при этом является достижение более высокого рейтинга, поэтому школьники часто принуждаются к социальной активности. Но отметим: треть учеников (32,4%) указали, что усилия школы направлены на достижение учениками более высоких результатов, для их развития, а «не для денег или статуса». Даже эти точечные результаты опроса свидетельствуют об ограниченных возможностях проявления самостоятельности школьников в пространстве школы и в основной своей сфере деятельности – в обучении. Зафиксированный разрыв знаний и ценностей лежит в отрыве образовательной деятельности школы от организации социокультурного пространства самой школы, которое определяется сохраняющимся иерархическим типом взаимодействия администрации, учителей и учащихся; а также достаточной закрытостью школы по отношению к внешней среде. В этих условиях знания в образовательных курсах отрываются от повседневной жизни учащихся, они – «про другую жизнь» и не для того, чтобы ими руководствоваться для решения практических вопросов. То есть это знание не несет в себе ценностной нагрузки. А потому гражданское образование сегодня приобретает имитативный характер. Преодоление сложившегося положения требует также и выстраивание взаимосвязи гуманитарных предметов в школе на единой основе – ценности права и личности. Идея права как ценности, а также гражданских прав, свобод и ответственности личности должна реализовываться не отдельным курсом (или факультативными курсами), а должна пронизывать весь комплекс гуманитарного знания – историю, литературу, обществоведение. Продолжение публикации в следующем номере журнала. Обзор по материалам работы круглого стола по поручению редакции журнала подготовил доктор философских наук, профессор Г.И. Герасимов 173
  • 174. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Елена Андреевна Овечко, аспирантка Института переподготовки и повышения квалификации преподавателей гуманитарных и социальных наук Южного федерального университета, E-mail: eovechko@gmail.com О некоторых итогах Международной научно-практической конференции «Доверие в процессе конструирования геополитической и национальной идентичностей в контексте создания и развития евразийского союза», проведенной в рамках VI школы молодого социолога (Ереван, Армения, 14–20 октября 2013 г.) Значимость и актуальность проведения Международной научнопрактической конференции «Доверие в процессе конструирования геополитической и национальной идентичностей в контексте создания и развития евразийского союза» не вызывает сомнения. Настоящая геополитическая ситуация характеризуется консолидацией ресурсов России и Армении, сплочением государств для решения проблем макрорегиона. Волна оживления взаимодействия между государствами пришла на смену некоторому затишью, хотя исторически страны всегда очень тесно сотрудничали друг с другом. Среди договоров и соглашений, определяющих межгосударственные отношения, актуальных на сегодняшний день, следует отметить договор «О дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи» от 29 августа 1997 г. и ряд документов, регламентирующих пребывание российских воинских частей и соединений на территории Армении. Российско-армянское взаимодействие в военной области направлено на обеспечение безопасности обоих государств, южного фланга Содружества независимых государств и стабильности в Закавказье. Экономические связи последовательно приближаются по своему уровню к взаимодействию в политической и военной сферах. Активное наращивание объёмов товарооборота и инвестиционного взаимодействия с Арменией укрепляет позиции России как её ключевого внешнеэкономического контрагента. Активизируются двусторонние межрегиональные связи. В настоящее время в них вовлечено около 70 субъектов федерации, 15 из которых заключили с республикой соглашения о торгово-экономическом, научно-техническом и культурном взаимодействии. Динамично прогрессирует российскоармянское гуманитарное сотрудничество. Армения участвует в реализации российского предложения о развитии многостороннего гуманитарного 174
  • 175. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ взаимодействия в формате СНГ. Все принятые меры говорят о серьезных намерениях глав государств и долгосрочной перспективе сотрудничества. Однако сплочение государств связано не только с внутренними, но и с внешними факторами воздействия. В ноябре этого года Армения готовилась подписать соглашение о вступлении в ЕС, после переговоров, продлившихся более двух лет. Однако президент Армении принял решение о вступлении в таможенный союз с Россией, что исключает возможность соглашения об ассоциации с ЕС, так как невозможно присоединяяся к одному Таможенному союзу, иметь соглашение о свободной торговле с другой юрисдикцией. Вступление в Таможенный союз может увеличить изоляцию Армении от Европейского союза, в то же время, укрепляя отношения с Россией. Таможенный союз на сегодняшний день включает лишь Россию, Белоруссию и Казахстан, но в планах глав государств трансформировать его в Евразийский союз – экономический блок, объединяющий бывшие советские республики. Страны давно находятся в одной системе военной безопасности, и поэтому им невозможно и неэффективно изолироваться от соответствующего геоэкономического пространства. Создание Евразийского союза предполагает более интенсивную коммуникацию между странами, общение на более глубоком уровне, а значит, и формирование геополитической идентичности. А формирование геополитической идентичности может основываться только на таком феномене, как «доверие». Доверие – состояние внутреннего мира субъекта, обусловленное желанием взаимоотношения, характеризующееся готовностью передачи определенных прав, информации и объектов иным вольным субъектам. В данном контексте хотелось бы сделать особый акцент на доверии к социальным институтам и проблемах социальной интеграции. Доверие как социальный ресурс обеспечения поддержки проводимых властью реформ имеет двойственную природу. С одной стороны, доверие, складывающееся внутри социальной группы, со временем неминуемо институциализируется, вследствие чего усиливаются трансляционные процессы принятых в группе ценностей вовне (общество в целом), с другой стороны, эффективность социально-экономических реформ, генерирует чувство гордости молодых людей за свою страну, вследствие чего наблюдается общий рост доверия в обществе. От наличия и укорененности в сообществе отношений доверия зависит его способность к самоорганизации на решение коллективных дел, возможность мобилизации и преодоления социальных рисков. Недостаточность социального доверия в обществе как в его межличностном, так и институциональном измерении препятствует формированию устойчивых долговременных связей за пределами узких групп. Вот почему так актуально звучала тема прошедшей международной конференции. В конференции приняли участие армянские и российские ученые. Организаторами конференции являются Институт социологии Российской академии наук, Национальная академия наук Армении, представительство 175
  • 176. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ «Россотрудничества» в Армении, Южный федеральный университет, Ереванский государственный университет. В качестве сопредседателей конференции выступили директор ИППК Южного федерального университета, директор Южнороссийского филиала Института социологии РАН, заслуженный деятель науки Российской Федерации Юрий Григорьевич Волков; директор Института социологии РАН, академик РАН Михаил Константинович Горшков; советник Посольства Российской Федерации, руководитель Представительства Россотрудничества в Армении Виктор Владимирович Кривопусков; директор Института философии, социологии и права НАН, президент Армянской ассоциации социологов Геворк Арамович Погосян; ректор Ереванского государственного университета Арам Грачикович Симонян; декан отделения «Регионоведение» Южного федерального университета Антон Владимирович Сериков. В ходе проведения пленарного заседания с докладами выступили ведущие ученые-социологи: академик РАН М.К. Горшков; декан факультета социологии Ереванского государственного университета А.Е. Мкртычян; заведующая отделом социологии молодежи ИСПИ РАН Ю.А. Зубок; директор ИППК ЮФУ Ю.Г. Волков; руководитель социологического центра Дортмундского университета прикладных наук и искусств Г.А. Менджерицкий; заведующий отделением «Регионоведение» ЮФУ А.В. Сериков. На пленарном заседании название конференции руководитель Представительства Россотрудничества в Армении В.В. Кривопусков прокомментировал следующим образом: «Для русского и армянского народов эта тема всегда была свежа, тем более сейчас, когда определяются векторы развития наших стран и народов на большую перспективу». Подчеркнув стратегическую важность решения Армении о вхождении в Таможенный союз, В.В. Кривопусков отметил, что подобные решения должны быть тщательно изучены с социологической точки зрения. Поэтому проводимая конференция носит знаковое значение. Академик М.К. Горшков также подчеркнул, что проведение этой конференции своевременно и символично, поскольку она проводится в дни, когда в Армении празднуется 70-летие создания Национальной Академии наук. М.К. Горшков отметил, что при организации конференции во главу угла ставилось два ключевых понятия – идентичность и доверие, имеющие важное значение в отношениях между народами. Директор ИППК ЮФУ, член общественной палаты Ростовской области Ю.Г. Волков сообщил, что в рамках конференции была презентована книга «Доверие и креативный класс: факторы консолидации российского общества», подготовленная им в соавторстве с В.В. Кривопусковым. В рамках конференции работали четыре секции, посвященные актуальным проблемам. Первая секция называлась «Доверие в интеграционных процессах в условиях создания и развития Евразийского союза». В работе данной секции были представлены доклады по следующим про176
  • 177. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ блемам: интеграция народов Кавказа и России, социальное партнерство, концепция евразизма, межкультурная коммуникация, социальные ресурсы доверия, геополитические ориентации в странах Закавказья и т.д. Вторая секция была названа «Идентичность в контексте современных процессов на Кавказе». В ходе проведения данной секции обсуждались такие проблемы, как гражданская идентичность, формирование стереотипов, формирование профессиональной идентичности, религиозная идентичность, идентичность тюркофонов Восточного Закавказья и Атурпатакана, исламская идентичность, самоидентификация донских казаков, культурноличностная идентичность, идентичность и виртуальное пространство, идентичность в условиях социальной неопределенности, георелигиозная идентичность, социокультурная травма и т.д. В рамках третьей секции – «Проблемы современной молодежи России и Армении: общее и особенное» – ученые, студенты, аспиранты двух стран дискутировали по следующим вопросам: гендерные риски, социальная стигматизация в молодежной среде, идентичность молодежи и виртуальное пространство, гендерные отношения в Армении, молодежный патриотизм, политико-правовоые ценности молодежи, развитие философии техники, профилактика молодежного экстримизма, молодежная преступность, межэтническая напряженность и т.д. В четвертой секции – «Современные вопросы экономической социологии» – был рассмотрен широкий круг вопросов, а именно: мультикультурный менеджмент на предприятии, бренд территории, сотрудничество городов-побратимов в сфере туризма, элитный туризм, социология труда, региональное экономическое развитие, современный капитализм, социально-трудовые конфликты, трансформации управления в бизнесе, развитие туризма на Северном Кавказе и т.д. По завершении работы секций были проведены «круглые столы» для студентов и аспирантов, где они смогли более глубоко проникнуть в вопросы методологии и подискутировать на заданные темы. Один из «круглых столов» назывался «Проблемы современного брендинга, или как продвигать свою территорию». В результате, были собраны интересные данные о том, какой видят Армению местные жители и какой видят Армению российские студенты. Эти данные были систематизированы и было предложено несколько опорных точек для создания бренда Армении: природа, искусство, талант, гостеприимство, Арарат. В рамках визита участники посетили также культурно-исторические места Армении: Институт-Музей памяти жертв геноцида армян в Османской империи «Цицернакаберд», памятник генералу И.Ф. Паскевичу, под руководством которого воины Русской императорской армии 14 октября 1827 г. взяли крепость-город Эривань, памятник А.С. Грибоедову и казакам в Канакере и т.д. 177
  • 178. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ КНИГИ, ПОСТУПИВШИЕ В РЕДАКЦИЮ Добреньков В.И., Елишев С.О. Основы политологии. Консервативный взгляд: учебное пособие для вузов. М.: Академический Проект; Альма Матер, 2013. 311 с. Учебное пособие «Основы политологии. Консервативный взгляд» посвящено анализу базовых категорий, устранению терминологической путаницы и подмены смыслов восприятия целого ряда базовых понятий, утративших свой изначальный смысл в результате использования и привнесения в науку различных политтехнологий и методов манипулирования общественным сознанием, а также раскрытию сущности основных методологических подходов политической науки. Анализ большого пласта политологической литературы и учебных материалов наглядно показал, что в системе политических наук и российском образовании в целом до сих пор господствуют различные западнические концепции и формационный подход к трактовке процессов исторического развития и типологии обществ и государств. Чрезмерное увлечение теориями и концепциями западноевропейских политологических школ идет явно в ущерб изучению и дальнейшей разработке незаслуженно и сознательно забытого чрезвычайно богатого наследия русской политологической школы. В результате чего проигрывается все продолжающаяся «война смыслов» – информационная война Западу и окопавшейся в российской системе науки, образования и средств массовой информации «пятой колонны» против России, русской истории, традиционного пути развития российского общества и государства. Чтобы переломить эту ситуацию, необходимо приложить множество усилий к восстановлению исторической справедливости и возрождению в системе общественно-политических и гуманитарных наук традиционного вектора его развития, обратившись к обширному наследию русской политологической мысли. В настоящее время жизненно необходимы альтернативные западническим, соответствующие учебники и методические пособия, раскрывающие изначальный смысл многих опошленных и опороченных понятий. Достижению этой цели и выполнению соответствующих ей задач и посвящена книга. 178
  • 179. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Добреньков В.И., Исправникова Н.Р. Пирамиды упущенных возможностей, Российская версия «капитализма для своих». М.: Университетская книга, 2013. 178 с. Главный вопрос настоящего исследования: существует ли в России проблема легитимности института частной собственности и каковы реальные пути ее решения? Авторы исходят из того, что фактором, оказавшим решающее влияние на становление политико-экономической модели развития России первого десятилетия XXI в., стала неспособность властной элиты, с одной стороны, решить проблему легитимности частной собственности, незаконно присвоенной в 90-е гг., с другой – решить проблему надежных гарантий прав института частной собственности. Возник и закрепился режим «капитализма для своих». Сконцентрировав значительные капитальные ресурсы, политическое руководство сделало выбор в пользу различных вариантов прямого административного контроля над важнейшими экономическими активами, делегировав избранному кругу лиц права на управление этими активами и получение значительных частных или групповых выгод. Ерохин Н.Е. В окрестностях последнего одиночества. Книга писем. Ростов-на-Дону: Foundation, 2013. 424 с. Книга «В окрестностях последнего одиночества» – умная и полезная книга, в которой представлен поток жизни во всей его полноте и непрерывности, предложен вечный диалог души со временем и человека с самим собой. Написанный текст открывает возможность находиться одновременно в прошлом, настоящем и будущем вместе со всеми кто был, кто есть и будет. Если писатель – гонец, приносящий вести о времени, если хорошая книга утоляет горечь жизни, то это, как раз, тот самый случай. Автор выносит на суд свои поздние догадки и прозрения, процесс перемены убеждений, мысли освобождающегося человека, которые читатель может примерить на себя. 179
  • 180. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Гражданская, этническая и региональная идентичность: вчера, сегодня, завтра / рук. проекта и отв. ред. Л.М. Дробижева. М.: Российская политическая энциклопедия, 2013. 485 с. В книге показано, как изменились за 20 лет гражданская, этническая и региональная идентичности по масштабам распространенности, актуализации, степени консолидированности и содержанию, как они соотносятся с культурными ориентациями, религиозностью, экономической активностью, социальным самочувствием населения и межэтническим согласием. Особенность исследования в том, что идентичности и межэтнические отношения рассматриваются в сравнительной перспективе – 1993, 1999 и 2011–2012 гг. – на основе репрезентативных социологических исследований и анализируются как в общероссийском масштабе, так и на уровне республик Российской Федерации. Логика изложения в книге выстроена в соответствии с целями исследования. В первой части показано, как менялась государственногражданская, российская идентичность от последнего десятилетия XX в. к началу второго десятилетия XXI в., как она сочеталась с конкурирующими идентичностями – этнической и региональной и соотносилась с религиозной идентичностью и этнокультурными, этноязыковыми ориентациями. Вторая часть книги посвящена проблемам идеологической ориентации и социального самочувствия граждан в регионах, социальным факторам, влияющим и на российскую и этнорегиональную идентичность и межэтническое согласие. Особое внимание уделяется анализу стимулирующей идеологии – дискурсу в выступлениях первых лиц в государстве. Третья часть книги посвящена потенциалу согласия и балансу нетерпимости в разных этнокультурных средах. Кузьминов П.А. Жизнь – во имя науки. К 85-летию заслуженного деятеля науки РФ, профессора Т.X. Кумыкова. Творческая лаборатория ученого в интерьере семьи, друзей и коллег. Нальчик: ООО «Печатный двор», 2013. 440 с. Книга памяти посвящена творческой жизни и деятельности выдающегося кавказоведа XX в. Тугана Хабасовича Кумыкова, доктора исторических наук, профессора, заслуженного деятеля науки КБАССР и РФ. В ней собраны документы, материалы, воспоминания, аналитические статьи о становлении и развитии науки в Кабардино-Балкарии и соседних республиках, жизненном пути и 180
  • 181. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ творческих удачах исследователя, колоссальной работе по подготовке книг, очерков, статей, отражающих напряженные поиски и находки ученого. Открывают книгу своеобразные заставки к основному тексту сборника, посвященного анализу творческой лаборатории ученого – Тугану Хабасовичу Кумыкову. В предисловии сделана попытка раскрыть методологические сложности познания истории Тутаном Хабасовичем и показать вклад ученого в современное кавказоведение. В восьми разделах сборника (I–VI и IX, X) размещены документы, письма, открытки, отзывы, рецензии, заключения, малоизвестные статьи, отражающие творческий путь ученого и основные факты его биографии, список аспирантов и докторантов, ставших учениками его школы, перечень его научных и публицистических статей. Особого внимания заслуживают публицистические работы Тутана Хабасовича (более 70), опубликованные в республиканской газете «Кабардино-Балкарская правда». Доступные десяткам тысяч читателей, они формировали исторические представления различных социальных групп общества, став серьезной научной основой познания прошлого. В двух разделах (VII, VIII) – статьи, в которых анализируются авторизованные тезисы, концепции и парадигмы, разработанные и введенные в научный оборот профессором Т. X. Кумыковым. Объемная книга, посвященная великому труженику, подвижнику и исследователю истории народов Северного Кавказа, отражает далеко не все страницы его биографии. Это первый опыт освоения научных достижений мэтра истории. Его вклад в кавказоведение, кабардиноведение и балкароведение достоин монографического исследования на уровне кандидатских и докторских диссертаций. Публикация книги – это огромный, коллективный, бескорыстный труд единомышленников. Представленная работа – это первый обобщающий труд осмысления вклада в историческую науку Северного Кавказа профессора Т. X. Кумыкова. Кумыков А.М. Социальная амнезия в российском обществе: природа и траектории рецепции прошлого в социокультурных практиках. Нальчик: Каб-Балк. ун-т, 2013. 232 с. В данной монографии раскрыта средствами социально-философского анализа конфигурация проявления социальной памяти в характеристиках отечественного исторического процесса, охарактеризованы деформации социальной амнезии в траекториях конструирования исторической реальности. 181
  • 182. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Проблематика социальной памяти и социальной амнезии, возникшая в глубинах реального социокультурного опыта, требует серьезных когнитивных усилий. В общегуманитарном пространстве сформировались исследовательские дискурсы, которые, наполняясь воспоминаниями и актуальными оценками прошлого, настоящего и будущего, порождают необходимость новых концептуальных подходов и стимулирует разработку новых методологических оснований для анализа социальной памяти и социальной амнезии, включая политическое использование памяти. Социальные потрясения в российской истории – важная составная часть коллективной исторической памяти. Социальные потрясения в контексте коллективной памяти и исторического опыта обычно сводятся к совокупности значений и смыслов, которые содержат в себе эти события, к представлению «прошлого» в категориях и обобщенных символах, важных и понятных для массового сознания. Проявление социальной амнезии в практиках научного сообщества тесно связано с кризисом социально-гуманитарных наук на фоне общего социокультурного кризиса. В условиях глобализации существенно трансформировалась и усложнилась сама социальная реальность, изменились модели, ее отображающие, соответственно, произошли серьезные изменения в стратегиях исследования этой реальности. В итоге взаимовлияние социальной амнезии и практик научного (и псевдонаучного) сообщества обусловлено существующим разрывом между публичными притязаниями исторической науки и реальными социальными и политическим обстоятельствами российской действительности. Страны СНГ и Балтии в глобальной политике Китая / под ред. д-ра ист. наук Т.С. Гузенковой, канд. ист. наук М.В. Карпова. М.: РИСИ, 2013. 166 с. После распада СССР Китай наряду с ведущими мировыми державами начал выстраивать отношения с государствами постсоветского пространства и осуществлять масштабное проникновение в их экономику и политику. Приоритеты и методы реализации внешнеполитической стратегии КНР в начале XX в. заметно отличаются от подходов США и ЕС. Издание дает представление о том, как сказывается китайское присутствие на развитии региона и интересах России. Для абсолютного большинства обществ и государств постсоветского региона Китай – до сих пор экзотическая субстанция. Понятие «экзотический» вполне научное и подразумевает непонимание наблюдающим истин182
  • 183. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ного характера и мотивов поведения (действий) наблюдаемого. Следствием такого непонимания является склонность наблюдающего трактовать действия наблюдаемого, исходя из собственной «системы координат». Однако такая трактовка, как правило, оказывается в значительной мере ложной. Так называемая «китайская модель» воспринимается в государствах СНГ, как правило, в позитивном ключе. «Апологию иллюзии» «утраченного шанса» в виде «китайской модели» в постсоветских странах невозможно понять вне контекста драмы распада СССР. Эта драма была пережита обществами и элитами государств постсоветского пространства исключительно остро и эмоционально болезненно, независимо от того, с каким знаком – плюсом или минусом – оценивались её социальнополитические, экономические, культурные и иные последствия. Оценивая динамику позиционирования современного Китая на постсоветском пространстве, следует уходить от разного рода «экзотических» и умозрительных конструкций. Необходимо стремиться увидеть и понять Китай и его политику в отношении СНГ как чрезвычайно сложную, многоуровневую и подчас хаотическую жизненную реальность. Марков Александр. Эволюция человека: в 2 т. Москва: ACT: CORPUS, 2013. Т. 1. 464 с.; Т. 2. 512 с. Новая книга Александра Маркова – это увлекательный рассказ о происхождении и устройстве человека, основанный на последних исследованиях в антропологии, генетике и эволюционной психологии. Двухтомник «Эволюция человека» отвечает на многие вопросы, давно интересующие человека разумного. Что значит – быть человеком? Когда и почему мы стали людьми? В чем мы превосходим наших соседей по планете, а в чем – уступаем им? И как нам лучше использовать главное свое отличие и достоинство – огромный, сложно устроенный мозг? Один из способов – вдумчиво прочесть эту книгу. Эта книга – не учебник, не справочник и не энциклопедия. Речь в ней пойдет в основном о недавних открытиях в области биологии и новых вопросах, возникших в связи с ними. Александр Марков – доктор биологических наук, ведущий научный сотрудник Палеонтологического института РАН. Его книга об эволюции живых существ «Рождение сложности» (2010) стала событием в научнопопулярной литературе и получила широкое признание читателей. 183
  • 184. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Материалы Международного форума историков-кавказоведов (14 – 15 октября 2013г., г. Ростов-на-Дону) / отв. ред. В.В. Черноус. Ростов-наДону: МАРТ, 2013. 244 с. В сборнике помещены доклады, сообщения и документы Международного форума историковкавказоведов. Форум был посвящен проблемам деполитизации исторического кавказоведения, началу диалога по спорным проблемам истории Кавказа и Юга России между различными научными школами и направлениями, сложившимися в постсоветский период. Материалы сборника свидетельствуют о заинтересованности ведущих ученых Кавказа в консолидации на основе научных принципов и отказа от языка вражды в научных дискуссиях. Авторы докладов и выступлений, участники дискуссий обосновали свои подходы к истории Кавказа, но проявили понимание и желание перейти от непримиримой полемики к научному диалогу, отказу от односторонних политизированных оценок событий прошлого и деятелей истории, поиску на основе комплексного исследования источников и современных методологических подходов новой концепции истории региона как органической части России. Участники форума подчеркнули системообразующую роль исторического знания, исторической памяти в формировании общероссийской идентичности. Сборник включает принятую на форуме Хартию историков-кавказоведов. Была также поддержана идея разработки этического кодекса кавказоведа. Стратегическое планирование в полиэтничном макрорегионе в условиях неравномерного развития и роста напряженности: материалы Всероссийской научной конференции (Ростов-на-Дону, 3–4 октября 2013 г.) / отв. ред. акад. Г.Г. Матишов. Ростов-на-Дону: Изд-во ЮНЦ РАН, 2013. 320 с. Материалы сборника посвящены актуальным проблемам развития полиэтничного макрорегиона. Особое внимание уделяется рассмотрению исторического опыта и современных геополитических рисков управления на Юге России; выявлению причин роста социально-политической напряженности, протестной активности и возможностям антикризисного менеджмента; формированию гражданской идентичности, состоянию традиционной культуры и этнодемографических процессов в условиях модернизации; социально-экономическим и миграционным рискам развития полиэтничного макрорегиона. 184
  • 185. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Саморегуляция и прогнозирование социального поведения личности: Диспозиционная концепция. 2-е расширенное изд. М.: ЦСПиМ, 2013. 376 с. Первая часть книги содержит полный текст коллективной монографии «Диспозиционная концепция саморегуляции и прогнозирования социального поведения личности» (Л.: Наука, 1979) с комментариями В.А. Ядова, вторая часть – новые главы, написанные автором на основе последующих коллективных исследований и других материалов, опирающихся на различные эмпирические и экспериментальные данные. Предлагаемая работа первоначально была задумана как комплексное социологическое и социально-психологическое исследование регулятивных функций ценностных ориентаций личности. Ценностные ориентации представляют компонент более сложной, иерархически организованной структуры отношений личности к условиям ее существования и активности. Диспозиции личности не хаотичны, но образуют систему. Именно эта идея была положена в основание исследования. Изучение особенностей диспозиционной структуры и ее свойств, объективных и субъективных условий ее формирования и, наконец, ее соотношений с реальным социальным поведением личности составляет основное содержание книги в теоретическом плане. С точки зрения практических возможностей предсказания социального поведения личности авторы ставили перед собой задачу выявить «прогностическую ценность» информации о различных состояниях предрасположенности субъекта к определенному поведению в заданных условиях. Последнее весьма существенно еще и потому, что данные субъективных оценок широко используются для получения информации о реальном поведении людей в обозримом будущем. Между тем до сих пор неясно, насколько основательны такие прогнозы, не говоря уже о том, какова сравнительная ценность разнообразных способов получения подобной информации. Социологическая мозаика: серьезная, забавная, поэтическая. К 45-летию Института социологии РАН. М.: Альфа-М, 2013. 208 с. В книге известных российских социологов А.В. Дмитриева, В.Н. Иванова, Ж.Т. Тощенко – членовкорреспондентов РАН, лауреатов премии РАН им. М.М. Ковалевского (за выдающиеся работы в области социологической науки) – в полной мере демонстрируются новые проблемы: 185
  • 186. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ – социальной жизни (где отчетливо и наглядно проявило себя противоречие между традиционным течением жизни и новыми тенденциями, которые стремительно врывались в жизнь общества и человека. В этих условиях не мог не сложиться такой феномен, как парадоксальное восприятие и отношение к происходящим в государстве и обществе процессам. Парадоксальный человек стал не исключением, а широко распространенной, а нередко и господствующей формой сознания и поведения людей); – нюансы межличностных отношений (созрел и мощно заявил о себе кентавризм, проявивший себя в таких явлениях и процессах, как совмещение несовместимого, сочетание несочетаемого. Это не прежние мифологические сказания и образы. Это реально существующие феномены, которые получили значительное распространение в кардинально меняющейся общественной жизни. Начали множиться и расти в своем объеме уникальные явления – прокурор или милиционер (полицейский) и одновременно организатор банды насильников и убийц, информационные киллеры, воры-генералы, врачи, наживающиеся на горе и болезнях пациентов, и т.д. и т.п.); – лирический взгляд на окружающее, что открывает читателям много нового и необычного (в общественную жизнь ворвались мистические, фантомные личности – от мага и целителя Кашпировского и Чумака с «заряженной водой» до свалившегося «беса» в виде Березовского, «фокусника» Мавроди, мутанта – вроде бывшего секретаря и члена Политбюро ЦК КПСС А.Н. Яковлева, прорицательницы Джуны и еще массы подобных персонажей). Распространение имитации в виде появления «мыльных пузырей», в виде изменения часовых поясов и отмены зимнего времени, колоссальной коррупции под маской заботы о деле. Появились и реализовались такие процессы, как приватизация, обогатившие небольшую группу людей, стоящих у власти или прислонившихся к ней, или залоговые аукционы, приведшие к разграблению государственной собственности и формированию семибанкирщины. Такая ситуация породила явления, которые оказали исключительнейшее воздействие на общественную жизнь России, – явления парадоксальности, кентавризма, фантомности и манкуртизма. Авторы посвятили книгу юбилею Института социологии РАН, и уместно напомнить, что ими сделано немало для становления и развития отечественной социологии и Института социологии. 186
  • 187. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ АВТОРСКИЙ КОЛЛЕКТИВ Барков Федор Александрович – кандидат социологических наук, старший преподаватель кафедры социологии, политологии и права ИППК ЮФУ, заведующий сектором методологии эмпирических социологических и маркетинговых исследований ЮРФИС РАН. Бранский Владимир Павлович – доктор философских наук, профессор кафедры философии науки Санкт-Петербургского государственного университета. Волков Юрий Григорьевич – доктор философских наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, директор ИППК ЮФУ, заведующий кафедрой социологии, политологии и права ИППК ЮФУ. Герасимов Георгий Иванович – доктор философских наук, профессор кафедры социологии, политологии и права ИППК ЮФУ. Имгрунт Иван Иванович – кандидат биологических наук, соискатель ЮФУ. Комиссаров Сергей Николаевич – доктор философских наук, профессор, руководитель центра по связям с общественностью и средствами массовой информации Института социологии РАН. Курбатов Владимир Иванович – доктор философских наук, профессор кафедры гуманитарных дисциплин филиала Московского государственного университета технологий и управления им. К.Г. Разумовского в г. Ростове-на-Дону. Магамадов Супьян Султанович – кандидат исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории мировой культуры и музееведения Чеченского государственного университета, директор Института гуманитарных исследований Академии наук Чеченской Республики. Матяш Тамара Петровна – доктор философских наук, профессор кафедры философии религии и религиоведения ЮФУ. Овечко Елена Андреевна – аспирантка ИППК ЮФУ. Оганян Карина Каджиковна – кандидат социологических наук, доцент кафедры социологии Санкт-Петербургского государственного экономического университета. Оганян Каджик Мартиросович – доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой социологии Санкт-Петербургского государственного экономического университета. Понеделков Александр Васильевич – доктор политических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, заместитель директора Южно-Российского института Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации. Посухова Оксана Юрьевна – кандидат социологических наук, доцент кафедры теоретической и прикладной регионалистики ИППК ЮФУ. 187
  • 188. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ Скорик Александр Павлович – доктор философских наук, доктор исторических наук, заведующий кафедрой теории государства и права и отечественной истории, директор НИИ истории казачества и развития казачьих регионов Южно-Российского государственного политехнического университета (НПИ) имени М.И. Платова. Сериков Антон Владимирович – кандидат социологических наук, доцент, заведующий отделением «Регионоведение» ИППК ЮФУ, заведующий сектором социологии конфликта ЮРФИС РАН. Силантьева Маргарита Вениаминовна – доктор философских наук, профессор кафедры философии Московского государственного института международных отношений (университета) Министерства иностранных дел РФ. Старостин Александр Михайлович – доктор политических наук, профессор, заместитель директора Южно-Российского института Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации. Хунагов Рашид Думаличевич – доктор социологических наук, профессор, ректор Адыгейского государственного университета. Черноус Виктор Владимирович – кандидат политических наук, профессор кафедры теоретической и прикладной регионалистики ИППК ЮФУ, заместитель директора по науке ИППК ЮФУ, заведующий cектором политологии и политической социологии ЮРФИС РАН. Швец Лариса Георгиевна – доктор политических наук, профессор кафедры государственного и муниципального управления ЮжноРоссийского института Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации. 188
  • 189. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ THE COLLECTIVE OF AUTHORS Barkov Feodor A. – Candidate of Sociological Sciences, Senior Lecture of Social, Political and Law Sciences Department of Institute of Professional Development in the Area of Social Sciences of Southern Federal University, Head of Sector of Methodology of Empirical Sociological and Marketing Researches of South Russian Branch of Institute of sociology of Russian Academy of Sciences. Branskij Vladimir P. – Doctor of Philosophical Sciences, Professor of Department of Philosophy of Science of Sankt-Petersburg State University. Volkov Jury G. – Doctor of Philosophical Sciences, Professor, Honored Worker of Science of Russian Federation, Director and Head of Social, Political and Law Sciences Department of Institute of Professional Development in the Area of Social Sciences of Southern Federal University. Gerasimov Georgiy I. – Doctor of Philosophical Sciences, Professor of Social, Political and Law Sciences Department of Institute of Professional Development in the Area of Social Sciences of Southern Federal University. Imgrunt Ivan I. – Candidate of Biological Sciences, Researcher of Southern Federal University. Komissarov Sergei N. – Doctor of Philosophical Sciences, Professor, Head of Center of Public Relations and Media Institute of Sociology of Russian Academy of Sciences. Kurbatov Vladimir I. – Doctor of Philosophical Sciences, Professor of Humanities Science Department of Branch of Razumovsky Moscow State University of Technology and Management in Rostov-on-Don. Magamadov Supyan S. – Candidate of Historical Sciences, Professor, Head of Department of World`s Culture History and Museology of Chechen State University, Director of Institute for Human Studies of the Academy of Science of the Chechen Republic. Matyash Tamara P. – Doctor of Philosophical Sciences, Professor of Department of Philosophy of Religion and Religious of Southern Federal University. Ovechko Elena A. – Post-graduate Student of Institute of Professional Development in the Area of Social Sciences of Southern Federal University. Oganyan Karina K. – Сandidate of Sociological Sciences, Associate Professor of Department of Sociology of Sankt-Petersburg State Economic University. Oganyan Kadzhik M. – Doctor of Philosophical Sciences, Professor, Head of Department of Sociology of Sankt-Petersburg State Economic University. Ponedelkov Alexander V. – Doctor of Political Sciences, Professor, Honored Worker of Science of Russian Federation, Deputy Director of the 189
  • 190. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ South-Russian Institute of the Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration. Posuhova Okana Y. – Candidate of Social Sociological Sciences, Associate Professor of Department of Theoretical and Applied Regionalistik of Institute of Professional Development in the Area of Social Sciences of Southern Federal University. Skoryk Alexander P. – Doctor of Philosophy Sciences, Doctor of Historical Sciences, Рrofessor, Head of Departament of Theory of State and Law and National History, Director of Institute of History of Cossacks and Cossack Regions of Platov South-Russian State Polytechnical University (NPI). Serikov Anton V. – Candidate of Sociological Sciences, Associate Professor, Managing of branch of Regionalistik of Institute of Professional Development in the Area of Social Sciences of Southern Federal University, Head of Sector of Sociology of Conflict of South Russian Branch of Institute of sociology of Russian Academy of Sciences. Silantieva Margarita V. – Doctor of Philosophical Sciences, Professor of Department of Philosophy of Moscow State Institute of International Relations (University) of the Ministry of Foreign Affairs. Starostin Alexander M. – Doctor of Political Sciences, Professor, Deputy Director of the South-Russian Institute of the Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration. Hunagov Rashid D. – Doctor of Sociological Sciences, Professor, Rector of Adyghe State University. Chernous Victor V. – Candidate of Political Sciences, Professor of Department of Theoretical and Applied Regionalistik and Deputy Director of Institute of Professional Development in the Area of Social Sciences of Southern Federal University, Head of Sector of Political Science and Political Sociology of South Russian Branch of Institute of sociology of Russian Academy of Sciences. Shvets Larissa G. – Doctor of Political Sciences, Professor of Department of State and Municipal Management of South-Russian Institute of the Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration. 190
  • 191. ГУМАНИТАРИЙ ЮГА РОССИИ ПРАВИЛА ДЛЯ АВТОРОВ 1. Содержание рукописи должно соответствовать тематике журнала. К публикации принимаются работы, ранее нигде не опубликованные. Представляя в